Синдром прошлого

Ночь в Токио казалась выжженной изнутри. Не шумной, как обычно, не живой — а будто выдохшейся. Воздух висел тяжёлый, влажный, лип к коже. Фонари светили тускло, оставляя между собой провалы темноты, в которых могло спрятаться что угодно. Сугуру Гето шёл медленно, не торопясь. После миссий он всегда немного «запаздывал» относительно реальности. Мир вокруг казался слишком обычным после того, что он только что видел. Люди, машины, витрины — всё это выглядело как декорация, за которой скрывается что-то куда более уродливое. Он устал. Не столько физически — к этому он привык — сколько внутри. От необходимости постоянно быть собранным. От чужих страхов, которые приходилось буквально пропускать через себя. Он уже почти прошёл мимо парка, когда заметил её. Сначала — просто силуэт. Потом — детали. Девушка сидела на скамейке под фонарём. Свет падал сверху, делая её лицо слишком бледным, почти фарфоровым. Волосы аккуратно уложены. Одежда — дорогая, пусть и немного помятая, как будто она провела в ней весь день. Она не выглядела как человек, который должен быть здесь. И уж точно не в такое время. Гето остановился не сразу. Сделал ещё пару шагов, будто давая себе шанс проигнорировать. Но что-то внутри неприятно кольнуло — ощущение несоответствия. Он обернулся. Она не двигалась. Сидела ровно, с идеально выпрямленной спиной, словно всё ещё находилась под чьим-то пристальным взглядом. Руки лежали на коленях — правильно, как учили. Но пальцы были сжаты слишком сильно, до дрожи. Он подошёл ближе. — Ты потерялась? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без давления. Она подняла на него глаза. И в этот момент он понял, что ошибся. Она не выглядела испуганной. Не выглядела растерянной. В её взгляде не было почти ничего. — Нет, — спокойно ответила она, — Я жду. Голос ровный. Слишком ровный. — Кого? — спросил Гето, слегка нахмурившись. Она не ответила сразу. Секунда, две — будто она перебирала варианты. — Кого угодно. Теперь это звучало уже не просто странно. — Уже поздно, — сказал он мягче. — Тебе лучше… — Переспи со мной. Слова не ударили. Они… легли. Тихо. Спокойно. Без интонации. И от этого стали только тяжелее. Гето замер, глядя на неё. Он ожидал чего угодно — слёз, просьбы о помощи, даже агрессии. Но не этого. — Что?.. Она слегка склонила голову, будто удивлённая, что его нужно убеждать. — Я могу заплатить. Теперь он видел больше. Её плечи были напряжены. Спина всё ещё прямая — до боли выпрямленная. Как будто если она позволит себе хоть немного расслабиться, то развалится. — Я не беру деньги, — тихо сказал он. Это было правдой. Но не основной причиной. Она улыбнулась. Едва заметно. Не губами — скорее привычкой. — Тогда бесплатно. Пауза затянулась. Гето смотрел на неё, и чем дольше смотрел, тем отчётливее понимал: это не предложение. Это… действие, которое она уже решила совершить. Он провёл рукой по волосам, пытаясь собрать мысли. — Ты понимаешь, о чём говоришь? — Да. Она встала. Движение было слишком резким для человека, который до этого сидел неподвижно. Как если бы внутри неё всё это время накапливалось напряжение. Она подошла ближе. И теперь он заметил ещё одну деталь — её дыхание было сбитым. Почти незаметно, но всё же. — Мне нужно это сегодня, — сказала она, чётко смотря на него. И только теперь в её голосе появилась трещина. Маленькая. Но настоящая. — Почему? — спросил он тише. Она закрыла глаза. Всего на секунду. Но в этой секунде что-то изменилось. Когда она снова посмотрела на него, пустоты стало меньше. Там появилось отчаяние. — Потому что завтра будет поздно, — почти шепотом ответила, и отвернулась. Он не знал всей истории. Но понял главное. Это не про желание. Не про него. Это про выбор, который у неё пытаются отобрать. И про попытку успеть сделать хоть что-то самой. Гето не считал себя хорошим человеком. Он не стремился спасать. Но уйти сейчас — означало бы оставить её в этом состоянии. Одну. Он выдохнул. — Ладно.

