Изнанка | Upside Down

7 января 2011 года

София стояла перед зданием Уинслоу. Ей потребовалась секунда, чтобы осознать, где она находится. Дело было не в том, что здание выглядело иначе — нет, это явно был Уинслоу… дело было в том, что всё остальное требовало времени, чтобы осознаться. Само здание стояло под небом, которое… на самом деле не было небом. Над зданием простирался потолок из чёрных облаков, медленно перекатывающихся и сворачивающихся. Это было не то, как должны двигаться облака; скорее, как дым. Время от времени внутри этих облаков вспыхивала красная молния, но за ней никогда не следовал грохот грома. Только кратковременные вспышки красного света, которые окрашивали мир в яркий багряный цвет, прежде чем снова погружали его во тьму. Она сделала глубокий вдох. Воздух был затхлым и густым; почти как будто он… Вес. Создавалось отчётливое впечатление, что что-то медленно вращается вокруг неё, обволакивая плечи. Как ветер, но… не ветер. София наблюдала, как что-то плывёт в этих невидимых потоках… постоянно. Чёрные хлопья, двигавшиеся слишком медленно, чтобы быть пеплом, и слишком хаотично, чтобы быть снегом. Она смотрела, как они проплывают мимо неё, прежде чем оседать на потрескавшемся асфальте под ногами и на ржавом металле перил. Она оглянулась на школу. Здание слегка проседало, словно вес неба над ним давил на него годами. Кирпичи были тёмными от влаги; покрытыми тем, что выглядит как чёрные лианы, которые расползались по стенам, словно больные корни. Окна смотрели в пустой двор; большинство из них были разбиты, а острые края стекла отражали слабый красный свет от облаков над головой. Флагшток возле входа был согнут почти пополам. На нём не было флажка. От него остались лишь нити тех же чёрных лиан. На мгновение показалось, что они подёргиваются. Это было едва заметно, почти неощутимо, но она поклялась, что видела это. Она начала идти, чтобы эти лианы не успели дотянуться и схватить её. Мельком она заметила, что поверхность под её ногами скользкая; словно она идёт по тонкому слою грязи. В глубине подсознания София смутно осознавала, что даже не помнит, как сюда попала. В один момент её не было, а в следующий она стояла там, у входа. Она знала только, как её тянуло к передним дверям; как её нога делала шаг, будто невидимая рука направляла её. Она чувствовала, как лианы тянутся к ней — медленно, почти осторожно. Она не хотела оборачиваться, чтобы убедиться, что увидит то, чего ожидала. Толстые чёрные лозы, покачивающиеся и тянущиеся, ощупывающие, хватающие и сжимающие. Вместо этого её пальцы коснулись… Изогнутые металлические ручки. Они были липкими, покрытыми грязью, но она всё же решилась войти — и старые петли жалобно скрипнули, издавая звуки, которые эхом разносились по бесконечным коридорам внутри. В воздухе чувствовался запах плесени и горелого пластика. Коридоры казались неправильными. Старше, чем должны были быть. Уинслоу всегда был захолустьем, но он никогда не выглядел так. Интерьер был обветшалым. Шкафчики выстроились вдоль коридоров; их поверхности были деформированы и искривлены. Некоторые были почерневшими, как обугленное дерево; другие были покрыты теми же лианами, из которых сочилась тёмная жидкость, образуя лужи на полу. Флуоресцентные лампы над головой слабо гудели, с трудом пытаясь загореться. Половина из них не работала. Остальные жужжали тусклым электрическим гулом, который поднимался и опадал неровными волнами. София сделала шаг вперёд, и дверь за её спиной медленно закрылась. Звук эхом разнёсся по коридору. София и плечи… Её плечи сжались. Голова слегка опустилась, и она продолжала идти. Краска на стенах облупилась и потрескалась, образуя