Я тебя разморожу

Мысли. Столько мыслей в голове… Как перестать их думать и сосредоточиться на том, чего я хочу прямо сейчас? Арсений отбросил телефон на подушку, и тот отскочил, чуть не соскользнув с кровати на пол, но задержался буквально в миллиметре над этой пропастью. На экране девушка и два парня занимались страстным сексом; девушка громко стонала и всем видом показывала, как ей это нравится. Вот только Арсению это никак не помогало… Он ласкал себя уже минут десять, но не то чтобы не получил приятной разрядки — даже сам процесс был абсолютно лишён той самой дрожи в теле. Просто какие-то механические действия. Пальцы двигались будто чужие, кожа под ними онемела. — Да, блять! — выругался он вслух. — И это у меня отняли! Он вздохнул от безнадежности и закрыл лицо руками. За окном беззаботно хохотала компания, и этот звук, будто наждак, скребнул по нервам. Знакомо такое — ощущение беспробудной, тотальной беспомощности и безысходности, что радость и удовольствие вы не получаете ни от чего, даже пытаясь хоть как-то подкинуть эндорфинов, ублажая себя? Именно это сейчас испытывал Арсений. Он отчаянно цеплялся за каждый отголосок чувств и эмоций. Он хотел хотеть! Хотел испытывать хотя бы что-то… но вокруг была только беспросветная апатия. И казалось, всех вокруг это вполне устраивает. Он пытался завести разговор с друзьями, близкими или коллегами по работе. Но лишь с каждым разом убеждался всё больше, что им и так нормально. Они так привыкли. А что ещё остается делать во взрослой, осознанной жизни? Смириться и пахать как лошадь, потом бежать домой и наслаждаться тем, что имеешь. Бороться с усталостью, изредка играть в игры или общаться с друзьями… и пить. Много пить. Хотя нет, не много, но регулярно, чтобы поддерживать хоть какие-то остатки сил и расслабиться… Диагноз неутешительный — неправда ли? Арсения он решительно не устраивал. Он отчаянно пытался вырваться из этого вязкого болота, в котором уже стоял по пояс. И вроде руками и головой он ещё мог пошевелить, но ноги предательски утягивало куда-то вглубь, и даже пальцами пошевелить становилось невозможно. Он поднял свой измученный взгляд к зеркалу на шкафу. Волосы растрепаны, спина ссутулена, и плечи, уже давно забывшие, как это — смотреть прямо, — напоминали грустный смайлик. Он подтянул колени к себе и обнял их, пытаясь закрыться от всего, от своего собственного взгляда. Арсений никогда себе толком не нравился внешне, но сейчас — особенно. — Ты отвратителен! — выпалил он, смотря ровно в глаза отражению. — Какой любви ты хочешь, если ты сам себя с трудом переносишь? На этих словах он громко вздохнул и зарылся лицом в коленях. Очень хотелось рыдать в голос, но слёзы не шли. Лишь огромный ком в горле и чувство, будто ледяной кулак в груди с каждым вдохом сжимается всё сильнее. *** Закрыться. Уйти от посторонних взглядов и голосов. Перестать надеяться, что тебя понимают и принимают. Сколько раз он уже открывал свою душу и мысли… Ровно столько же получал ударов по своему уже изнемождённому сердцу. Спрятаться от всех в своём безопасном коконе и просто проживать эту жизнь — казалось единственно верным решением. Арсений ходил на работу, общался с коллегами и клиентами. Натягивал улыбку на лице, когда начальник шутил и похлопывал его по плечу. Он великолепно научился механически надевать маску доброжелательности и веселья: отзеркаливал радость собеседников или, наоборот, участливо кивал и сочувствовал, если история была невесёлой. И это не было лицемерием. Он не издевался, не наслаждался чужим горем. Арсений просто устал. Устал раздавать свои искренние эмоции и впускать в душу всех подряд. Он почти исчерпал личный запас; ему казалось — нет, он был уверен, — что ещё пару раз он всей душой кого-то пожалеет, скажет слова поддержки или выразит чувства — и внутри останется огромная, зияющая дыра. Он всё раздаст. Так было всегда: растрачивал до последней капли, но так и не нашёл того, кто станет заполнять эту пустоту. Того, кто поделится с ним любовью, заботой, позволит