***

Дом семьи Ятаки всегда казался Азуми слишком правильным, почти стерильным — не в смысле чистоты, а в смысле отсутствия всего лишнего, всего живого, что нельзя проконтролировать или заранее предсказать. Тишина здесь была не естественной, а выученной: слуги двигались бесшумно, двери закрывались мягко, голоса звучали приглушённо, будто каждый звук проходил через невидимый фильтр. Даже свет казался ровным и спокойным, без резких теней, как будто и он подчинялся правилам этого дома. Азуми Ятаки с детства жила в этой системе координат, где любое отклонение воспринималось не как ошибка, а как угроза, и потому она научилась быть идеальной не из желания, а из необходимости — держать спину прямо, говорить ровно, смотреть спокойно, не задавать лишних вопросов и, главное, никогда не выходить за пределы отведённой ей роли. В тот вечер она сидела в гостиной так же, как сидела сотни раз до этого: аккуратно, с прямой спиной, сложив руки на коленях, не касаясь спинки кресла, словно даже расслабление могло показаться слабостью. Перед ней стояла чашка чая, уже давно остывшего, но она не притрагивалась к ней, потому что сейчас это было не важно. Важно было только ожидание. Часы на стене отсчитывали секунды, и этот звук, обычно почти незаметный, сегодня почему-то становился навязчивым, словно каждое тиканье напоминало о том, что что-то должно произойти, и это «что-то» уже решено без её участия. Она знала, что разговор будет, чувствовала это по едва заметным изменениям в поведении матери, по тому, как слуги избегали смотреть ей в глаза, по тому, как отец задержался в кабинете дольше обычного. В этом доме решения никогда не возникали внезапно — они готовились заранее, оформлялись в тишине и подавались как неизбежность. Когда в дверях появилась Ацуко Ятаки, Азуми уже стояла, хотя не помнила, как именно поднялась; тело само отреагировало на знакомый голос, на интонацию, в которой не было ни тепла, ни холодности — только отточенная нейтральность. Мать выглядела безупречно, как всегда, и в этой безупречности было что-то пугающее: ни одной лишней складки на одежде, ни одного выбившегося волоска, ни одного намёка на усталость или сомнение. За ней вошёл Тадао Ятаки, и его присутствие сразу заполнило комнату, хотя он не сделал ничего особенного — просто сел напротив, положив руки на подлокотники кресла. Он не любил повторять, не любил объяснять, и потому каждое его слово обычно означало уже принятое решение. Азуми опустилась обратно на своё место только после короткого «сядь», и пауза, которая последовала за этим, была почти осязаемой. В их семье молчание никогда не было пустым — оно подготавливало, выстраивало рамку, в которую потом укладывались слова. «Завтра тебе исполняется восемнадцать», — начал Тадао, и она кивнула, потому что от неё ждали именно этого: подтверждения, что она понимает, где находится и какую роль играет в происходящем. «Мы приняли решение относительно твоего будущего», — продолжил он, и в этой формулировке не было места для диалога; это не было предложением, не было обсуждением — это было объявление. Когда прозвучало «ты выйдешь замуж», внутри неё что-то сдвинулось, едва заметно, почти бесшумно, как трещина под гладкой поверхностью, которую пока ещё никто не видит. Имя будущего мужа — Кагэяма — не вызвало у неё никаких эмоций сразу, но то, как мать аккуратно добавила про «человека с влиянием» и «укрепление положения семьи», расставило акценты. Речь шла не о ней. Никогда не шла. Она была частью конструкции, элементом, который должен занять своё место в нужный момент. Когда Ацуко произнесла слова «безупречна и чиста», Азуми поняла всё окончательно, даже прежде чем мать мягко уточнила смысл. Это требование не было неожиданным — скорее, оно просто впервые было озвучено вслух, превращено из негласного правила в конкретное условие сделки. И именно в этот момент внутри неё не произошло взрыва или протеста; наоборот, всё стало слишком спокойным, слишком ясным, как будто картинка наконец сложилась в одно целое. «Да», — ответила она, и её голос звучал так, как и должен был звучать: ровно, без лишних оттенков, без колебаний, идеально. Позже, уже в своей комнате, она долго сидела перед зеркалом, не включая яркий свет, позволяя отражению оставаться чуть размытым, как будто это могло смягчить реальность. Она смотрела на себя так внимательно, как никогда раньше, будто пыталась впервые по-настоящему увидеть: аккуратные черты лица, длинные ухоженные чёрные волосы, спокойное выражение  карих глаз — всё, что так старательно формировалось годами. «Чиста», — тихо повторила она, и это слово вдруг прозвучало иначе, чем раньше, не как цель, а как ярлык, который на неё уже повесили. В этот момент ей пришла мысль, сначала почти незаметная, как случайная тень на краю сознания, но затем она стала чётче, обрела