Власть разума

И ведь Кристофер не первый раз видит призраков. Не первый раз он улавливал их едва различимую, холодную ауру, вступал с ними в тихие, почти беззвучные разговоры. С самого раннего детства, едва научившись ходить, мальчишка уже тянулся к бесцветным, дрожащим на ветру формам оставшихся на земле душ. Для него не было разницы - животные или люди, все они были для него такими же живыми, как и те, кого можно потрогать. Ему ещё не исполнилось и четырёх с половиной лет, он был совсем ещё малышом - неуклюжим, бестолковым ребёнком с не по-детски серьёзными глазами цвета летнего неба, в которых порой отражалась вся тяжесть невидимого мира. Но то были чужие души. Чужие истории, чужие печали. Вот в булочной, когда он гулял с няней, к нему вдруг прицепилась безликая старушка. Она стояла у прилавка, и её прозрачный силуэт дрожал, словно отражение в воде. Кристофер замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он видел, как она медленно поворачивает к нему голову, замечая его заинтересованный, чуть испуганный взгляд. В этот момент мир вокруг словно замер: запах свежей выпечки стал гуще, а голоса покупателей - тише. Мальчик смотрел на неё, не в силах отвести глаз, и чувствовал, как внутри него поднимается странная смесь любопытства и тревоги. А потом был дворовый кот. Его сбил автомобиль, и теперь он мчался по тротуару, но уже не как живое существо, а как прозрачный, едва уловимый силуэт. Кристофер видел, как за ним несутся такие же эфемерные мыши - их маленькие лапки не касались земли, а хвосты оставляли за собой лёгкий серебристый след. Мальчик стоял на месте, сжимая в кулачке любимую машинку, и сердце его сжималось от непонятной тоски. Он хотел позвать кота, но слова застряли в горле. Иногда перед его взором возникал незнакомый мужчина с тростью. Он был рассержен и ругался на его мать, которая неудачно припарковала свой автомобиль, задев клумбу. Кристофер видел, как мужчина яростно размахивает тростью, как его призрачные губы кривятся в гневе, а глаза сверкают холодным огнём. Мальчик чувствовал этот гнев как свой собственный - он подступал к горлу горьким комком, заставляя его хмуриться и сжимать кулачки. А однажды к нему подошла маленькая девочка лет десяти с рыжей копной спутанных волос. Она улыбалась ему так открыто и светло, что Кристофер невольно улыбнулся в ответ. Она предложила ему побегать в догонялки, и её голос звучал как звон колокольчиков в тихий летний день. Он побежал за ней, чувствуя, как ветер треплет его волосы, как сердце стучит от радости и азарта. Но когда он оглянулся на няню, то увидел лишь её встревоженное лицо - для неё он просто стоял посреди улицы и смеялся в пустоту. И ведь Харука замечала эти моменты. Замечала, как на лице её ребёнка вдруг возникали странные, не детские эмоции: он смеялся до слёз над чем-то невидимым, хмурился так серьёзно, будто решал судьбы мира, или вдруг замирал с широко распахнутыми глазами, полными ужаса или восторга. Он хохотал, совершенно не замечая окружающий мир - ни шума машин, ни голосов прохожих. Психологи наперебой твердили ей одно и то же: «Это просто возраст такой, всё пройдёт лет к семи». Но с каждым месяцем становилось только хуже. Мир её сына становился всё более пёстрым и пугающим. А понять, что её сын разговаривает с призраками - она даже не пыталась. Словно боялась признаться самой себе. Хоть в жизни сенши всегда было полно сверхъестественного: битвы, магия, другие миры... Но это был её ребёнок. А с учётом того, что отец мальчика -инопланетянин, можно было ожидать чего угодно. Даже вот такого проявления. Ребёнок видел призраков. И этот дар или проклятие становился частью его маленькой, ещё не до конца осознанной жизни, становясь её неотъемлемой, хоть и невидимой частью. Он привык к ним, к этим чужим, едва