длинные, завивающиеся полосы. Шкафчики слегка провисли в своих рядах; словно металл размягчился со временем. Некоторые потолочные плитки болтались; некоторые полностью обрушивались, оставляя чёрные пустоты над ними. Её голова непроизвольно опустилась, и она наблюдала, как трещины и грязь мелькают перед ней с каждым шагом. Тяжесть опустилась на плечи и давила с настойчивой постоянством. Это напомнило ей о том, что люди чувствуют, когда смотрят в небо и видят что-то огромное. Как в первый раз, когда она увидела кадры нападения Губителя. Масштаб, неизбежность. Что-то глубоко внутри её груди сжалось, но шаги Софии замедлились. Давление, которое давило на неё, становилось всё тяжелее, более ощутимым. Почти осязаемым. Несмотря на то, что она была одна, она не чувствовала себя одинокой. Она чувствовала, что на неё смотрят. Везде. Именно тогда начались шепоты. Они проникали в коридор, словно ветер, просачивающийся сквозь бесчисленные трещины в стенах. Сначала они были настолько тихими, что она едва их замечала. Просто слабые звуки, касающиеся границ слуха. Затем они стали громче. Слова. Слишком много голосов, чтобы их пересчитать. Слишком много, чтобы их идентифицировать. Они скользили по стенам и извивались вдоль рядов шкафчиков; касались ушей Софии, когда она шла, а затем проникали ей под кожу, словно холодные мёртвые пальцы. Их тон был недобрым. Осуждающим. Насмешливым. Жестоким. Она никого не видела. Коридор простирался пустым в обе стороны. Но голоса были там. Они исходили ниоткуда и отовсюду. Вверх и вниз, вокруг. — Не смотри на меня так, — раздался голос слева. Близко. Слишком близко. — Прекрати жалеть себя, — прозвучал другой голос, позади. Более резкий. Более жестокий. — Они бы посмеялись, увидев тебя сейчас. Это заставило её почти обернуться. Почти. Смех стал ещё более жестоким. Он казался знакомым. София могла вспомнить, как этот тон срывался с её собственных губ, когда она была в плохом настроении (что происходило довольно часто). Даже если она не могла определить источник, в нём чувствовалась отчётливая знакомость. В нём была своя мелодика. Своя язвительность. Определённый вид жестокости, который не просто хотел причинить боль. Он хотел что-то доказать. — Ты же говорила, что это было для их же блага. — Ты же говорила, что им это нужно. — Ты же говорила, что помогаешь. — Повтори. Скажи это, пока дрожишь. Дыхание Софии перехватило, прежде чем она смогла это остановить. — Я не… — пробормотала она. Слова были тихими и резкими; скорее рефлексом, чем чем-то ещё. Но она даже не успела закончить фразу, как шёпот отреагировал, сжимая её со всех сторон. — Не что? — Не дрожишь? — Не боишься? — Не лжёшь? Последнее слово повисло в воздухе. — Ты лжёшь. — Ты лжёшь мне, как ты лгала Эмме; как ты лгала миру; и как ты лжёшь себе. — Ты говорила, что мир честен. Так перестань лгать себе. Ты никогда не была хищником. Ты просто следила за тем, чтобы никто сильнее не обратил на тебя внимания. Щека Софии сжалась. Её руки медленно сжались в кулаки, пока она шла по коридору. Воздух становился всё холоднее с каждым шагом. Мёртвые пальцы барабанили по её спине, а стены темнели; их поверхности выпячивались в странных местах, когда толстые нити органического вещества пробивались сквозь кирпич и штукатурку. Чёрные усики извивались по потолку, капая густыми нитями слизи, которые медленно падали на пол. Шёпоты преследовали её, хватали её, цеплялись за её плечи. И наконец они пробрались в её уши. — Ты лжёшь о том, кто ты есть. — Ты притворяешься сильной. — Ты охотишься на слабых. Коридор слегка извивался. Не настолько, чтобы сразу заметить. Пол едва заметно уходил вниз. Потолок