форму и вес: а что, если она сама нарушит это условие? Не случайно, не по ошибке — осознанно. Если она сделает выбор раньше, чем его сделают за неё, то это перестанет быть их решением. Эта идея не была романтичной или лёгкой; наоборот, в ней было что-то жёсткое, почти холодное, но именно это делало её реальной. Она не думала о любви или желании — только о контроле, о том, чтобы хотя бы один раз в жизни поступить не так, как предписано. Впервые её тело переставало быть частью договора и становилось чем-то, чем она может распорядиться сама. Она встала резко, почти неузнаваемо для себя, подошла к шкафу и открыла его, не перебирая тщательно варианты, как делала обычно, а просто взяла первое, что показалось удобным. Украшения она сняла механически и оставила на столе, и в этом жесте было больше смысла, чем в любом слове: она как будто откладывала прежнюю версию себя, ту, которая существовала только внутри этого дома. У двери она всё же остановилась. Мысль о том, что произойдёт дальше, была ясной: если она выйдет сейчас, она потеряет всё — имя, статус, поддержку, будущее, которое для неё уже расписали. Её семья не простит такого шага, не примет назад, не попытается понять. Она станет никем, человеком без прошлого, без защиты. Но, стоя в этой тишине, она вдруг поняла, что «никем» звучит не как угроза, а как возможность. Потому что «никем» — значит, без заранее определённой роли. Значит, впервые — свободной. Когда она вышла на улицу, холодный воздух ударил в лицо, и это ощущение было настолько резким и настоящим, что на мгновение у неё перехватило дыхание. Город жил своей жизнью, в которой никто не знал, кто она такая, никто не ждал от неё правильных слов или жестов. Она шла сначала быстро, почти убегая, потом замедлялась, оглядываясь, словно училась заново существовать вне стен дома. У неё не было плана, не было конечной точки, но была цель — успеть. Успеть сделать выбор до того, как станет поздно. Когда она села на скамейку и посмотрела на экран телефона, время показало 23:47, и эти цифры вдруг приобрели особое значение. Осталось совсем немного до момента, который разделит её жизнь на «до» и «после». Она сложила руки на коленях почти автоматически, как её учили, и это показалось ей почти ироничным: даже сейчас, на грани разрыва с прошлым, её тело продолжало воспроизводить привычные паттерны. Она тихо усмехнулась, едва слышно, и в этом звуке было больше напряжения, чем веселья. Когда часы показали 23:59, её сердце уже билось слишком быстро, и она поймала себя на мысли, что если сейчас не решится, то, возможно, не решится никогда. В полночь она закрыла глаза всего на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы внутренне перейти границу.

***

Такси двигалось сквозь редкие машины, словно через сон. Она сидела рядом, сначала слишком прямо, словно всё ещё находилась дома, под присмотром. Но постепенно эта «правильность» начинала трескаться. Её плечи чуть опустились. Руки перестали лежать идеально. Она смотрела в окно, но, судя по всему, не видела ничего. Гето не торопил. Он чувствовал — любое лишнее слово сейчас может её спугнуть или сломать окончательно. Но в какой-то момент она сама повернулась к нему. Резко. Будто приняла решение. Поцелуй был неровным. Она не знала, куда деть руки. Сначала схватилась за его плечо слишком сильно, потом ослабила хватку. Её губы двигались быстро, почти хаотично — как будто она боялась остановиться. Он замер на долю секунды. А потом ответил. Медленнее. Осторожнее. Пытаясь задать ритм, в котором можно было дышать. Его ладонь коснулась её запястья. Холодного. Она вздрогнула — не от страха, скорее от неожиданности. — Всё нормально? — тихо спросил он, отстраняясь буквально на пару сантиметров. — Да, — сразу ответила она, слишком быстро, слушая свое сбивчивое дыхание. И снова потянулась к нему. Но на этот раз её движения стали чуть более осознанными. Она словно пыталась повторить то, что он только что сделал. Училась. И это делало происходящее странно… честным. В какой-то момент она отстранилась. Дышала неровно. Смотрела на него так, будто пыталась запомнить. Потом вдруг потянулась к его карману и достала оттуда телефон. — Надеюсь, ты не против. Он не сразу понял. — А?.. Но она уже включила камеру. Щёлк. На экране — их лица. Слишком близко. Он выглядел растерянным, из-за чего на кадре его взгляд направлялся куда-то вдаль. Она — настоящей, впервые за долгое время. Улыбка, что теперь была запечатлена на фото, была настолько живая, что Азуми могла бы позавидовать самой себе. Провела по экрану пальцем, словно проверяя, что это действительно произошло. — Не удаляй, — сказала она, возвращая телефон. — Зачем?  Небольшая пауза. — Чтобы это было. Не «на память». Не «чтобы вспомнить». А просто — чтобы существовало. Он ничего не ответил. Но фото не удалил. 