расслабиться и почувствовать себя в безопасности рядом. Не нашёл… и перестал искать. *** — Ой, п-простите! — парень быстро отскочил и тут же принялся извиняться. — Я спешил и совсем не заметил вас! Арсений шёл в офис, опустив взгляд куда-то вниз, даже сквозь пол. Его мысли витали далеко не здесь. Точнее, мыслей почти не было. Апатия никогда ему не нравилась. Уж лучше злость — можно хотя бы почувствовать себя живым. А в апатии ты ходячий труп. Действуешь медленно, медленно думаешь, медленно существуешь. Из забытья его резко выбил чей-то удар, точнее, кто-то врезался прямо в него всем телом. Это было не больно, скорее совсем неожиданно и не вписывалось в привычную картину его мира. Арсений лишь поднял глаза на незнакомца, пытаясь подключиться к реальности. Тот был очень высоким, метра под два ростом. Поэтому чтобы увидеть его глаза, пришлось даже слегка задрать голову. — Ничего… Всё в порядке, — лишь с грустью в голосе ответил Арсений и попытался обойти этого высокого человека, который так бесцеремонно вернул его к реальности. — Я надеюсь, не сделал вам больно? — Парень слегка взял его за предплечье, одними пальцами. Он пытался задержать Арсения. Совсем не хотел, чтобы тот тут же испарился. — А то меня все мешком с костями называют. Говорят, что слишком острый. — Он улыбнулся очень искренне, в глазах заиграла какая-то смешинка, даже детская непринуждённость. — Я Антон, новый стажёр. — Он протянул руку Арсению, но тот лишь посмотрел на неё секунд пять, а затем, обойдя парня, побрёл в свой кабинет. У него не было сил на этого энергичного парня. А тем более не было желания тратить накопленный ценный ресурс, который он берёг для общения с коллегами и боссом: ведь впереди была планерка, и необходимо было держать лицо. Антон так и остался стоять с протянутой рукой и приоткрытым от удивления ртом. Он, конечно, уже был готов к холодному приёму на новом месте. Но так в лоб его ещё не игнорировали. *** На планерке в большом кабинете собрались все. Сегодня босс подводил итоги квартала и рассказывал, к чему нужно стремиться в новом, какие планы у руководства свыше и как сильно им придётся рвать пятую точку, чтобы этим планам соответствовать. Александр Викторович стоял у экрана с проектором — высокий, с голубыми глазами, которые сейчас были сосредоточены на слайдах, и низким бархатным голосом, от которого у Арсения каждый раз что-то неуловимо смещалось внутри. Он знал этот голос наизусть. Знал, как он звучит, когда Александр зол (тогда в нём появлялась сталь), как — когда устал (тогда он садился ещё ниже, почти до хрипоты), и как — когда просто говорит с подчинёнными. Сейчас был деловой, ровный, уверенный. Арсений смотрел на его руки, когда тот жестикулировал, — и тут же одёргивал себя. Это было бесполезно. Он знал это уже три года. Все в компании любили Александра. И правда: он был миролюбивым и отзывчивым, но в то же время справедливым и требовательным. Никому не позволял сесть себе на шею, но входил в положение сотрудников, общался с каждым, знал всё и про всех. Именно за это его и ценили. Именно поэтому Арсений не мог его не уважать. И именно поэтому между ними всегда будет стоять это правило. «Никаких отношений на работе». Он произнёс это однажды на общем собрании, глядя куда-то поверх голов, и тогда Арсений впервые почувствовал, как может болеть фраза, сказанная не тебе. Он заставил себя вернуться в реальность. Ручка двигалась по бумаге ровно, аккуратно, почти каллиграфически — идеальный почерк примерного сотрудника. Арсений записывал показатели, кивал в нужных местах, даже не вслушиваясь в слова. Потому что стоило отпустить контроль — и мысли тут же уносились туда, в утро. В столкновение. В этого нелепого высокого парня, который сейчас возился где-то слева, за его спиной. Он слышал каждое его движение. Шуршание штанов. Сдавленное «ой, блин», когда тот что-то уронил. Приглушённое пыхтение, когда пытался устроиться на стуле, который, кажется, был ему мал. Арсений приказывал себе не оборачиваться. Не