Досье на бога

Быть сильнейшим означает нести ответственность. И вот что я вам скажу: это паршивая работа. Не в том смысле, что я не справляюсь. Я справляюсь. Всегда. На то я и Сатору Годжо, величайшее чудо современной магии, ходячее оружие массового поражения, человек, способный стереть с лица земли небольшой город, если ему надоест архитектура. Проблема не в том, что я не могу защитить тех, кого должен. Проблема в том, что их слишком много. И они не слушаются. Это началось в субботу, когда суббота не должна была быть чем-то, кроме как поводом подольше поваляться в постели. Я проснулся в шесть утра от воя сирены. Не той, что предупреждает о пожарах или землетрясениях, а той, что встроена в барьер Токийской школы магии. Низкий, утробный гул, от которого зудит в костях. Он звучал всего дважды за всё время моей работы здесь. И каждый раз означал одно и то же: на нас напали. Я оделся за тридцать секунд и вылетел в коридор, даже не застегнув форму до конца. Повязка — на глаза, техника — на кончики пальцев, мысли — в единый стальной жгут. Шесть Глаз уже работали на полную, сканируя пространство за пределами школы. Картина была дерьмовая. Пять — нет, шесть проклятий первого уровня в непосредственной близости от главного входа. Не меньше десятка второго и третьего уровней дальше. И — что самое поганое — контуры барьера мерцали, как неисправная люминесцентная лампа. Кто-то ослабил его. Не снаружи — изнутри. Предатель или диверсант, и не время гадать, кто именно. В коридоре уже носились студенты — полусонные, перепуганные, натягивающие форму на бегу. Я поймал за плечо Мегуми. — Старших студентов — на периметр. Младших — в убежище. Немедленно. — Понял, — кивнул он и исчез до того, как я договорил. Юдзи пробежал мимо, на ходу сжимая и разжимая кулаки. — Годжо-сан, что происходит?! — Учебная тревога, — бросил я, даже не замедляясь. — Только взаправду. Слушайся Мегуми, и чтобы без геройства. — Но... — Без. Геройства. Он кивнул с несчастным лицом, и я знал, что он всё равно полезет в драку при первой же возможности. Но сейчас у меня не было времени на воспитательные беседы. Я вылетел через главный вход и сразу оценил масштаб. Перед воротами, которые уже дымились от разъедающего их проклятого тумана, стояла тварь ростом с трёхэтажный дом. Формы почти человеческой, но деформированной, с тысячью ртов по всему телу — каждый рот что-то беззвучно шептал, и от этого беззвучного шёпота у нормального человека поехала бы крыша. У меня просто зазвенело в ушах. — Гостей не ждали, — сказал я, подходя ближе. — И подарков не принесли. Невежливо. Тварь повернула ко мне все свои рты разом. Это было мерзко. — С а т о р у Г о д ж о, — произнесли они хором тысячей голосов. — С и л ь н е й ш и й. — Он самый, — согласился я. — Прошу автографы не брать, времени мало. Я активировал технику. Красный свет сорвался с кончиков пальцев и прошил тварь насквозь, как раскалённая игла масло. Проклятие взвыло и начало оседать, но за ним уже двигались следующие. И следующие. И следующие. Это была не случайная атака. Это было скоординированное нападение, рассчитанное на то, чтобы пробить барьер, рассредоточить силы и ударить по самому уязвимому месту школы — по студентам. Я врубался в гущу проклятий, выжигая их одно за другим, и параллельно отслеживал общую картину. Мегуми держал западный фланг вместе с Пандой и Инумаки. Юта страховал восточную часть. Маки и Нобара эвакуировали младших. А где-то там, в хаосе сражения, должна была находиться Рей. И она должна была быть в убежище вместе со всеми небоевыми сотрудниками. Потому что я приказал. Чётко и ясно. Я отправил ей