***

Комната Гето встретила их полумраком и тишиной, совершенно не похожей на ту тишину, к которой привыкла Азуми. Здесь не было выверенности дома семьи Ятаки, не было ощущения, что каждая вещь лежит на своём месте исключительно потому, что так положено. Комната выглядела жилой — немного небрежной, слишком настоящей. На спинке стула висела форма, на столе лежали раскрытые тетради и какие-то бумаги, рядом стояла почти пустая бутылка воды, а в углу валялся свёрнутый футон. В воздухе смешались запахи пыли, стирального порошка и чего-то терпкого, едва уловимого — возможно, благовоний. Азуми остановилась у двери чуть дольше, чем следовало. Всё происходило слишком быстро. Ещё несколько часов назад она сидела в своём идеально тихом доме, слушая, как родители обсуждают её будущее так, будто её самой в комнате не было, а теперь находилась здесь — в комнате почти незнакомого парня, который говорил о каких-то проклятиях так спокойно, будто рассказывал о погоде. Она почувствовала странное головокружение. Не от страха. От осознания, что назад действительно пути нет. Гето закрыл дверь и только тогда, кажется, впервые растерялся по-настоящему. Пока они ехали в такси, всё двигалось само собой: поцелуи, напряжение, спешка, необходимость постоянно что-то делать, чтобы не начать думать. Но здесь, в тишине комнаты, от него уже нельзя было спрятаться за движением. Он неловко провёл рукой по затылку. — Эм… — тихо начал он. — Извини за беспорядок. Фраза прозвучала настолько обычной и человеческой, что Азуми едва не рассмеялась. Не потому что это было смешно — просто её вдруг поразило, насколько нормальным он пытается сделать происходящее. Она медленно огляделась снова. — Тут… уютно, — сказала она после паузы. И почти удивилась собственным словам. Потому что это было правдой. Не красиво. Не дорого. Не идеально. Но уютно. Гето чуть заметно выдохнул, будто этот ответ почему-то имел значение. На несколько секунд между ними повисла тишина. Не тяжёлая — скорее растерянная. Они оба словно одновременно дошли до одной и той же мысли: они не знают, что делать дальше. Азуми всегда считала, что подобные вещи происходят иначе. Уверенно. Красиво. Люди точно знают, куда смотреть, что говорить, как двигаться. Так показывали в фильмах, о которых шёпотом разговаривали её одноклассницы, так намекали старшие девушки на светских мероприятиях. Но сейчас перед ней стоял такой же растерянный человек, как и она сама. И это неожиданно успокаивало. Гето подошёл ближе, но остановился, оставляя между ними небольшое расстояние, словно всё ещё давал ей возможность передумать. — Если ты не хочешь… — начал он тихо. — Хочу, — сразу ответила она. Слишком быстро. Они оба это поняли. Азуми отвела взгляд первой. Её пальцы нервно сжались на ткани рукава, и только сейчас она осознала, насколько сильно напряжена. Всё её тело будто готовилось к чему-то страшному, хотя разум продолжал повторять, что решение было принято ею самой. Тогда почему так трудно дышать? Гето заметил это почти сразу. Он не был особенно опытным в людях, но чужое напряжение чувствовал хорошо — слишком хорошо. И сейчас перед ним стояла девушка, которая отчаянно пыталась выглядеть спокойной, хотя внутри у неё, очевидно, всё дрожало. Он осторожно коснулся её руки. Просто коснулся. И Азуми вздрогнула так резко, будто её ударило током. Не потому что было неприятно. Наоборот. Потому что это прикосновение оказалось неожиданно мягким. Не требующим. Не оценивающим. Она медленно подняла на него глаза, и впервые за весь вечер в её взгляде появилось что-то потерянное, почти детское. — Прости, — тихо сказала она, сама не понимая, за что извиняется. Гето нахмурился. — За что? Она открыла рот, но ответа не нашлось. За неловкость? За то, что не знает, как себя вести? За то, что пришла сюда с мыслью использовать его ради собственного бунта, а теперь внезапно чувствует себя живым человеком рядом с другим живым человеком? Вместо ответа она просто качнула головой. Тогда он сделал то, чего она совершенно не ожидала: не стал торопить. Не попытался снова её поцеловать сразу, не начал раздевать, не воспользовался моментом так, как, наверное, воспользовались бы многие. Он просто стоял