отвлекаться. Но каждый новый звук отдавался где-то в затылке пульсирующим раздражением. Антон, кажется, почувствовал этот взгляд — злой, колючий, направленный точно в него. Он медленно поднял голову, встретился с ним глазами и вдруг натянул такую лучезарную улыбку, будто Арсений сделал ему комплимент. Слегка приподнял плечи — извиняющийся жест — и наконец замер. Тишина. Спокойствие. Арсений выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. — Вот такие новости и задачи к этому часу. Прошу всех до конца дня прислать мне обновлённые планы и отчёты исходя из поставленной задачи, — выдохнул Александр Викторович, скрестил руки и облокотился на стол. — Все свободны, кроме Арсения, Сергея и Антона. Он услышал своё имя и внутренне напрягся. Не потому, что удивился — его всегда оставляли после собраний. Начальство уже давно более чем лояльно относилось к его мнению, и мозговые штурмы частенько велись именно втроём. Но сегодня к ним присоединился новенький. И это значило, что придётся делить внимание. Придётся терпеть его присутствие. Придётся смотреть, как Александр обращается к нему, объясняет, вводит в курс дела. — Антон, присаживайся ближе, — кивнул Александр. И тут Арсений наконец позволил себе поднять глаза. Сначала на Александра — жадно, быстро, чтобы никто не заметил. Тот смотрел на стажёра с лёгкой, почти отеческой улыбкой. Потом перевёл взгляд на Антона. Тот уже плюхался на стул рядом с Сергеем, снова задевая что-то, снова улыбаясь. У него была улыбка, которую невозможно игнорировать. Она заполняла собой пространство, как солнечный свет, пробивающийся в тёмную комнату. Арсения это бесило. Бесило, что он вообще есть. Что ворвался. Что сидит тут и отвлекает его от единственного, на ком хотелось бы задерживать взгляд. Бесило, самую малость. До поджимающихся кулаков и простреливающей головной боли. До того состояния, когда хочется приблизиться и прошипеть на ухо что-то максимально уничтожающее. Он даже представил это на секунду — и сам удивился. Обычно его так не цепляли люди. Обычно ему было всё равно. А этот… этот стажёр умудрился разбудить в нём эмоцию за одно утро. Пусть злость — но эмоцию. И это пугало сильнее, чем головная боль. А ещё было кое-что… он знал это чувство. Оно приходило всегда перед чем-то неизбежным. Перед звонком, который разделит жизнь на «до» и «после». Перед встречей, о которой потом будешь жалеть. Перед тем, как мир решает, что ты слишком долго был в покое. Сейчас оно надвигалось плотным, липким облаком. И в центре этого облака, Арсений был готов поклясться, стоял нелепый улыбающийся стажёр, который даже не подозревал, что уже успел стать для него проблемой. Было предчувствие… — Антон, — Александр Викторович перевёл взгляд на стажёра, и Арсений заметил в этом взгляде что-то… дружеское? Слишком тёплое для просто руководителя. — Ты на ближайшие два месяца прикрепляешься к Арсению. Он введёт тебя в курс дела, покажет все процессы, научит работать с документацией и клиентами. Считать будешь его своим непосредственным руководителем. Арсений замер. Ручка в пальцах остановилась на полуслове. — Что? — вырвалось у него раньше, чем он успел прикусить язык. Александр поднял на него глаза — спокойные, чуть удивлённые его тоном. Арсений тут же одёрнул себя. Нельзя. Не при нём. Не показывать слабость. Не показывать, что что-то идёт не по плану. — Я знаю, что у тебя и без того много задач, — голос Александра стал мягче, почти извиняющимся. — Но ты лучший сотрудник в отделе. Если он научится у тебя хотя бы половине того, что умеешь ты, я буду считать свою задачу выполненной. Комплимент. Он сделал ему комплимент. При всех. Сказал, что он лучший. Арсений должен был бы растаять от этих слов — он ждал их от Александра три года. Но сейчас они прозвучали как приговор. Потому что следом за комплиментом шло «но». И это «но» сидело сейчас на стуле напротив и лучилось улыбкой. — Я справлюсь, — выдавил он ровно, глядя куда-то в стол. Потому что не справиться значило подвести его. А подвести Александра