По ту сторону

      – Какая же я идиотка… – хрипло вырвалось у нее изо рта.       Харуно Сакура жалела о многом в своей жизни: о том, что очень много времени уделяла вещам, которые не имели значения, о том, что ссорилась с Ино по пустякам и о том, что была не самой лучшей дочерью.       Чаще всего она вспоминала именно последний день с ними. Удивительно, как мозг цепляется за детали, которые, по-хорошему, ничего не значат: мама стояла посреди комнаты в нелепом домашнем зеленом платье и на левом рукаве еще красовалось небольшое пятнышко от соуса, а папа с аппетитом поедал яичницу и смотрел на Сакуру, как на ребенка (коим она и являлась, но упорно отказывалась признавать тот факт.)       – «Как же вы меня достали! Мне уже шестнадцать, оставьте меня в покое!» – передразнила она саму себя шепотом, глядя на свои колени. – Отличные последние слова, Сакура. Дочь года.       Если бы, блять, она только знала.       Они погибли во время войны, как и сотни других гражданских.       Знала бы она тогда, что больше никогда не увидит их живыми – вырвала бы себе язык, если бы только она знала, вцепилась в это дурацкое платье, зацеловала бы отца, но нет.       «Вы меня достали».       Самое поганое «прощай» в ее жизни.       Потом мозг подкинул картинку с белобрысой макушкой.       Она вспоминала, как в детстве могла обозвать его при всех, оттолкнуть, закатить глаза на очередную его выходку. Сакура была на сто процентов уверена, что Наруто с его-то способностью прощать всех подряд даже не помнит этих обид, но извиниться по-человечески она все равно планировала. Хотела сказать что-то вроде: «Эй, я была не права, спасибо, что терпел меня». Он бы, конечно, посмотрел бы на нее с растерянностью, почесал бы лохматые волосы и сказал что-то вроде «Да ладно, Сакура-чан, ты чего, датебайо!» и тут же сменил тему.       И, наконец, Саске.       Она собиралась высказать ему всё это в лицо при первой же встрече. Сказать, что любит, а потом развернуться, уйти и отпустить его с концами, перед этим уйдя в подобие запоя, только с мороженным.       Она любила его. Любила той детской, упрямой любовью, которая переросла во что-то тяжелое и взрослое, но Сакура не была идиоткой: счастливой тихой жизни он бы ей не дал, даже если бы очень постарался (а стараться он, как нетрудно догадаться, не стал бы). Он сам сказал ей когда-то о том, что не способен на нормальную семью и был, пожалуй, прав. Максимум, на что она могла бы рассчитывать, рискнув связаться с ним – гордое звание матери-одиночки при живом и вечно отсутствующем муже. Романтично, что сказать, но нет уж, спасибо, она себя не на помойке нашла.       У Харуно был целый список того, что надо исправить, сказать, сделать, но та миссия не дала и шанса. Она зажмурилась, отгоняя мысли и потерла влажные глаза костяшками пальцев. Потом посмотрела на серую стену каюты и как никогда заскучала по ляпистым цветочным обоям в своей комнатке, которые она выбрала в пять лет и начиная примерно с десяти лет, стала их откровенно ненавидеть.       И Сакура всегда подвергала все сомнению: такая вот противная черта характера. Любое решение она могла пережевать по десять раз, найти в ней дыры, вывернуть наизнанку и всё равно остаться неуверенной. Но сейчас, впервые за долгое время, она была уверена на все сто, что назад пути нет.       Хотя, конечно, она проверит. Не проверить было бы просто тупостью, а дурой она не была, несмотря на всё, что с ней случилось.       Сакура выпрямилась, размяв затекшие плечи, прикрыла глаза и попыталась сосредоточиться на остатках чакры внутри и пришла к выводу, что осталось от прежней Харуно Сакуры, ученицы Цунаде, куноичи с печатью Силы Сотни лишь жалкие крохи. Её резерв сейчас был настолько мизерным, что хватило бы разве что на простенькое дзюцу. Подлечить мелкую царапину, например, да и то с натугой. Никакой погоды это не делало.       