Марья Марьевна и три добрых молодца

А тем временем шли-летели по земле Русской три добра молодца, три побратима боевых — Семён Кощеич, Иван Горыныч да Василь Соловеич. Всем хороши побратимы были — и умны, и пригожи, и сильны, хоть и всякий по-своему. Кощеич чары ведал да в мудрости книжной разбирался, Горыныч подковы гнул в ладонях да противников по плечи в землю вколачивал, а Соловеич хоть прямо в драку ходить не любил, но так заговорить мог, что и не поймёшь, как с ним лучшим другом окажешься. Да только строптивы оказались без меры, честь молодецкую и дружбу свою поставили выше неурядиц да распрей батюшкиных, да отказались по указке родителей злодействовать. Оттого и проклял их Кощей по наущению Соловья да попущению Горыни обернуться в чудо-юдо трёхголовое, змеище крылатое да чешуйчатое — чтобы раз уж дорожат друг другом без меры, то ни расстаться не могли, ни поладить с людьми по отдельности. В месяц раз, когда луна крутобока и полна, может змеище удариться оземь, скинуть шкуру чешуйчатую — да толку в том нет. Как рассветный луч земли коснётся да первый петух прокукарекает, так снова добры молодцы окажутся чудищем трёхголовым. Да и много ли за одну ночь успеть можно? Кому по сердцу придётся Иванушка, плечи его широкие, улыбка солнечная да кудри огненные — те от тёмного взгляда Семёнова вздрогнут. Кто поладит с Васильком, речами его сладкими да руками ловкими, тем змей трёхголовый не по душе. Кто премудрости книжные с Кощеичем обсуждать готов, тех забавы молодецкие да чихи огненные не радуют. А то девица найдётся, что одного в мужья хочет, а другие даром не нужны — со двора метлой гонит. Да и не хотели побратимы расставаться, с того и началось ведь всё — так что пошли они к женщине мудрой да ведающей, в глубине леса живущей, Ягой кличимой. Подгадали к полной луне, грянулись оземь перед старой ведуньей да в пояс ей поклонились. Приняла их Яга Акулинишна как гостей, в баньке попарила, накормила-напоила да выслушала. И сказала, что найти им надо девицу-искусницу, которая всех троих как одного примет — тогда и чары расплести получится. И дала клубочек волшебный, что их в нужную сторону-то приведёт. А уж как с той искусницей договариваться — это уже их забота, ну да втроём справиться должны.