Викторовича он не мог в принципе. Ни как сотрудник. Ни как мужчина, который до сих пор надеялся, что однажды тот посмотрит на него иначе. — Отлично. Тогда по рабочим вопросам теперь к нему, — Александр уже собирал бумаги, мысленно явно переключаясь на следующую задачу. — Все свободны. Сергей вышел первым, бросив Арсению короткое «удачи» с едва заметной усмешкой. Он знал. Знал, как тот не любит возиться с новичками. Антон поднялся со стула, поправил рюкзак и направился к Арсению — огромный, неуклюжий, с этой своей дурацкой улыбкой. — Пойдёмте, покажу ваш кабинет, — Арсений встал, даже не глядя на него, и почти вылетел из переговорной. Он шёл за ним. Арсений слышал его шаги — тяжёлые, чуть не в такт, и какое-то счастливое сопение. Его кабинет был маленьким, но своим: два стола, компьютер, стеллаж с документами, единственное окно с видом на соседнее здание. Он зашёл первым, сел за свой стол и наконец позволил себе обернуться. Антон замер в дверях, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто попал в музей. — У вас тут уютно, — выдал он. — Это рабочий кабинет, — отрезал Арсений. — Не уютно, а функционально. Запоминайте: ваш стол вон там. Компьютер включается кнопкой на системнике, пароль от учётки вам выдадут сегодня после обеда. До тех пор ничего не трогать, ничего не открывать, ничего не нажимать. Антон кивнул, но вместо того чтобы пройти на своё место, подошёл к его столу. Ближе, чем нужно. Остановился, глядя на него сверху вниз — Арсений даже голову задрал, чтобы видеть его лицо. — Слушайте, я правда очень рад, что буду работать с вами, — сказал он с такой искренностью, что у Арсения свело скулы. — Я с утра уже понял, что вы… ну, серьёзный человек. Есть у кого учиться. А то я, знаете, бываю немного… — Неуклюжим? — закончил за него Арсений. — Я хотел сказать «энергичным», — он улыбнулся ещё шире. — Но неуклюжим — тоже окей. Признаю. Он протянул руку — не для рукопожатия, а чтобы взять со стола какую-то бумажку. Просто взял и начал рассматривать, будто имел на это право. — Положите, — голос Арсения стал тихим и опасным. — А что это? Просто интересно, мы будем с такими работать? — он даже не обиделся, не отреагировал на его тон. Просто продолжал улыбаться и разглядывать документ. — Положите, — повторил он. — И сядьте за свой стол. Немедленно. Антон замер, посмотрел на него — и вдруг рассмеялся. Коротко, легко, будто Арсений пошутил. — Какой же вы строгий, — сказал он, но бумагу всё-таки положил и попятился к своему столу. — Всё-всё, я за парту. Урок первый: не трогать стол учителя. Запомнил. Он плюхнулся на стул, который жалобно скрипнул под его весом, и снова уставился на Арсения с этим дурацким восхищением во взгляде. Арсений закрыл глаза на секунду и глубоко вдохнул. Спокойствие. Только спокойствие. Два месяца. Всего два месяца. — Значит так, — открыл глаза и уставился в монитор, делая вид, что его не существует. — Первое правило: ты ко мне обращаешься на «вы» и по имени. Второе: никаких личных разговоров в рабочее время. Третье: если я в наушниках — ты не существуешь. Вопросы? — А четвёртое есть? — спросил Антон, и в его голосе слышалась улыбка. — Что? — Просто обычно правил три. А тут вы сказали «первое, второе, третье» и замолчали. Я подумал, может, есть четвёртое? Арсений медленно повернулся к нему. — Четвёртое: когда я говорю — ты слушаешь, а не шутишь. Он кивнул, но глаза его смеялись. Боже, да он вообще всё воспринимал как игру. Как будто Арсений не злился, а просто участвовал в каком-то спектакле. — Понял, — сказал он и сложил руки на столе, как примерный школьник. — Я готов. Учите. Арсений снова уставился в монитор, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Этот человек — он был уверен — сведёт его с ума раньше, чем закончатся эти два месяца. Но хуже всего было другое. Хуже всего было то, что, когда он злился на него, он почему-то чувствовал себя живым. И это пугало сильнее, чем его улыбка. *** Первая неделя пролетела. Арсений даже не заметил, как пять рабочих дней