сообщение ещё на бегу: «В убежище. Сейчас же. Это не обсуждается». Я не проверял, прочитала ли она его. Я был занят тем, что сдерживал орду, способную сожрать половину Токио, если бы не моё присутствие. А потом я услышал крик. Не крик страха — такой я слышал сотни раз на поле боя, и он не вызывал ничего, кроме холодного расчёта. Другой крик. Командный, резкий, с теми самыми британскими нотками, которые я привык слышать в коридорах школы, но не на поле боя. Я обернулся, выжигая очередную тварь почти не глядя, и увидел Рей. Она стояла перед группой младших студентов — тех самых, кого, по идее, уже должны были эвакуировать в убежище. Кажется, эвакуацию прервали. Кажется, кто-то не успел. Кажется, всё пошло не по плану, и это меня просто взбесило. А она стояла перед ними с прямой спиной, в своём дурацком деловом костюме, с юбкой до колена, которая никак не предназначалась для битвы, и держала руки перед собой, сцепив пальцы в какую-то сложную фигуру. Западный жест. Западная техника. Я узнал её, хотя видел подобное всего пару раз в жизни. Щитовая магия. Редкая, древняя, требующая огромной концентрации и строгого контроля. В Японии такую не использовали — у нас были другие традиции, другие подходы, другие заклинания. Но Лондонская Гильдия славилась именно этим: структурированной, математически выверенной защитной магией, больше похожей на архитектуру, чем на бой. Рей построила барьер из воздуха и света. Тонкий, полупрозрачный, он дрожал под ударами двух проклятий второго уровня, но держался. Она стояла, расставив ноги, вцепившись пальцами в невидимую конструкцию, и её лицо было абсолютно спокойным. Таким же спокойным, как когда она говорила мне «заявка отклонена». Таким же спокойным, как когда составляла чёртов график моих похождений. Только теперь это спокойствие было направлено не на то, чтобы свести меня с ума. Оно спасало жизни. И тут я увидел третью тварь. Она обошла их с фланга — быстрая, почти незаметная на фоне общей каши. Я видел её боковым зрением — Шесть Глаз всегда видят больше, чем нужно, — и в тот же миг понял, что не успеваю. Расстояние, траектория, скорость: я мог выжечь её издалека, но тогда задел бы кого-то из студентов. Я мог рвануть туда рывком, но на долю секунды опоздал бы. Решение созрело быстрее мысли. Я метнул в тварь волну разреженного пространства — не убить, отбросить, замедлить. Хватило. Тварь врезалась в остатки стены, закричала всеми своими ртами и поползла дальше, но уже раненная. Я добил её с двух шагов, пробив насквозь Красным. И в этот момент краем глаза увидел, как Рей падает. Не упала. Падает. Медленно, как в плохом кино — ноги подкашиваются, плечо заливает красным, и по её безупречной белой блузке расползается пятно. Одна из тварей всё-таки пробила её щит. Не до конца, но достаточно, чтобы задеть. Краем когтя или щупальцем — не знаю, да и неважно. Важен был только алый цвет, который растекался по белой ткани, и то, как она оседает, всё ещё пытаясь удержать невидимый барьер перед перепуганными детьми. Во мне что-то перещёлкнуло. Я не помню, что именно произошло в следующие десять секунд. Если бы меня попросили восстановить хронологию — я бы не смог. Помню только, что пространство вокруг сжалось и развернулось, что воздух загудел от перегрузки, что все проклятия в радиусе ста метров просто перестали существовать. Не были убиты, не рассеялись. Перестали существовать. Я задействовал технику на уровне, который редко использую при свидетелях, — потому что это было избыточно, разрушительно и, честно говоря, немного пугающе даже для меня самого. Когда поле перед школой очистилось полностью, я уже стоял