уловимым теням, что не могли покинуть пределов своих обителей. Они были привязаны к месту своей гибели, словно невидимыми цепями, и жили лишь там, где когда-то оборвалась их земная история. Их присутствие ощущалось как лёгкий холодок по спине, как едва слышный шёпот в пустых комнатах, как тень, мелькнувшая на периферии зрения. Они были частью декораций его мира, молчаливыми и безучастными свидетелями. Но совсем другое дело был он - человек, о котором мальчик мечтал с того самого момента, как начал сознательно понимать, что у детей должны быть и мама, и папа. Образ отца жил в его воображении, сотканный из обрывков чужих разговоров и его собственных фантазий. Он был больше, чем просто человек; он был обещанием тепла и защиты, которого так не хватало. А мать... Мать всегда молчала. Её молчание было громче любых слов - холодное, отстранённое, непроницаемое. Она постоянно была в разъездах, в изнурительных тренировках. Её жизнь подчинялась бешеному ритму моторов: бесконечные гонки, ревущие двигатели, запах жженой резины, машинного масла и бензина, который, казалось, навсегда въелся в её кожу и волосы. Этот индустриальный аромат стал для него запахом дома и.... одиночества. Она редко ругала его, но и столь же редко хвалила. Её любовь была похожа на далёкую звезду: он знал, что она есть, но её свет никогда не согревал. Он постоянно оставался с её агентом. Женщина выполняла роль няни с молчаливой, почти механической преданностью. Она была тенью чемпионки, её безгласной хранительницей тайн. Она тоже никогда не спрашивала мальчика об отце, хотя наверняка знала ответ. Как и многие другие, она догадывалась, видя очевидную, почти кричащую схожесть ребёнка с известным солистом японской поп-группы. Но Кристоферу никто ничего не говорил. Словно эта тема была под негласным запретом. Их жизнь за рубежом была герметично запечатана. Мир ребёнка ограничивался японским телевидением; музыкальные каналы они из принципа не смотрели. Ей не хотелось этого — видеть напоминание о прошлом, о той ошибке или чуде, что подарило ей сына. А теперь... теперь, возможно, было уже слишком поздно что-либо менять. И ведь этот призрак, что теперь постоянно находился рядом, не был настоящим. Не был он и душой умершего, лишь коматозник, запертый между жизнью и смертью. Кристофер знал: его отец не умер, он всё ещё там, в глубинах беспамятства, на тонкой грани, где реальность сплетается с вечностью. Но как же с ним было интересно говорить! Рассуждать, спорить, делиться мыслями и задавать вопросы, зная, что отец ответит, объяснит, поддержит, поймёт. В этом странном, почти мистическом общении было что-то завораживающее, словно они оба парили над пропастью, держась друг за друга. Но Сейя... Сейя сам выбрал эту призрачную жизнь. Ему нельзя было, нет, категорически нельзя было так надолго покидать собственное тело, оставлять его в одиночестве, беззащитным. Ведь это обрывает ту невидимую нить, что связывает душу с плотью. Теперь разум его был мёртв, лишь пустая оболочка, поддерживаемая холодными приборами. Жизненные показатели на мониторах - лишь иллюзия жизни. Аппараты ИВЛ дышали за него, но сердце билось только благодаря им. Отключить систему, и этот слабый ритм затихнет навсегда, оставив после себя лишь звенящую тишину палаты. А Ятен... Теперь Сейя понимал это с мучительной ясностью. Магия Ятена не давала сбоя, он был уверен, что способен вернуть к жизни ещё не угасшее звёздное семя брата. Но всё зависело от того, за что цеплялась душа. Если бы она держалась за тело, а не за маленькую ладошку малыша, которого так отчаянно хотелось оберегать! Пусть даже в виде безликой тени, но быть рядом, изучать его мир, понимать его страхи... И снова и снова задавать беззвучные вопросы Харуке: почему она промолчала о сыне пять лет назад? Почему