превратились в один бесконечный ком раздражения, усталости и тихой ярости. Антон был везде. Антон был всегда. Он появлялся в кабинете раньше Арсения — тот специально приходил к восьми, думая, что успеет побыть один, но Антон уже сидел за своим столом, с какой-то дурацкой кружкой в руках, и улыбался ему так, будто Арсений был солнцем, выглянувшим из-за туч. — Доброе утро! — раздавалось каждый день ровно в тот момент, когда Арсений переступал порог. И следом — протянутая рука с бумажным стаканчиком. — Это вам. Капучино с миндальным сиропом, да? Я запомнил. И вот, тут круассан с миндалём — ну, чтобы сироп не скучал. Арсений смотрел на этот стаканчик, на этот круассан, на его счастливое лицо — и внутри всё закипало. — Я не просил, — говорил он ледяным тоном. — А я не спрашивал, — Антон пожимал плечами и ставил кофе на край его стола. — Просто поднять настроение. Вы утром всегда такой хмурый, думаю, может, кофе исправит? — Моё настроение — не твоя забота. — А если моя? — он улыбался, и в этой улыбке не было ни капли сарказма. Только дурацкая, непробиваемая доброта. Арсений молча садился за компьютер и надевал наушники. Кофе остывал на краю стола. К обеду он выбрасывал его в урну, даже не пригубив. Но на следующее утро стаканчик появлялся снова. Обеды стали отдельным испытанием. Раньше Арсений ел один — быстро, молча, уткнувшись в телефон. Теперь Антон каким-то образом умудрялся оказываться в той же маленькой кухоньке в то же время. Он садился напротив, доставал свои контейнеры (Арсений заметил, что еду ему собирает, наверное, мама — слишком аккуратно нарезанные овощи, слишком старательно уложенные котлеты) и начинал рассказывать. Он говорил обо всём. Об универе, о преподавателях, о том, как перевёлся на заочку, потому что понял: теория теорией, а практика нужна настоящая. — Я вообще сначала хотел в IT податься, — рассказывал он, жуя котлету. — Но понял, что с людьми интереснее. Компьютеры не смеются, не спорят, не задают тупых вопросов. А я люблю, когда тупые вопросы. В них жизнь. Арсений молчал, делая вид, что читает что-то в телефоне. — А вы давно здесь работаете? — не унимался он. — Достаточно. — А нравится? — Оплачивают. — А коллектив? — он наклонил голову, разглядывая Арсения с любопытством ребёнка. — Норм ребята? Вот Александр Викторович, например… Он вообще крутой. Я когда на собеседование пришёл, сразу подумал: вот с таким хочется работать. При упоминании Александра Арсений поднял глаза. Антон говорил о нём с каким-то особенным теплом, почти восхищением. Он поймал себя на том, что ему это неприятно. Не потому что Антон восхищался — а потому что он имел право восхищаться открыто. Просто так. По-дружески. В отличие от него. — Он руководитель, — сухо ответил Арсений. — У него работа такая — быть крутым. — Не, — Антон мотнул головой. — Работа работой, а люди людьми. Он реально хороший. Я когда зашёл к нему в кабинет на той неделе — он меня расспрашивал, как устроился, как мне тут, не трудно ли. Представляете? У него дел по горло, а он про стажёра спрашивает. Арсений замер. На той неделе. Антон заходил к Александру в кабинет. Он не знал. — Часто заходишь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Ну, пару раз было, — пожал плечами Антон. — Он сам звал. Говорит, если вопросы — можно сразу к нему. Я думал, это просто для галочки, а он реально слушает. Мы про универ говорили, про то, как я специальность выбирал… Арсений впился взглядом в телефон. Он не ревновал. Не имел права. Но внутри что-то царапнуло — остро, неприятно. Он три года мечтал, чтобы Александр позвал его просто поговорить. Не о работе — а так. Про жизнь. А этот мальчишка пришёл и получил это за две недели. — Радуйся, пока зовут, — сказал он и вышел из кухни, даже не доев. К концу недели Арсений чувствовал себя вымотанным, как после полугода без отпуска. Антон не делал ничего плохого. Он просто был. Слишком громкий, слишком яркий, слишком живой. Он дышал на полную, и это дыхание заполняло их маленький кабинет, оседало на стенах, проникало