в десяти метрах от Рей. И вокруг не было ни одной твари. Вообще. Только выжженная, дымящаяся земля, осколки каких-то конструкций и тишина — глубокая, звенящая тишина, которая наступает после того, как всё закончилось. Я нашёл её у стены главного здания. Она сидела, прижавшись спиной к камню, и зажимала ладонью плечо. Кровь просачивалась сквозь пальцы — тёмная, почти чёрная в утреннем свете. Лицо бледное до серости. Но взгляд — всё тот же, зелёный, ледяной, с янтарными крапинками — был ясным. И злым. Очень злым. — Ты, — выдохнул я, подходя. У меня дрожали руки. Не от усталости — от ярости. Самой чистой, самой концентрированной ярости, какую я испытывал за последние... даже не помню, за сколько лет. — Ты совсем спятила? — Мой голос прозвучал громче, чем требовалось. Громче, чем я планировал. — Что ты здесь делаешь?! Я же приказал тебе сидеть в убежище! Что, блять, непонятного в слове «убежище»?! Она подняла голову и посмотрела на меня. И в этом взгляде не было ни страха, ни раскаяния, ни даже смущения. Только та же непробиваемая, бесящая уверенность. — Убежище не было безопасным, — произнесла она, и её голос звучал удивительно ровно для человека, который только что потерял, судя по количеству крови, не меньше полулитра. — Туда прорвались. Я не могла оставить их. — Могла! — Я навис над ней, сжимая кулаки. — Должна была! Ты не боевой маг. Ты не обучена для полевых операций. Ты ассистент. Ты работаешь с бумажками. Ты не должна лезть под удар, когда я, мать твою, приказал тебе сидеть в безопасности! — Я была обучена в Лондонской Гильдии, — отчеканила она, и её подбородок упрямо вздёрнулся. — Я могу держать базовый щит лучше, чем любой из ваших администраторов. И в тот момент я была нужна там. Студенты... — Студенты — моя забота! — прорычал я. — Моя! А ты — моя забота, и если ты не заметила, то я категорически против того, чтобы ты превращалась в фарш на моих глазах! Я замолчал. Потому что последняя фраза вырвалась сама собой, и я понял, что сказал на полслова больше, чем собирался. Рей тоже это поняла. Её глаза чуть расширились — на волосок, но я заметил. И я увидел, как она быстро отвела взгляд. — Я ваш ассистент, — произнесла она тише, — а не фарфоровая кукла, Годжо-сан. Я могу принимать решения. — Ты приняла идиотское решение. — Я приняла правильное решение. — Ты чуть не умерла! — Но не умерла же. Я выдохнул сквозь сжатые зубы. Хотелось орать. Хотелось схватить её за плечи и встряхнуть так, чтобы из неё вылетела вся эта чопорная британская самоуверенность. Хотелось... я не знаю, что ещё. Может быть, прижать к себе и убедиться, что она действительно жива. Так, что кости захрустят. Я не сделал ни того, ни другого. Просто наклонился, подхватил её под здоровую руку и рывком поставил на ноги. — В лазарет. Сейчас же. — Я могу идти сама. — Можешь. Но не будешь. Лазарет был забит. Младшие студенты с ушибами и царапинами, парочка преподавателей с проклятыми ранениями разной степени тяжести. Медицинский персонал носился как угорелый. Я прошагал сквозь этот хаос, таща Рей за собой, и плюхнул её на свободную кушетку в дальнем углу. — С ней — срочно, — бросил я первой попавшейся медсестре. — Годжо-сан, у нас тяжёлые... — С ней. Срочно. Медсестра посмотрела на моё лицо и, видимо, решила не спорить. Рей сидела на кушетке, выпрямив спину, хотя по её лицу текли капли пота от боли. Блузка на плече была разорвана в клочья, под ней виднелась рваная рана — не глубокая, к счастью, но длинная, от ключицы до плеча. Кровь уже начала сворачиваться, но всё равно сочилась, пропитывая ткань. — Снимите блузку, — сказала медсестра. Рей помедлила. Бросила