уехала за границу, унеся с собой тайну, которая могла бы всё изменить? Ведь тогда... всё могло бы быть совсем по-другому. Вот и сегодня, с первыми, ещё робкими лучами солнца, пробивающимися сквозь неплотно задернутутые шторы, мир в понимании малыша снова необратимо меняется. Он сидит посреди своей комнаты, залитой мягким утренним светом, и хохочет, искренне, до слёз, до икоты. Его смех, чистый и звонкий, словно серебряный колокольчик, разносится по тихому коттеджу. Он слушает очередную невероятную, смешную историю из жизни отца, которую ему рассказывает невидимый собеседник. Голос в пустоте звучит так убедительно, так живо, что мальчик не замечает ничего вокруг. На этот взрыв детского веселья, словно по тревоге, устремляются две разбуженные фигуры. В дверном проёме детской замирают мать и Сецуна. Их лица выражают сложную гамму чувств: тревогу, замешательство и что-то похожее на благоговейный ужас. Они стоят неподвижно, боясь спугнуть хрупкий момент, и жадно вслушиваются в обрывки разговора, обращённого в пустоту. - А как это? А разве жизнь на других планетах бывает? -Мальчик удивлённо охает, его глаза широко распахиваются, он часто-часто моргает, пытаясь осмыслить услышанное. В его взгляде - безграничное детское доверие и любопытство. - Ты меня разыгрываешь! Я только в мультиках такое видел... Марс, Венера, Юпитер... а про КинМоку я не слышал... -Он отрицательно качает головой, его тёмные волосы падают на лоб. С детской непосредственностью он протягивает своего любимого плюшевого зайчика прямо в воздух, словно предлагая игрушку невидимому гостю. На этой фразе девушки переглядываются. В их глазах читается немой диалог, полный невысказанных вопросов и страхов. Они бесшумно, словно тени, заходят в комнату. Харука, стараясь не делать резких движений, подходит к сыну и опускается перед ним на колени. Её взгляд следует за взглядом ребёнка, но упирается лишь в пустой угол. - С кем ты разговариваешь, малыш? - её голос предательски дрожит и срывается на шёпот. Сердце колотится где-то в горле. Она отчаянно не хочет в это верить, всеми силами души сопротивляясь тому, чтобы её самые страшные подозрения подтвердились. - С папой... - честно и просто признаётся Кристофер. Слово «папа» бьёт наотмашь. Голос Харуки снова дрогнул, ноги подкосились от нахлынувшей слабости, и она почти падает, неловко опускаясь прямо на мягкий ковёр. - Он говорит... - мальчик на секунду замялся, его нижняя губа задрожала от смущения перед тем, что ему предстояло повторить. Он хихикнул, пытаясь скрыть неловкость. - Прям так передать? Пап? - он вопросительно глянул в пустоту и тут же повернулся к матери. - Что если бы у тебя были мозги Тено, а не вата, ты бы раньше всё объяснила! И что ты... что он всегда знал, что ты безмозглая... Нет! Я это не скажу! - Он отчаянно замотал головой, прижимая зайчика к груди. - Безмозглая дура? - тихо, почти беззвучно договаривает за него мать. Лицо мальчика озаряется внезапным, почти ослепительным пониманием, будто в его голове вспыхнула яркая лампочка, разгоняя все сомнения. Его глаза широко распахиваются, а на губах появляется счастливая, немного озорная улыбка. - Точно! Папа так и сказал! -радостно подтверждает он, и его голос звенит от восторга, словно он только что разгадал самую сложную загадку на свете. Он подпрыгивает на месте, не в силах сдержать переполняющую его энергию. Сецуна, напротив, замирает, словно время вокруг неё внезапно замедлило свой бег. Её лицо вытягивается, становясь похожим на застывшую маску, а в гранатовых глазах, обычно спокойных и глубоких, мелькает целый вихрь эмоций: недоверие, граничащее с ужасом, и тень застарелой, почти забытой тревоги. Она - воин времени и пространства, хранительница тайн мироздания, но сейчас чувствует себя слепой, внезапно лишившейся