в каждую щель. Арсений пытался закрываться — наушниками, холодным тоном, ледяными взглядами. Антон не замечал. Или делал вид, что не замечает. В пятницу вечером, когда Арсений уже собирался уходить, Антон вдруг сказал: — Арсений, слушайте… Я знаю, что я вас бешу. Арсений замер с сумкой в руках. Повернулся. Антон стоял у своего стола, теребя лямку рюкзака, и впервые за неделю не улыбался. Смотрел серьёзно, даже немного виновато. — Я понимаю, я много болтаю, лезу не туда, достаю со своим кофе, — он говорил быстро, будто боялся, что его перебьют. — Я просто… ну, такой я. Привык, что если человек рядом, надо с ним дружить. А вы… вы как-то не очень дружите. И я подумал, может, я реально перегибаю? Арсений смотрел на него и не знал, что ответить. Злость никуда не делась. Но сквозь неё вдруг проступило что-то другое. Что-то, чему он не хотел давать названия. — Ты не перегибаешь, — сказал он наконец. Голос прозвучал устало, почти без привычного льда. — Просто… я не умею так. Как ты. Сразу дружить. Сразу доверять. Мне нужно время. Антон моргнул. Потом медленно, будто проверяя, разрешено ли, улыбнулся. Тихо, осторожно, без обычной своей дурацкой радости. — Время — это окей, — сказал он. — Время у нас есть. Два месяца, помните? Он подхватил рюкзак и направился к двери. На пороге обернулся. — А кофе я всё равно буду носить. Просто на всякий случай. Вдруг однажды вы согласитесь выпить. И вышел, оставив Арсения одного в наступившей тишине. Он стоял посреди кабинета, сжимая в руках сумку, и смотрел на закрытую дверь. На столе, у края, стоял сегодняшний стаканчик — уже холодный, нетронутый. И прямо сейчас он почувствовал не раздражение. Что-то другое. Что-то тёплое и пугающее одновременно. — Чёрт, — выдохнул он вслух. И вышел в пустой коридор. *** Глазами Антона: Он даже не смотрел на него, когда Антон ставил кофе на край стола. Антон заметил это в первый же день. И во второй. И в третий. Арсений смотрел куда угодно — в монитор, в бумаги, в телефон, в окно на серую стену соседнего здания — но только не на него. И уж точно не на стаканчик с капучино, который Антон покупал каждое утро в кофейне за углом, тратя половину своей стипендии. Он был красивым. Не той красивостью, которую показывают в рекламе или инстаграме, а какой-то другой — взрослой, усталой, настоящей. У него были тёмные волосы, вечно чуть взлохмаченные, словно он проводил по ним рукой каждые пять минут, и глаза — синие, глубокие, с такими тенями под ними, будто он не спал лет сто. Он двигался медленно, но точно, как будто каждое движение было выверено годами экономии сил. И когда он говорил — редко, холодно, отрывисто, — его голос звучал так, словно он выдавал последнее, что у него осталось. Антон думал о нём всё время. Не влюблённо — нет. Скорее, как о задачке, которую нужно решить. Почему он такой? Что с ним случилось? И главное — как заставить его улыбнуться? Он видел, как тот работает. Это было завораживающе. Арсений мог одновременно говорить по телефону с клиентом, печатать что-то в документе и жестами показывать Антону, что и где лежит в шкафу с папками. Он помнил всё: цифры, даты, имена, обещания, данные. Когда к нему приходили коллеги с вопросами, он отвечал мгновенно, будто у него в голове стоял идеально организованный архив. Антон ловил себя на том, что просто смотрит на него, забывая про свои задачи. Как он хмурит брови, читая письмо. Как закусывает губу, когда задумывается. Как поправляет очки — тонким движением пальцев, почти не касаясь дужки. Он был льдом. Но льдом, под которым что-то двигалось. Антон чувствовал это. Его грубость по утрам стала ритуалом. Антон приносил кофе, ставил на стол, говорил «доброе утро» и каждый раз ждал, что Арсений хотя бы посмотрит. Тот не смотрел. Иногда вообще не отвечал, просто включал компьютер и надевал наушники. Иногда бросал «убери» или «я не просил». Один раз сказал «засунь его себе знаешь куда» — и Антон едва сдержал смех, потому что это было так неожиданно, так по-человечески, что он вдруг понял: Арсений живой. Просто очень, очень уставший. Кофе остывал и уходил в мусорку. Каждый день. Антон видел это краем глаза, когда выходил в коридор или возвращался с обеда. Стаканчик лежал сверху, иногда даже не допитый, просто нетронутый. Деньги на ветер, сказала бы мама. Бессмысленная трата, сказал бы любой разумный человек. Но Антон продолжал. Потому что дело было не в кофе. Дело было в том, что однажды — он не знал когда, но верил, что это случится — Арсений возьмёт этот стаканчик и скажет «спасибо». Или просто кивнёт. Или хотя бы посмотрит на него не как на надоедливую муху, а как на человека. Он вообще верил в людей. Глупо, наивно, по-детски — но верил. В детстве его дразнили за это. Говорили, что он слишком доверчивый, что его используют, что мир — злое место и надо быть жёстче. Антон пробовал. Месяц ходил с каменным лицом, никому не улыбался, никому не помогал. Чуть не сошёл с ума от тоски. Потому что быть злым — это не его. Он так устроен: ему нужно, чтобы вокруг было тепло. И если холодно — он будет греть. Даже если обожжётся. Арсений был самым холодным из всех, кого он встречал. Но почему-то именно его хотелось согреть больше всего. Антон наблюдал за ним в мелочах. Как тот поправляет волосы, думая, что никто не видит. Как снимает очки и трёт переносицу, когда устаёт. Как смотрит на Александра Викторовича, когда тот заходит в кабинет — быстро, жадно, и сразу отводит взгляд, будто его поймали на чём-то запретном. Антон не был дураком. Он видел этот взгляд. И понимал: он влюблён в босса. Безнадёжно, болезненно, годами. Это объясняло многое. Почему он такой закрытый. Почему никого не подпускает. Почему его сердце — за семью замками, и ключи выброшены. Но это же значило, что там, внутри, есть что-то, что можно любить. Раз он любит сам. Антон не знал, зачем ему это. Просто сидел в кабинете напротив него, слушал его ледяные замечания, смотрел, как он выбрасывает его кофе, и думал: я пробью эту стену. Я не знаю как, но я это сделаю. Не потому что Арсений ему нравился — хотя, наверное, нравился, просто он себе в этом не признавался. А потому что он не мог видеть, как человек гаснет. Тот гас, Антон это чувствовал кожей. Он дышал, работал, говорил, но внутри него что-то умирало. И если Антон мог хотя бы чуть-чуть задержать это — он будет пытаться. На обедах он рассказывал ему про универ. Про то, как перевёлся на заочку, потому что понял: теория без практики — мёртвый груз. Про преподавателя, который носил на лекции своего кота и тот орал, заглушая микрофон. Про то, как он чуть не провалил сессию из-за того, что влюбился в одногруппницу и не мог думать ни о чём другом. Он говорил, говорил, говорил — лишь бы Арсений слушал. Лишь бы видеть, как тот иногда — совсем чуть-чуть — приподнимает бровь или кривит губы. Это не были улыбки. Но это были реакции. Живые. — А вы давно здесь работаете? — Достаточно. — А нравится? — Оплачивают. — А коллектив? Норм ребята? Вот Александр Викторович, например… Он вообще крутой. Он специально упомянул Александра. Проверка. Глаза Арсения дёрнулись — едва заметно, но Антон увидел. Он ревнует. Ко мне. К тому, что я захожу к нему в кабинет. Это было глупо и, наверное, неправильно — проверять его так. Но Антону нужно было знать, что тот вообще способен чувствовать что-то, кроме раздражения. Оказалось — способен. В пятницу вечером он решился. Сказал то, что думал. Что знает, что бесит его. Что он такой — дурацкий, громкий, лезущий. Что просто привык дружить со всеми, кто рядом. И спросил: перегибает? Тот ответил. Не так, как Антон ждал. Не «отвали» и не «ты меня достал». Он сказал, что не умеет так — сразу дружить. Что ему нужно время. Время. Это было больше, чем он мог надеяться. Антон шёл домой и улыбался в темноту. Время у них есть. Два месяца. И он будет носить этот дурацкий кофе каждое утро. Даже если все шестьдесят стаканчиков отправятся в мусорку. Потому что однажды — он знал это точно — Арсений возьмёт один и скажет «спасибо». И это будет стоить каждой потраченной копейки.