был выше, чем должен был быть. Шкафчики возвышались над ней, словно тёмные небоскрёбы, по обе стороны коридора. Их двери тихонько позвякивали, вибрируя в своих рамах; словно что-то внутри них пыталось сдвинуться. София чувствовала себя всё меньше с каждым шагом. Это ощущение медленно проникало в её грудь — знакомое давление, щекотавшее позвоночник. То же бессильное отчаяние, которое люди испытывают, когда сирена Губителя разносится по всему городу. Это подавляющее осознание чего-то огромного. Чего-то неудержимого. Чего-то, что приближается. Шёпот её невидимых мучителей превратился в смех. Это был звук, который она слишком хорошо знала: те же самые острые края, которые когда-то преследовали других, теперь направленные прямо на неё. София шла всё дальше по школе, пока наконец коридор не закончился. Она остановилась не потому, что хотела. Просто потому, что больше некуда было идти. Слева и справа от неё были только шкафчики. Впереди — ничего, кроме стены. Тупик. — Смотрите, — прозвучал один голос. Голова Софии резко повернулась в сторону, и её взгляд упал на один шкафчик. Он казался обычным по сравнению с возвышающимися конструкциями, которые окружали её ранее. Краска на нём была поцарапана и облупилась, но в остальном он был цел. За исключением крови. Тёмная красная жидкость медленно просачивалась через вентиляционные отверстия на двери. Она стекала по металлической поверхности толстыми струями, прежде чем капать на пол. Растущая лужица расползалась по плитке под ней. София смотрела на это. Её грудь медленно поднималась и опускалась. Она сделала шаг вперёд. Её рука потянулась к циферблату. Металл казался холодным под её пальцами. Она повернула его. Циферблат вращался со скрежещущим звуком, который эхом разнёсся по огромному коридору. Слишком громко. Гораздо слишком громко. Звук распространялся наружу, как… Гром. Шёпот продолжался за её спиной. Наблюдение. Ожидание. София снова повернула циферблат. В тот момент, когда цифра встала на своё место, свет погас. Коридор исчез во тьме. Шёпот прекратился. Все шёпоты. Тишина, которая последовала за этим, была хуже. Гораздо хуже. По крайней мере, с шёпотом у неё было ощущение присутствия, которое можно было назвать; что-то, что объясняло это постоянное чувство, что за ней наблюдают. Теперь ничего не было. Ни звука, ни эха, ни предупреждения. И всё же она не чувствовала себя одинокой. Было присутствие, которое отказывалось обретать форму; неминуемый взгляд, который, казалось, исходил отовсюду одновременно и ниоткуда. Абсолютно ниоткуда. Она стояла совершенно неподвижно. Её дыхание казалось оглушительным в этой черноте. Затем она нащупала свои пальцы. Она повернула ручку в противоположную сторону. Замок щёлкнул. София замерла; её рука зависла над холодным металлом ручки шкафчика. Щелчок замка казался невыносимо громким в этой пустой темноте, эхом отдаваясь по извилистому пространству и усиливая ощущение пустоты, окружавшей её. Её рука дрожала, хотя она и не была уверена: из-за страха это, усталости или вообще имело ли это значение. Она хотела отступить, бороться, но её тело отказывалось подчиняться. Её тело казалось чужим, далёким; словно она наблюдала за собой со стороны, откуда-то очень высоко. Каждый шаг, который она сделала, чтобы добраться до этого момента, был продиктован чем-то, отличным от её собственной воли. Её ноги были тяжёлыми, словно свинцовыми, но двигались таким образом, который она едва могла осмыслить. Её лёгкие делали неглубокие вдохи. Её грудь сдавливало, словно само здание сжимало её со всех сторон. Чем дольше она стояла, тем сильнее становилось это ощущение. Инстинкт кричал, призывая отступить, уйти, спастись… но