опоры. Почему эта истина, способная перевернуть всё, прошла мимо неё? Почему она, призванная видеть будущее, оказалась в неведении? Этот вопрос острой иглой вонзается в её сознание, рождая глухое, бессильное раздражение. Мальчик на мгновение затихает. Его беззаботная, солнечная весёлость, ещё секунду назад заливавшая комнату звонким смехом, мгновенно сменяется глубокой, недетской задумчивостью. Он косится на тётю Пи, которая стоит рядом, словно каменное изваяние. Её руки напряжённо сцеплены в замок так сильно, что побелели костяшки пальцев. В этот момент ребёнок снова превращается в чуткий локатор, прислушиваясь к эфиру, к шёпоту, который неуловим для всех остальных. Его отец продолжает говорить. - Он говорит, что ты предательница! - голос ребёнка становится неожиданно серьёзным, низким для его возраста, но тут же срывается на пронзительный, заливистый смех. В этом смехе слышится нервное напряжение, и детская попытка сбросить с себя гнет чужих слов. - И что именно ты могла ему рассказать обо мне! Что если он умрёт, он будет преследовать вас обеих до конца жизни и доставать по полной! Мальчик хохочет, запрокинув голову к потолку, его смех эхом отражается от стен. Видимо, отец добавляет ему что-то ещё более абсурдное или забавное с той стороны бытия, пытаясь подбодрить сына через эту жуткую игру. Сецуна нервно проводит рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть с себя липкую паутину наваждения. Её взгляд становится тяжёлым, свинцовым. - Так, ладно… Допустим, Коу здесь... допустим, Кристофер с ним общается… - её голос звучит глухо и надтреснуто. - Почему-мы-то его не видим? - спрашивает она, и в её тоне сквозит смертельная усталость от всей этой нереальности происходящего. Она чувствует себя героиней дурного сна. Харука глубоко вздыхает. Ей никогда не хотелось верить в подобное, она всегда была человеком прагматичным и твёрдым, но сейчас выбора не осталось. Она смотрит на мальчика с невыразимой нежностью и тревогой, смешанной с трепетом перед его даром. - Потому что он с рождения видит призраков, Сец… это его дар, - честно признаётся спортсменка. Её голос звучит тихо, почти обречённо, словно она произносит приговор самой себе. Сецуна медленно кивает, принимая этот страшный факт как данность. - Малыш… а ты можешь спросить у него… что было в тот день? - её голос дрожит от волнения и отчаянной надежды. Мальчик серьёзно кивает. Он замирает на месте, его маленькое тело напрягается струной, словно он пытается уловить самый тихий шёпот во всей вселенной. Он вслушивается в ответ невидимого собеседника с такой концентрацией, что воздух в комнате становится густым и тяжёлым. Его лицо теряет все краски, становясь мертвенно-бледным, а в детских глазах плещется недетская, древняя серьёзность. - Папа говорит… их было пять… -начинает он медленно, почти по слогам. - Они похожи на ледяные скульптуры… Из чистого льда… Они напали на них не просто так… Это было предупреждение для Одан… Не могу сказать это слово… Оданг… - Для Оданго… — тихо заканчивает за малыша мать. Её собственное лицо белеет ещё сильнее, если это вообще возможно. Ведь именно Сейя называет Усаги этим ласковым прозвищем. А малыш этого точно знать не мог. Это не его фантазия. Это реальность. Жуткая реальность. Он действительно разговаривает с призраком. - Дальше… малыш… пожалуйста…- её голос срывается на шёпот. Ребёнок снова замирает, его губы едва заметно шевелятся в беззвучном повторении чужих слов. -Серебряный кристалл может воскресить любую планету и уничтожить… И планета вечной полярной мерзлоты должна ожить… Они обещают…- его голос затихает до едва слышного шелеста и обрывается. В комнате повисает тяжёлая, звенящая тишина. Она давит на уши и сердце, заполняя собой всё пространство и не оставляя места для надежды.