◆◇◆◇◆◇◆◇

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Два раза луна уже полной становилась с той ночи, когда Марьюшка в блюдечко глядела да заветное желание загадывала. Два раза прошло, да третий приближался. Рыскала как-то Марья со своей охотой. Зачаровала Соловушкины подковы, чтобы по бочагам как посуху скакать, да на болотце уток из крутобокого лука бить взялась. А Жарка да Вранко ей тушки приносили… Ну, как приносили, одну утку хозяйке — вторую себе в утробу, да с пустой стрелой в клюве бо пасти возвращаются, хвостами виляют да глаза умильно жмурят. Мол, вкусные уточки, стреляй ещё! А как возвращалась она с промысла до семейного терема с полными перемётными сумами птичины, от ближней деревни гомон послышался. Поскакала она поближе да услышала, что мужики кричат вразнобой: «Медведь! Медведь!», «Змеище страшное!» да «Чудище поганое!». И пронзительное бабье причитание поверх: «Ой, лышенько! Ой, Бурёнка моя! Сгинула, задрали бедную!» Глядь — и впрямь, лежит на краю лесной полянки разодранная коровёнка, а над ней матёрый медведище на задние лапы встал, с чудищем непонятным, чешуйчатым чуть ли не на кулачках борется. Поодаль мужики сгрудились, рогатинами трясут, кричат поочерёдно. Кто забарывает, верх берёт, про того и кричат. И баба дородная мечется за их спинами, про Бурёнку свою всё причитает: «Ой, затопчут, даже и мяса не останется! Ой, лышенько!» Изловчился мишка, да чудищу поперёк морды… одной из морд полоснул, так чешуя и полетела. А потом по пузу добавил. Разозлилось совсем змеище-чудище, да из другой головы ка-ак плюнуло! Всю шкуру огнём заплевало. Заревел медведь обиженно, развернулся, чтобы в лес убежать, да не успел: чудище его рукой-лапой, в кулак сжатой, по хребтине треснуло, аж на добрый аршин в землю вогнало. Стоит чудище, дышит тяжело, из ноздрей средней головы дымок вьётся, а Марья замерла в седле как соляной столп: до того дивным да пригожим ей чудо-юдо показалось, даже помятое медведем. На теле чешуйка к чешуйке алым панцирем красуются, хвост то кольцами вьётся, то стрелой вытягивается. За спиной крылья сложены, будто у мышки летучей, да только под их шатром даже казачка сплясать можно. Шеи длинные, ровно лебединые, а на них головы гордо посажены, из приоткрытых пастей языки свешиваются раздвоенные, да зубы длиной в пядь отсвечивают. И головы-то все разные, а как на подбор! Средняя — красная, как всё тело, самая грозная, глаза янтарём горят, гребень да шипы на подбородке ровно медью окованы начищенной. Левая — полуночно-чёрная со звёздной искрой, гребень да усы лунным серебром отсвечивают, а глазищи — ровно тучи грозовые. Правая мастью как её Соловушка — песочного цвету, гребень золотом блещет; очи синие, как васильки, щурятся усмешливо. Ой, мамочки! Отдышалось чудище да к мужикам лапой коровёнку-то подпихивает, и молвит правая голова человечьим голосом, да ласковым, как Соловушкино ржание: — Забирайте свою скотину, люди добрые, нам чужого не надобно. — А что надобно? — спросил самый смелый из мужиков. Староста, стало быть. — Ковш воды поднесёте да шматок-другой мяса, то и ладно будет, — отозвалась средняя голова. — Мы тогда вам и туши до села дотащим, и разделать подсобим. И силушку показывает, значит, примерно, как деревенские парни обхватом рук меряются. А левая голова добавила: — Ещё вот от медведя клыков надёргать на память да жиру натопить, царапины смазать, чтобы опять не загноились, — и на другие головы покосилась со значением. Ох, змеище ещё и умное!.. Ну, по крайней мере, левая голова. Совсем залюбовалась было Марья, да тут Вранко на плече запрыгал, да как гаркнет ей прямо в ухо: — Кар-р-раул! Гор-р-рим! Пожар-р! Да и Жарка затявкала из-под ног… А ведь и впрямь, дымком потянуло у змея из-за спины. Ох ты ж, матушки-батюшки, от его плевка огнём не только по медведю попало, но и до старого дуба достало! Ну, тут всё завертелось. Змеище смущённое хвостом горящие ветви на землю сбивает да лапами пламя прихлапывает, Марья ворожит стенку несгораемую со стороны леса, чтобы искры да угольки его дальше не пожгли. Мужики живо за вёдрами да лопатами сбегали, кто воду от ручья таскает, кто огонь землёй забрасывает. Соловушка вокруг топочет, искры малые затаптывает. Жарка в ногу коровью вцепилась, от огня подальше пятится-тащит. Змей на неё глянул, да из ямы тушу медвежью лапой подковырнул и туда же бросил. Чтоб не сгорел в суматохе трофей заломанный, значит. Вранко сверху вьётся да командует: — Окр-р-ружай его, окр-р-ружай! Спр-рава плещи на дымок! Слева искр-рит, кар-кар-раул! — летал-летал, потом на соседнее дерево сел. — Спр-р-равились! Гер-рои! И впрямь, справились. Дуб-то сгорел, понятно, один пень щепастый остался, но дальше ни в лес, ни на лужайку огонь не пустили. Ну, змей тут повинился, что не усмотрел за пламенем (и снова правая голова, интересно!), а староста только махнул рукой да утёр рукавом закопчённый лоб, мол, и на старуху бывает проруха. Ну, змей на загривок себе обе туши одной лапой закинул (ох, силён!) да до деревни донёс, как обещался. А там, пока мужики их свежевали, шкуры снимали, староста начал в затылке чесать. Мол, гостеприимство вроде как проявить надо, в благодарность за прибитого медведя да помощь в тушении пожара (ну да, другое чудище, глядишь, ещё и посильнее пламя раздуло бы). А с другой стороны, в хату змея не позовёшь — притолоку да косяки плечами вывернет, а амбар или хлев какой селить невместно, всё ж таки чудо-юдо говорящее, не скотинка какая. Да и боязно, что обидится. Ну, тут Марья Марьевна и вмешалась. У них-то в тереме двери-окна широкие, да и зала побольше найдётся. То для батюшки сделано, но пока он опять по дальним чащобам волчьим скоком рыскает, можно и гостя… гостей приветить. Всё ж таки у змеища каждая голова сама по себе думает да своё мнение имеет. Ин-ди-виды они, как заморские прохвессора говорят. Привела домой, в ту самую большую залу заселила, хлебом-солью попотчевала, а выделенную селянами коровью лопатку с рёбрами на кухню определила. Чай, не совсем уж дикое у ней чудище в гостях, а мясо, коли оно варёное, печёное аль жареное, повкуснее будет. Ну, а пока ужина ждали, она змею и царапины промыла да целебными составами смазала — чай, не впервой. А про медвежий жир, коего староста божился цельный туесок прислать с младшим сынком, решили, что на другой раз сгодится. Зато, елозя между чешуйками мягкой тряпочкой, нащупаться да насмотреться можно было всласть на диво-дивное, чудо-чудное — змеище вежливое да благовоспитанное. …А там и знакомство свели. Марья Марьевна чуть было не пригорюнилась снова, что всё обман и лжа, а на деле перед ней обычные парни — но оказалось, что у Ивана Горыныча дед вот таким же чудом-юдом был, да и батюшка, Горыня Змеевич, тоже чаще в чешуйчатом обличье ходил. И сам Ванюша, значицца, оборачиваться немного умел сызмальства. Вот оттого Кощей их так легко и заколдовал: выдернул у Горыни чешуйку, дунул, плюнул на неё да кукиш заковыристый скрутил — и всё. Слиплись трое в одно тело, токмо головы наружу и торчат. А кто телом шевелить будет, им на троих договариваться пришлось. Зато Семён Кощеич и про то колдовство, и про всякое другое тож, рассказывал со знанием дела, да так интересно — заслушаешься! Сумку-котомку свою показал, которую он сам колдовством своим прятал, чтобы в змеином обличье не мешалась, но и не потерялась. Дюже полезная штука. А Василь Соловеич своим голосом так играл, что к ужину Марья с правой стороны от змея села, чтобы его забавные истории послушать. Да не токмо те, что добры молодцы обычно перед девицами, а то меж собой бают, но и те, что красны девицы друг другу на ушко передают да хихикают. И откуда только наслушался? А ещё обещал, что через пару дней, как луна созреет, покажутся все три побратима Марье как есть, без шкуры змеиной, хоть и ненадолго.