её руки оставались неподвижными, зависшими, дрожащими над ручкой. Шёпот снова прошелестел на границе её восприятия: сначала тихий, словно дым, обволакивающий уши, а затем становящийся резче, настойчивее. — Открой. Нет. — Открой. Нет. — ОТКРОЙ! Её разум боролся, словно когти царапали края сознания. Казалось, что её тело хотело открыть эту дверь, и ей потребовались все силы, чтобы оставаться на месте. Она чувствовала, как шкафчик слабо пульсирует под её пальцами; словно он был живым, дышащим. Её костяшки побелели; холод металла не помогал ей обрести устойчивость. Каждый нерв… В её теле нарастало напряжение; каждая мысль была поглощена ужасной уверенностью в том, что что-то хочет её здесь, жаждет этого момента. И она не может этому противостоять. Внезапно, без предупреждения, дверь шкафчика задрожала — тихий скрежет металла о металл, словно живое существо за дверью испытывало свою силу. София замерла; её грудь сжалась, и она едва могла дышать. Её мышцы напряглись против её воли. И только когда дрожание за дверью прекратилось, София осознала, что не может пошевелиться. Затем что-то ударило по другой стороне — и дверь распахнулась. София отшатнулась, споткнувшись о собственные ноги. Она чуть не упала на пол, поцарапав руки о повреждённую плитку, но что-то её удержало. Длинная бледная рука вырвалась из шкафчика. Рука метнулась к её горлу, прежде чем она успела даже ахнуть. Холодная, тяжёлая и… Неумолимая. Она сомкнулась вокруг её шеи, сдавливая и таня одновременно. София отчаянно боролась, царапая руку, сдавливающую её горло; её ногти скользили по чему-то твёрдому и холодному. Ноги отчаянно работали, пытаясь оттолкнуться от плитки, пытаясь выпрямиться, но рука удерживала её в воздухе. Её хватка была крепкой. Дверца шкафчика с грохотом распахнулась, открывая очертания чего-то, похожего на человека, но неправильного во всех отношениях. Оно было высоким. Слишком высоким. Его тело вытягивалось вверх длинными тонкими линиями мышц под серой, похожей на труп кожей. Его руки свисали слишком низко, заканчиваясь руками с когтями, изогнутыми как крючки. Вместо лица была лишь гладкая плоть. Безликая. София попыталась закричать, но из её горла вырвался лишь хрип. Существо сделало два длинных шага вперёд и с силой прижало её к шкафчикам позади. Металл с грохотом погнулся внутрь. Боль пронзила её спину. Рука, сдавливающая горло, сжала сильнее. Она пинала и царапалась, но, что бы это ни было, оно удерживало её, прижав к месту. Её голова двигалась вперёд, пока не оказалась всего в нескольких дюймах от его лица. И шёпот вернулся. Но теперь это был крик. — ТЫ МЕНЯ УБИЛА! — ТВОЯ ВИНА! — ЖЕРТВА! Стены вокруг Софии начали трескаться, разламываясь, пока кости не начали пробиваться сквозь поверхность. Длинные белые рёбра рвали кирпич и штукатурку. Позвонки выкручивались вверх через пол, напоминая гротескные колонны. Потолок исчез, рассыпавшись в пыль, и София посмотрела вверх. За безликим существом, которое держало её за горло, она увидела, что небо над ней превратилось в бескрайнюю чёрную пустоту, казавшуюся почти пустой… Почти. Только когда тьма зашевелилась, София поняла, что над ней не пустота, а что-то огромное. И это… Оно двигалось. Медленно опускалось. Как будто смотрело на неё сверху, с небес. Огромная форма вырисовывалась из сгущающейся темноты. Ветвистые конечности занимали всё поле зрения; руки, словно чёрные смерчи и торнадо. Оно возвышалось над разрушенной школой, вися в небе. Она увидела струящиеся потоки чёрного песка и дыма. Его конечности расходились, образуя разветвлённые структуры, которые снова и снова делились на более мелкие руки, формируя очертания, простиравшиеся