Некий пространственный разлом, через который она провалилась, выпил из неё почти всё: и силы, и чакру. Харуно прекрасно помнила тот момент: удар, боль такой силы, что перед глазами все поплыло, а в следующую секунду она уже знала, что ранение несовместимо с жизнью.       Верхняя часть её тела держалась за нижнюю, кажется, на одном честном слове и остатках упрямства, а потом сознание погасло, а когда включилось обратно, она уже была здесь целая и почти что невредимая. Как будто что-то выдернуло её из лап смерти и наспех склеило, забрав за услугу почти всю чакру до донышка.       Чужой мир, не Коноха, не Страна Огня, вообще непонятно что. И совсем непонятно, как здесь работает чакра. Вернее, работает ли она вообще так, как привыкла Сакура.       Она в этом убедилась довольно быстро, когда впервые увидела, как Зуко швырнул в кого-то огненный шар в очередном приступе злости. Даже, как-то жаль, что Сакура крайне мало уделяла времени психологии, сосредоточившись на других вещах, но уже как-то поздно об этом размышлять. Так вот, со стороны это выглядело как добротный катон, на уровне членов клана Учиха, не меньше. Сакура аж дёрнулась на автомате, ожидая знакомого ощущения всплеска чакры определённого спектра, жара, который чувствуешь и по которому можно понять, кто её использовал и насколько силён.       И она не почувствовала ничего. Вообще ноль.       Вместо чакры было нечто совсем иное, что-то, что она не сразу смогла опознать, пока не проанализировала ощущения несколько раз, наблюдая за Зуко, за что удостоилась очередным мрачным взглядом и обвинений в сталкинге.       Когда Принц снова использовал свой огонь уже на тренировке (Сакура тогда скрывалась более тщательно), Харуно решила воспользоваться тем, что осталось от её сенсорных способностей после ранения и перехода.       И вот что было странно: его энергия не шла изнутри, а точнее, не совсем изнутри. Чакра, какой Сакура её знала, была внутренним ресурсом: смесь физической и духовной энергии, которая вырабатывается в самом теле и там же циркулирует по специальным каналам. Ты тратишь своё-ты устаёшь-ты восполняешь. Всё замкнуто внутри тебя, как кровеносная система.       А здесь было иначе. Местный аналог чакры был внутри Зуко, но он не заперт в его теле и скорее похож на воду в колодце, который соединён с огромным подземным озером. Когда он создавал огонь, он брал что-то из своего ядра, а остальное как будто проступало извне, из воздуха, из пространства вокруг него: техника рождалась в точке контакта между ним и миром.       Сакура хмурилась, глядя, как языки пламени скользят по его рукам, не обжигая. Это определенно не чакра: чакра – это топливо, которое ты сжигаешь в себе, а это скорее поток, в который ты встаёшь и позволяешь ему течь сквозь тебя. И у тебя есть свой маленький заводик внутри, но основная мощь находится снаружи. Ты её не создаёшь, а направляешь.       Это объясняло многое. Например, почему его движения были чем-то похожи на танец. Потому что им нужно было не сформировать технику внутри тела, а скорее совпасть с ритмом энергии, которая уже была вокруг.       Сакура потёрла виски. Голова начинала болеть от попыток перестроить базовое понимание реальности. Всё знакомое исчезло, а новое было настолько чужим, что хотелось просто биться головой о стену.       Никакого жёсткого контроля, к которому она привыкла. Всё держалось на равновесии, ритме и интуиции и Сакура уже прикинула: если бы шиноби попытался воспроизвести такое дзюцу, используя привычную механику чакры, ему бы понадобилось минимум три ручных печати, а тут – одно движение и выдох. Дикость, если честно.       