быстрый взгляд на меня. — Я отвернусь, — сказал я. — Не надо, — неожиданно ответила она. — Вы уже видели достаточно крови. Можете помочь. Я моргнул. Это было... неожиданно. Не в её стиле — просить о помощи. Тем более у меня. Но я кивнул и взял из рук медсестры бинты, антисептик и зажим. — Справлюсь, — сказал я. — Идите к остальным. Медсестра явно хотела возразить, но потом увидела, как я смотрю на неё — и передумала. Исчезла за занавеской. Мы остались вдвоём. Рей расстегнула блузку медленно, морщась от боли при каждом движении. Я помог ей стянуть ткань с раненого плеча, стараясь не смотреть... ну, не смотреть куда не надо. Хотя это было сложно. Очень сложно. Потому что под изорванной, окровавленной блузкой обнаружилось тело, которое не имело права существовать в моём кабинете четыре дня в неделю и сводить меня с ума своей надменной улыбочкой. Изящные ключицы. Ровный загар без следов купальника. Маленькая родинка у основания шеи, которую я раньше не видел, потому что она всегда была скрыта под воротником. И грудь в простом чёрном бюстгальтере, который не выглядел как чёртово элитное бельё, что я заказывал ей в насмешку. Я сосредоточился на ране. Обработал антисептиком — она даже не зашипела, только мышцы на плече напряглись. Потом начал накладывать повязку, оборачивая бинт вокруг плеча и предплечья. Мои пальцы скользили по её коже. Горячей, гладкой, с проступающей испариной — то ли от боли, то ли от пережитого страха. Я задерживался на секунду дольше, чем нужно. На изгибе плеча. На впадине у ключицы. На тонкой жилке, пульсирующей у основания шеи. Она не отстранилась. Я повернул бинт, как учили, закрепляя край. Мои костяшки прошлись по её лопатке — лёгкое, почти незаметное прикосновение. Она могла бы не заметить. Но она заметила. Я понял это по тому, как изменилось её дыхание — стало чуть короче, чуть поверхностнее, словно она пыталась дышать неглубоко и не выдать себя. — Больно? — спросил я, хотя знал ответ. — Терпимо, — ответила она. Я закончил перевязку. Но ладонь всё ещё лежала на её плече. Тёплая. Тяжёлая. Я чувствовал, как под моими пальцами бежит пульс. Частый, неровный. — Зачем вы это сделали? — спросил я тихо. Уже без ярости. Просто тихо. Она молчала. Я видел, как она подбирает слова — те самые, правильные, выверенные, которые всегда держала наготове. — Это моя работа, — сказала она наконец. — Ваша работа — бумажки. Бланки. Отчёты. Графики. Ваша работа — сидеть в кабинете, а не закрывать собой студентов от проклятий первого уровня. — Моя работа — обеспечивать безопасность школы. — Она повернула голову и посмотрела мне прямо в глаза. — И если для этого нужно построить щит, я построю щит. Это не героизм. Это функциональная необходимость. Я усмехнулся. Горько, криво, вымученно. — Функциональная необходимость. Ну конечно. С вами когда-нибудь бывает по-другому? Без протоколов, без регламентов, без чёртовой функциональной необходимости? Она опустила взгляд. И на долю секунды — на одно микроскопическое мгновение — я увидел в её глазах что-то другое. Не лёд. Не броню. Уязвимость. Страх. Тот самый страх, который она прятала за всеми своими протоколами и графиками. — Бывает, — прошептала она. — Иногда бывает по-другому. Я не спросил, что она имеет в виду. Потому что знал — если спрошу, она снова закроется. Снова наденет свою безупречную маску и ответит что-нибудь про анализ рисков. Вместо этого я просто сидел рядом, чувствуя тепло её кожи под своей ладонью. Потом она заговорила снова. — Я видела, что вы сделали. — Её голос звучал почти ровно, но я слышал под ним дрожь. — После того, как меня задело. То, что вы сделали с теми