по всему пустому небу. Его голова (если это вообще можно было назвать головой) наклонилась вниз, изучая её как что-то маленькое, ограниченное и совершенно незначительное под её взглядом. И София почувствовала это первобытное, всепоглощающее отвращение, исходящее от него. Она ахнула; её зрение сузилось; дыхание стало затруднённым; сердце бешено колотилось в клетке ужаса. Гуманоидное существо подходило ближе; его голова раскрывалась, как плотоядное растение, обнажая пасть: пять зияющих лепестков, усеянных зубами, которые изгибались и переплетались. Неестественно. Крик Софии утонул в буре звуков и теней. Мир судорожно сжимался вокруг неё: коридоры удлинялись, шкафчики изгибались, потолки обрушались, превращаясь в ничто. Возвышающаяся чёрная масса дрогнула; её дымчатые конечности извивались, словно ощупывая воздух вокруг. Она была совершенно, ужасающе маленькой… и совершенно, ужасающе одинокой. Существо из чёрного дыма бросилось вперёд. И затем, невероятным образом, она проснулась. Её тело судорожно дёргалось; она кашляла и задыхалась. Она царапала простыни и скатилась с кровати, ударившись о пол с глухим, тошнотворным стуком, который отозвался в её костях. Боль пронзила бок, где она неловко упала, но она едва это заметила. Грудь тяжело вздымалась; лёгкие горели, пока она жадно, прерывисто вдыхала воздух, который казался резким и металлическим. Она упала на бок, прижав дрожащую руку к полу, пытаясь удержаться — пытаясь убедить своё бешено колотящееся сердце, что она наконец в безопасности. Комната была тёмной, но не абсолютной чернотой, как в кошмаре. Тени сгущались в углах, искажённые слабым мерцанием уличных фонарей, пробивающихся сквозь занавески. Она инстинктивно приложила руки к горлу, ощущая болезненность, оставшуюся после захвата… этого… существа. Она пошатнулась к двери; колени дрожали; руки тряслись; она проводила ладонями по стенам, чтобы не потерять равновесие. Каждый шаг казался неуверенным, словно пол мог вот-вот провалиться под ногами. Она почти побежала к ванной, резко распахнула дверь и включила свет. Лампа над раковиной слабо гудела, мерцая один, а затем дважды, отбрасывая кратковременные резкие тени на белые плитки, когда она открыла кран. Она не стала медлить, а сразу же опустила руки в холодную воду. Она многократно обливала лицо, задыхаясь между брызгами, позволяя ледяному холоду вернуть её чувства в порядок. Она набрала воду в ладони и… Она пила: жадно, глотая, пока живот не начал гореть, а горло всё ещё болело. Когда она наконец подняла голову, мерцающий свет отразился в зеркале, создавая резкий, искажённый образ. На её коже блестел пот; влажные пряди прилипли ко лбу и вискам. Её широко раскрытые глаза были обрамлены усталостью, а бледные полосы от холодной воды заставили её на мгновение казаться почти нереальной. И тут она увидела это. Синяк на шее. Тёмно-фиолетовый и злой, расцветающий на её коже, как ожог, впечатанный в плоть. Её пальцы инстинктивно потянулись к нему, слегка надавливая на нежную кожу, ощущая болезненность и остаточное ощущение тяжести того, что удерживало её. София отступила от зеркала, опуская руки. Она оперлась на стены, глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. В комнате чувствовался слабый запах хлорки и влажных полотенец — обычный, приземлённый запах. Свет, льющийся с потолка, начал мерцать, отбрасывая мягкие неровные тени на стены ванной. И на мгновение, всего на мгновение, мир замер. Но воспоминание о той руке, о том, как её подняли и прижали к шкафчику, не уходило. Её мышцы были напряжены, готовые сорваться при любом звуке; разум отказывался успокаиваться. Она снова коснулась синяка, кончиками