Это пугало больше, чем она готова была признать, потому что если она не чувствует даже чужую энергию, то как, мать его, ей восстановить свою?       Она вдруг подумала о Какаши. Интересно, что бы сказал сенсей сейчас?       «Маа, Сакура, ты опять вляпалась в историю, да? Молодец».       И уткнулся бы в свою порнушную книгу. В голове промелькнула мысль о том, что если все будет совсем плохо, она наглым образом издаст «Приди приди, Рай!» в этом измерении, но в качестве дани уважения возьмет псевдоним Джирайи-самы.       От этой мысли стало одновременно и теплее. Сейчас, сидя в этой серой каюте, она отдала бы многое, чтобы услышать спокойный, чуть насмешливый голос сенсея.       В глазах снова защипало, но Сакура уже поставила себе лимит – ровно две истерики в день и не больше, поэтому куноичи снова возвращается к делам более насущным.       А как, собственно говоря, восполнить свой резерв? И...       Харуно боялась думать о Кацую. Её призыве, части её наследия как ученицы Цунаде. Части её самой.       В первые дни на корабле, когда она лежала в своей каюте и тупо пялилась в потолок, привыкая к качке, эта мысль приходила к ней снова и снова.       Контракт это связь, пропущенная через кровь и чакру, привязанная к ней намертво. И теоретически, чисто теоретически, она могла попробовать. Прикусить палец до крови, сложить печати, хлопнуть ладонью по палубе и…       И что?       Сакура мрачно усмехнулась про себя, лёжа в темноте. Даже если предположить, что техника призыва сработает в этом мире (в чём она сильно сомневалась, учитывая, что местная энергия работала совсем иначе) проблемой оставалась та же чакра. Сейчас, с её дырявым резервом, она в лучшем случае повалилась бы в обморок или произошло бы что-то неправильное, а рисковать Кацую она не имела права.       Да и сам призыв работает через пространственно-временную технику, связывающую два мира, аиона сейчас в каком-то совершенно левом измерении, где даже чакры нет в нормальном понимании. Откуда здесь взяться проходу к святилищу слизней? Да ниоткуда.       Так что Кацую оставалась где-то там далеко, в родном мире, среди лесов Шиккоцурин и девушка ничего не могла с этим поделать.       – Какой же это кошмар, – корабль слегка качнулся, отвлекая Сакуру от размышлений.       Даже спустя пару недель она все ещё чувствовала себя паршиво, поэтому от мыслей, которые забивали ее голову все это время, переходить к их осуществлению она пока что не планировала.       Радовало лишь то, что помимо принца с явными проблемами с контролем агрессии ее никто ни в чем не подозревал. Айро, на удивление, допрос не продолжил, лишь намекнул на то что ей стоит сидеть тихо и даже не думать о том, чтобы причинить какой-либо вред (про моральный речи ни шло, поэтому с Сакуры взятки гладки) его дражайшему племяннику, иначе это плохо закончится для Харуно.       Остальное его не особенно волновало, по крайней мере не так, чтобы узнавать все досконально: ее расплывчатых объяснений насчёт цвета волос, ромбика и династию травников хватило для того, чтобы от нее отстали и даже относились как к дорогой гостье (кое-кому это не понравилось). И будучи шиноби она научилась не судить людей по внешности: господин Айро не выглядел, как человек способный причинить боль кому-либо в принципе, а Сакура не создавала впечатление человека, который раззможит его череп а потом и этот корабль (пока что под большим вопросом, но в перспективе…) если ее хоть пальцем тронут. Но в целом да, намек она поняла.       Ее размышления прервал резкий, требовательный стук в дверь. Металл гулко отозвался на удар, отчего у Сакуры внутри всё инстинктивно подобралось, а мышцы приготовились к рывку, которого, впрочем, не последовало – сил на него все равно не было.       