рядом. И ждал. Это ожидание оказалось почти невыносимым. Потому что оставляло ей выбор. Азуми вдруг поняла, что всё это время готовилась к насилию — пусть даже добровольному, ожидаемому, «правильному» в рамках сделки её родителей. Она заранее убеждала себя терпеть, не думать, пережить. Но сейчас ничего не происходило против её воли. И от этого внутри становилось только более странно. Она сама сделала шаг вперёд. Сама потянулась к нему. Поцелуй вышел совсем другим, чем в такси. Медленным, осторожным, почти вопросительным. Они постоянно сталкивались носами, сбивались, не понимали, куда деть руки. В какой-то момент Азуми тихо нервно рассмеялась прямо ему в губы, смутившись ещё сильнее из-за собственного смеха. И неожиданно Гето тоже улыбнулся. Напряжение чуть ослабло. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы комната перестала казаться ловушкой. Когда он осторожно убрал прядь волос с её лица, она поймала себя на мысли, что никто никогда не касался её так бережно. Её одевали, поправляли, направляли, учили — но не касались. Не спрашивая ничего взамен. Это осознание оказалось опаснее любого желания. Сугуру стягивал с неё кофту медленно, будто боялся сделать что-то неправильно. Его пальцы едва касались оголённой кожи, но даже эти осторожные прикосновения заставляли Азуми вздрагивать. Всё тело казалось слишком чувствительным, слишком живым, словно до этого момента оно принадлежало не ей, а теперь внезапно проснулось вместе со всеми нервами, дыханием и жаром под кожей. Она тяжело дышала, не до конца понимая, что должна делать. Все знания о близости, которые когда-либо доходили до неё — случайные разговоры, полунамеки, чужие взгляды — сейчас казались бесполезными. Поэтому она просто следовала за ним. За тем, как он двигался, как смотрел на неё, как осторожно касался, будто каждый раз спрашивал разрешения без слов. Когда они опустились на кровать, матрас тихо скрипнул под их весом, и этот звук почему-то показался Азуми слишком настоящим. Они продолжали целоваться, цепляясь губами друг за друга почти жадно, словно боялись, что если оторвутся хоть на секунду, то вся эта ночь исчезнет. Поцелуи выходили неловкими — иногда слишком быстрыми, иногда смазанными, иногда они случайно сталкивались зубами и тихо смущённо смеялись прямо друг другу в губы, но именно эта неидеальность делала всё происходящее настоящим. Гето опустился ниже, оставляя влажные, горячие поцелуи на её шее. Азуми невольно запрокинула голову, чувствуя, как по телу проходит дрожь. Его дыхание касалось кожи, заставляя сердце биться быстрее, и каждый новый поцелуй будто снимал с неё ещё один слой напряжения, которое она носила в себе годами. Когда он коснулся губами ключиц, она судорожно вдохнула, не ожидая, что от такой простой близости можно потеряться настолько сильно. Ещё ниже. Она чувствовала его руки — осторожные, тёплые, немного дрожащие. И эта дрожь почему-то успокаивала её сильнее любых слов. Не только ей было страшно. Не только она не знала, как правильно. Полностью обнажённые, они казались друг другу удивительно беззащитными. Между ними больше не оставалось ни дорогой одежды, ни семейных правил, ни образов, которые приходилось поддерживать перед другими людьми. Только кожа, дыхание и взгляды, в которых отражалось одинаковое волнение. Когда ладонь Сугуру скользнула между её ног, Азуми резко втянула воздух. Всё внутри будто стянулось в один горячий, пульсирующий комок ощущений. Она не ожидала, что простое прикосновение может настолько выбить из равновесия. Его пальцы двигались осторожно, словно он сам до конца не понимал, что делает, но именно эта осторожность сводила её с ума сильнее всего. Она громко простонала, когда почувствовала его внутри, и тут же смутилась собственного голоса, пытаясь отвернуться. Но Гето только поднял голову, глядя на неё так внимательно, будто пытался запомнить каждую эмоцию на её лице. — Тебе приятно? — выдохнул он хрипло, продолжая целовать её кожу. Она хотела ответить нормально, правда хотела, но тело перестало слушаться. Из груди вырвалось только дрожащее мычание, когда его движения стали увереннее. Азуми чувствовала, как всё внутри постепенно плавится от жара и