пальцев обводя тёмное пятно, и поняла, что даже сейчас страх никуда не делся. Он останется, словно тугая спираль, сдавливающая её, пока она не поймёт, что только что произошло. София сделала ещё один неровный вдох и заставила себя двигаться. Она вытерла лицо полотенцем, ещё раз умыла руки и сделала ещё один глоток воды, позволяя прохладной жидкости успокоить её желудок. Синяк пульсировал под её пальцами. Дверь скрипнула, донесясь из коридора. — София? Этот звук прорезал тишину комнаты, и мерцание света прекратилось. Голос был сонный, хриплый. Голос её матери. Мягкий, неуверенный и достаточно близкий, чтобы немного вернуть Софию в реальность. София замерла; её пальцы всё ещё касались болезненной кожи на шее; сердце бешено колотилось. Напряжение в плечах не ослабевало. Дверь ванной медленно открылась. Её мать стояла там в выцветшем халате; волосы были собраны в небрежный пучок; одна рука прижата к её рту, как будто она только что проснулась. — Ты в порядке? — спросила мать. Её голос всё ещё был хриплым. Глаза бегло скользнули по Софии, замечая мокрые волосы, дрожащие руки, напряжённую осанку. — Ты… тебе приснился кошмар? — Я… я в порядке, — наконец прохрипела она. — Просто… дайте мне минутку. Мать сделала ещё один шаг внутрь, потирая глаза. — Что за шум? Ты заболела? Может, упала? — Её тон изменился, смягчился; в усталости прозвучало беспокойство. Затем она увидела лицо Софии: прерывистое дыхание, влажные от пота кудри, прилипшие ко лбу. И взгляд женщины упал на шею. Её рука инстинктивно потянулась к синяку, прежде чем София смогла сильнее сжать пальцы вокруг него. — Откуда у тебя это? — Голос матери стал быстрым; в нём исчезла вся сонливость. — Наверное, просто неудобно спала, — пробормотала София. Слова вырвались слишком быстро, нескладно. Она попыталась выдавить смешок, но получился кашель. — Я, наверное, выпала из кровати. Всё в порядке. Правда. Мать не улыбнулась. Вместо этого она подошла ближе, тихо стуча тапочками по плитке, и, не спрашивая, взяла Софию за запястье. Её прикосновение было отработанным, уверенным. Пальцы были тёплыми, с натёртыми мозолями краями. — Ты дрожишь, — сказала она. — Ты пахнешь потом. Садись, София. София села, потому что у неё не было сил спорить. Она присела на край закрытой крышки унитаза. Мать подошла, взяла бумажное полотенце, смочила его холодной водой и положила под подбородок Софии, а затем прижала к её лбу. Прохлада заставила Софию прийти в себя. Большой палец матери нащупал синяк и нежно надавил на него, заставляя Софию вздрогнуть, несмотря на боль. Только сейчас София осознала кое-что. Лампы над ней ни разу не моргнули с тех пор, как мать проснулась. Она медленно подняла взгляд, запрокинув голову, чтобы посмотреть на них. Её глаза задержались на них на мгновение, ожидая, что что-то произойдёт. Она отвела взгляд только тогда, когда свет стал слишком ярким, заставляя комнату казаться светлее, чем она была на самом деле. — Нельзя же так рано по утрам, — пробормотала она. Мамина рука нежно касалась её подбородка и шеи. — Тебе приснился кошмар? — тихо спросила мать. София замялась, чувствуя желание рассказать о кошмаре, но одновременно подавляя инстинкт спрятать его глубоко, чтобы никто другой не увидел. — Да, — наконец сказала она тихим голосом. — Просто кошмар. Мать кивнула, принимая это, не настаивая, хотя София чувствовала, что ей, вероятно, хотелось узнать больше. Она посмотрела на Софию внимательно и без притворства. — Ты выглядишь измученной, — сказала она. — Тебе нужно выпить воды. Ты, кажется, в ней нуждаешься. — Я в порядке, мам, — ответила София, но её голос звучал неубедительно даже для неё самой. — Ты не