тварями. Я никогда не видела ничего подобного. — Ну, я же сильнейший, — попытался отшутиться я, но шутка вышла плоской. — Иногда полезно напомнить себе и окружающим. — Вы сделали это из-за меня, — сказала она. И это был не вопрос. Утверждение. — Вы потеряли контроль, потому что увидели, что меня ранили. Я не ответил. Потому что ответ был очевиден. Она выдохнула — долгим, чуть дрожащим выдохом. — Это непрофессионально, Годжо-сан. — Я знаю. — И глупо. — Знаю. — И абсолютно неэффективно с точки зрения распределения ресурсов. Я рассмеялся. Искренне, открыто — впервые за этот безумный день. — Вы невыносимы, — сказал я. — Даже когда вас штопают, вы продолжаете читать мне лекции об эффективности. — Кто-то же должен, — отозвалась она, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то, очень отдалённо напоминающее нежность. Моя ладонь всё ещё лежала на её плече. Я медленно убрал руку — и сразу почувствовал холод. Пустоту на том месте, где только что была её кожа. Она, кажется, почувствовала то же самое, потому что чуть повела плечом, словно её обдало сквозняком. — Я принесу вам чистую одежду, — сказал я, поднимаясь. — В этой вы весь лазарет перепачкаете. — Спасибо, — тихо ответила она. И добавила, уже в спину: — И Годжо-сан... спасибо. За то, что спасли их. И меня. Я не обернулся. Просто кивнул и вышел. Пока шёл по коридору, смотрел на свою правую ладонь. Ту самую, которая только что лежала на её плече. На кончиках пальцев всё ещё оставался запах цитруса и антисептика, и что-то ещё — тёплое, живое, опасное. Сегодня что-то изменилось. Я чувствовал это кожей, костями, каждой чёртовой клеткой своего тела. Та грань, на которой мы балансировали последние недели — грань между ненавистью и чем-то другим, — стала ещё тоньше. И в какой-то момент, когда она сидела передо мной с окровавленным плечом и смотрела мне в глаза почти с благодарностью, эта грань почти исчезла. Почти. Я вошёл в её кабинет — тот самый, бывшую кладовку, которую она превратила в стерильный офис. Нашёл сменную блузку в шкафчике (разумеется, идеально выглаженную), взял и пошёл обратно. По дороге встретил Идзичи, который нёсся мне навстречу с выражением вселенского ужаса на лице. — Годжо-сан! Асато-сан, она... — Жива, — коротко ответил я. — В лазарете. Ей нужен покой. — Слава бо... то есть, хорошо. Очень хорошо. — Он перевёл дух. — А вы... вы в порядке? — В абсолютном, — бросил я, хотя внутри меня всё ещё колотилась та нерастраченная ярость, что вырвалась наружу десять минут назад. — Проследи, чтобы к вечеру барьер восстановили полностью. И найди мне того, кто ослабил его изнутри. Кто бы это ни был. — Будет сделано. Я продолжил путь. И пока шагал, в голове крутилась одна мысль: она не отстранилась. Когда я перевязывал её, когда мои пальцы задерживались на её коже чуть дольше нужного, она не отстранилась. Не отдёрнулась. Не съязвила про неуместный физический контакт. Просто сидела и смотрела, и дышала чуть чаще обычного. В лазарете её уже переселили за занавеску — дали койку у окна, подальше от остальных. Я отдёрнул ткань и положил блузку на стул. — Одевайтесь, — сказал я. — Я подожду снаружи. — Годжо-сан. — Она остановила меня, когда я уже взялся за край занавески. — Что? — Я не хочу, чтобы это повторилось. Я обернулся. — Что именно? Нападение? — Нет. — Она смотрела мне прямо в глаза, и её взгляд был серьёзным, почти мрачным. — То, что было до того, как вы меня перевязали. То, что было, когда вы орали на меня. Вы потеряли контроль. Вы сказали, что я ваша забота. Вы не должны так думать. Я прислонился плечом к дверному косяку. — Почему? — Потому что это мешает вам