Так на этом проклятом корабле колотил только один человек. Господин Айро обычно вежливо тихо стучал ровно три раза, словно боясь потревожить чужой покой, а матросы, если им вообще что-то было нужно от странной розововолосой девчонки, стучали быстро и тут же ретировались, а этот звук буквально кричал о раздражении и нетерпении того, кто стоял по ту сторону.       Сакура тяжело вздохнула.       – Открыто, – сказала она, даже не подумав сдвинуться с места. Дверь тут же отъехала в сторону с противным металлическим скрежетом.       На пороге, как она и ожидала, стоял Зуко. Его лицо, как обычно, выражало крайнюю степень недовольства всем мирозданием в целом и Сакурой в частности.       – Дядя зовет тебя к ужину, – процедил принц, сложив руки на груди. – И просил передать, чтобы ты не заставляла нас ждать.       Сакура медленно поднялась с койки, стараясь не делать резких движений – вестибулярный аппарат всё ещё бунтовал против постоянной качки. Она окинула Зуко спокойным, оценивающим взглядом, который, как она уже успела заметить, бесил его больше всего.       – Как мило с его стороны, – ответила куноичи, демонстративно отряхивая несуществующую пылинку со штанов, которые ей выдали на судне. Ее бриджи, по скромному мнению Сакуры, были более стильными. – А ты, Ваше Высочество, видимо, лично вызвался, чтобы позвать меня? Какая забота о гостях.       Зуко заметно напрягся, его челюсти сжались так сильно, что желваки заходили ходуном и Сакура буквально кожей почувствовала, как температура в дверном проеме подскочила на пару градусов.       – Не испытывай мое терпение, – рыкнул он, делая шаг в тесную каюту. – Я по-прежнему считаю, что ты шпионка, и пускать тебя за один стол с нами – ошибка. Дядя слишком доверчив. Но если ты выкинешь хоть один фокус или попытаешься навредить…       Сакура начала прдозревать, что он просто нашел козла отпущения в лице Сакуры на корабле, где ничего интересного не происходит. Вот он и решил поиграть в разоблачителя шпионов, хотя сама Харуно никаких проводов не давала. Эй, она вообще-то пострадавшая и он спас ее своими же руками. Или он сделал это только для того, чтобы обвинить в шпионаже, как будто она просто появилась здесь, а не была вытащена из воды? В любом случае, принц крайне плохо влиял на ее настроение, которое и так было ниже плинтуса. Может он хотя бы дать пострадать ей по-человечески?       Он определенно начинал ее раздражать. Долго же она терпела.       Если принц не может по-человечески держать лицо и не срываться на всех подряд из-за своих внутренних тараканов, то с какой стати она должна тут изображать спокойствие?       С него что, спрос какой-то особый? Нет уж, хватит, Сакура намерена восстановить баланс взаимоуважения.       Харуно больше ни секунды не раздумывала и резко вскочила на ноги.       И заорала.       Всё это рвануло наружу одним, может, и не очень членораздельным, но зато невероятно искренним воплем.       Вопль оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя тишину. Куноичи шумно выдохнула, чувствуя какую-то эйфорию. Она подняла руки и привычным, почти машинальным жестом поправила растрепавшиеся розовые пряди, заправив их за уши и краем глаза видела его вытянувшееся лицо.       Сакура перехватила его обалделый взгляд, полный немого «ты что, совсем с катушек слетела?», и только фыркнула в ответ.       Он так и застыл с приоткрытым ртом, не успев закончить какую-то, без сомнения, жизненно важную гневную тираду. В его взгляде читалось неподдельное, глубочайшее недоумение вперемешку с праведным возмущением и крупицей шока.       Сакура, не удостоив его и словом, одернула тунику и, чеканя шаг, направилась к выходу из каюты. Она чувствовала его взгляд, приклеенный к ней, пока дверь с тихим стуком не закрылась, отрезая их друг от друга.       На ужине он не посмел и взгляда поднять на нее.