выглядишь в порядке, — тихо сказала мать. София выдохнула через нос, медленнее, чем нужно было, чтобы выиграть секунду. — Я сказала, что со мной всё в порядке, — повторила она, на этот раз более уверенно. Мать ещё немного изучала её, внимательно рассматривая её лицо. Затем, медленно, она кивнула. — Хорошо, — сказала она. Мать Софии протянула руку, повернула кран на короткое время, наполнила стакан и протянула его. — Выпей, — сказала она. София взяла стакан, скорее по привычке, чем по согласию. Она подняла его и выпила, на этот раз медленнее. Ей всё ещё казалось, что это царапает что-то болезненное в горле; вода немного успокаивала, но не сильно. Мать Софии наблюдала, пока София выпила всё до конца, и поставила стакан на столешницу. — Лучше? — спросила она. София пожала плечами. — Да. — Ты хочешь, может быть, сегодня не пойти? Возьми выходной от школы? София чуть не сказала «да»; слово почти сорвалось с её губ. Это был бы повод остаться дома, создать дистанцию между собой и местом, которое казалось таким неправильным в её снах. Но тут что-то в её голове щёлкнуло. Это звучало как… «Бегство». Эта мысль прорезала остатки тумана в её голове. «Бегство — это то, что делают жертвы». — Нет, думаю, я в порядке, — сказала она. — К тому же сегодня пятница; у меня два выходных после окончания школы. Да и в конце концов, я не могу просто так прогулять занятия в Стражах. Уверена, что, находясь на условном сроке, у тебя меньше свободы в выборе дней, когда ты можешь взять выходной, чем у всех остальных. — Хорошо, — наконец сказала мать. — Но если тебе станет хуже, ты звонишь мне. Мне всё равно, даже если это будет посреди урока. София кивнула. — Да. — Или иди к медсестре. Или к психологу. Или к учителю. Или… к уборщику. Это едва не вызвало реакции. Уголки рта Софии слегка дёрнулись — что-то среднее между усмешкой и улыбкой, но она сдержала это. — К уборщику? — переспросила София. — Да, у меня закончились идеи. Наверное, стоило назвать кого-нибудь вроде директора… ты уверена, что с тобой всё в порядке? — Я в порядке, мам. Мать всё ещё не выглядела убеждённой, но всё же отступила, давая Софии пространство. — Одевайся, — сказала она. — Я быстро что-нибудь приготовлю, пока остальные не проснулись. София заколебалась, а затем снова кивнула. — Хорошо. Мать ещё немного постояла, словно хотела что-то сказать, прежде чем глубоко вздохнула. Она мягко улыбнулась Софии, а затем повернулась и пошла обратно по коридору. В ванной снова воцарилась тишина. София стояла там несколько секунд, вглядываясь в своё отражение. Синяк был заметен, но только если присмотреться. Он был… тёмным и неровным. Слишком очевидным, чтобы сойти за случайность, если кто-то присмотрелся бы внимательнее. Её пальцы поднялись и слегка коснулись его. Прикосновение вызвало тупую боль в шее. Это казалось реальным… ну, это было реально. Она могла отчётливо видеть это, но сны не оставляют следов. Может быть… может быть, она спала в неестественной позе, и её рука случайно прижалась к шее. Это могло случиться, верно. Если это всё, то, возможно, её подсознание использовало это как вдохновение для сна, который она видела. Как, например, когда ты засыпаешь под музыку, и эта мелодия воспроизводится в твоих снах. София выпрямилась, взяла полотенце и на мгновение прижала его к затылку, прежде чем бросить в сторону. Она потянулась к выключателю света. Она машинально перевела выключатель, затем замерла. Лампочка над ней продолжала гореть ровно. Ни мерцания. Ни жужжания, кроме обычного тихого гула старой лампочки. На мгновение она просто стояла и смотрела на неё. Затем, после короткой паузы, когда ничего не произошло, она выключила свет.