работать. — Её голос дрогнул. — Вы сильнейший маг. Вы не можете позволить себе роскошь привязываться к кому-то. Люди... они умирают. Я могла умереть сегодня. И если бы это произошло, а вы были бы... привязаны... это сломало бы вас. — Откуда вы знаете? — тихо спросил я. Она опустила глаза. Молчание длилось долго. Слишком долго. — Потому что я однажды уже видела, как это ломает человека, — произнесла она наконец. — И я не хочу увидеть это снова. Я не спросил, кого именно она имела в виду. Может быть, отца. Может быть, кого-то ещё. Но я понял: она говорит не обо мне. Она говорит о себе. О том, что тоже не хочет привязываться. О том, что боится этого не меньше, чем я. — Слишком поздно, кажется, — пробормотл я, даже не думая. Она подняла глаза — и в них мелькнуло что-то тёмное. Не страх. Скорее, признание. Молчаливое, невысказанное признание, что она тоже это чувствует. Тоже балансирует на той же грани. Я отпустил занавеску и вышел. И пока шёл по коридору, чувствовал на коже её взгляд — такой же горячий, как кровь, которую я смывал с пальцев. Вечером, когда суматоха улеглась и школа начала возвращаться к подобию нормальной жизни, я зашёл к ней ещё раз. Она сидела на койке, уже в чистой блузке, с перевязанным плечом и чашкой остывшего чая в руках. Выглядела уставшей, но живой. Определённо живой. — Как плечо? — спросил я, садясь на стул рядом. — Болит, — честно ответила она. — Но Шоко сказала, что к понедельнику заживёт. Никаких осложнений. — Шоко? — Я удивлённо поднял бровь. — С каких пор вы с ней на «ты»? — С сегодняшнего дня. — Рей сделала глоток чая. — Она сказала, что любой, кто осмеливается орать на Сатору Годжо, заслуживает уважения. Я фыркнул. — Вообще-то это я на вас орал. А не вы на меня. — Подробности. — Она помахала рукой. И вдруг, без всякого перехода, добавила: — Я слышала, что вы ищете предателя. Того, кто ослабил барьер. — Да. — Я мгновенно стал серьёзным. — А что? — Я проверила логи доступа, пока сидела здесь. — Она кивнула на свой планшет, который кто-то (наверняка Идзичи, по её указке) принёс ей в лазарет. — За два часа до нападения в систему контроля барьера входили с уровнем допуска, который есть только у пяти человек в школе. Двое из них сейчас в Киото. Остаётся трое. Я сузила круг. — Вы... — Я потряс головой. — Вас ранили два часа назад. Вы потеряли кучу крови. И вместо того чтобы отдыхать, вы ищете предателя? — Это моя работа, Годжо-сан. — Она слабо улыбнулась. — Или вы забыли? Я смотрел на неё, и в груди разливалось что-то тёплое и тягучее, как патока. Ничего общего с той яростной, дикой злостью, что кипела во мне утром. И ничего общего с тем холодным напряжением, что искрило между нами последние недели. Что-то другое. Что-то новое. — Вы невыносимы, — повторил я. Но на этот раз это прозвучало почти как комплимент. — Вы тоже, — ответила она. И спрятала улыбку за краем чашки. Я просидел с ней до темноты. Мы почти не разговаривали — просто находились в одном пространстве, слушая, как за окнами восстанавливают барьер, как стихает суета в коридорах, как школа медленно возвращается к жизни. Когда я встал уходить, она окликнула меня в дверях. — Годжо-сан. — Да? — В понедельник у нас совещание в девять утра. Я верну вам бланки по миссии в Киото. Не опаздывайте. Я рассмеялся — и смех этот прозвучал легче, чем все мои смешки за последний месяц. — В понедельник, в девять, — подтвердил я. — Я даже принесу кофе. — Никакого сахара, — напомнила она. — Разумеется. Вы же не сладкая. Она улыбнулась. По-настоящему. Впервые с тех пор, как появилась в моей жизни. И в этот момент я понял: мы перешли черту. И обратной дороги нет.