странного, незнакомого удовольствия, которое накатывало волнами. Её ноги невольно сжимались, пальцы путались в простынях, а сама она не знала, куда деть себя от переизбытка ощущений. Сугуру тоже терялся в происходящем. Он ощущал её реакцию слишком остро — каждый вздох, каждое движение бёдер навстречу, каждое непроизвольное дрожание её тела. От этого внутри него всё сжималось ещё сильнее. Он никогда прежде не был настолько близко к кому-то, и теперь ему казалось, что он чувствует Азуми целиком — не только руками, а всем собой. Когда она уже почти задыхалась от накатывающего напряжения, он вдруг остановился. Азуми тихо недовольно выдохнула, нахмурившись, и эта реакция неожиданно заставила его рассмеяться — тихо, нервно, почти неверяще. Он осторожно провёл рукой по её бедру, пытаясь успокоить скорее самого себя, чем её. Сердце колотилось так сильно, что становилось трудно думать. Всё происходящее казалось одновременно слишком реальным и совершенно невозможным. Подводя себя к ней, он замер на мгновение. Страшно. Не физически — глубже. Страшно сделать больно. Страшно испортить этот момент. Страшно, что после этой ночи всё закончится так же внезапно, как началось. Наверное, Азуми почувствовала это. Она подняла ладонь и неожиданно мягко коснулась его лица, убирая тёмные пряди волос назад. В её движении больше не было той судорожной поспешности, с которой она хваталась за него в начале вечера. Теперь в нём появилось что-то тёплое. Почти нежное. И когда она улыбнулась ему — совсем слегка, у Сугуру внутри будто что-то болезненно сжалось. Он медленно подался вперёд. Азуми резко вдохнула, сильнее вцепившись пальцами в одеяло. Новые ощущения оказались странными, непривычными, немного болезненными, но одновременно такими острыми, что от них кружилась голова. Она прикусила губу, пытаясь сдержать стон, и почувствовала, как Гето тут же замер, внимательно следя за её лицом. — Всё нормально? — почти шёпотом спросил он. Она кивнула раньше, чем успела подумать. Потому что, несмотря на дрожь, несмотря на страх и непривычность происходящего, именно сейчас Азуми вдруг ощутила то, чего никогда раньше не чувствовала. Свободу. Не ту красивую свободу, о которой пишут в книгах. А настоящую — страшную, необратимую, живую. Постепенно они начали двигаться увереннее, привыкая друг к другу. Азуми прижималась к нему всё ближе, чувствуя, как жар разливается по всему телу, как исчезает граница между её дыханием и его. Она цеплялась пальцами за длинные волосы Сугуру, тихо стонала ему в губы, а он только сильнее обнимал её, словно пытался удержать рядом. Гето чувствовал каждый миллиметр её тела — тёплого, дрожащего, доверчиво льнущего к нему. И от этого внутри становилось почти больно. Ему хотелось остановить время, оставить эту ночь такой навсегда: без прошлого, без обязанностей, без проклятий и чужих ожиданий. Когда всё закончилось, они ещё долго не двигались. Просто лежали рядом, тяжело дыша, всё ещё обнимая друг друга так крепко, будто боялись, что стоит отпустить — и всё исчезнет. Сугуру первым придвинулся ближе снова, уткнувшись носом ей в волосы. Азуми медленно перебирала его пряди между пальцами, и это простое движение вдруг показалось удивительно интимным — даже интимнее того, что произошло между ними несколько минут назад. — Расскажи мне ещё про эти проклятия, — тихо попросила она. И он начал рассказывать. Сначала немного неловко, будто сам не верил, что говорит об этом обычному человеку. Потом всё свободнее. Про шаманов, миссии, проклятую энергию, про мир, скрытый от большинства людей. Про своего друга — Satoru Gojo, который раздражал его почти так же сильно, как был дорог. Азуми слушала внимательно, устроив голову у него на груди, и постепенно её веки становились тяжелее. Но засыпая, она вдруг почувствовала страх. Тихий, липкий страх будущего. Потому что с наступлением утра этот мир исчезнет. Исчезнет эта комната, его голос, осторожные прикосновения, ощущение, будто её впервые видят не как чью-то дочь, не как будущую жену, не как часть сделки. А просто как неё саму. И именно поэтому, уже проваливаясь в сон, Азуми снова придвинулась ближе к Сугуру, будто пыталась запомнить это тепло до последней секунды.