Доверься мне

      День прошел совершенно спокойно и как-то мимо; Лололошка с головой погрузился в дела поселения, и пришел в себя лишь когда Голос затих, и то — разговаривал сам с собой еще пару минут, не сразу осознав, что собеседник слишком долго молчит. Он тогда запрокинул голову и мягко улыбнулся закрывшемуся глазу. Голос, видно, не хотел перебивать его размышления и ушел тихо, но Лололошка все равно пожелал ему спокойной ночи, не будучи уверенным в том, то его не прослушивают. Все казалось насыщенным, и, мягко говоря, запутанным, он даже ни с кем не успел перекинуться парочкой слов, хотя видел краем глаза, что Иветт и Чак что-то писали ему. Отвечать не хотелось, нет; Лололошка позволил себе (пусть и с долей вины) свернуть всплывающие сообщения.       Голову донимали самые разные мысли. Он честно пытался избавиться от них: бегал туда-сюда, командовал формиками и проходил головоломки, впервые на своей памяти избегая общения. К счастью, или сожалению, переход на новый уровень дал возможность отвлечься от неясного чувства смуты, поселившегося в груди — у него появилась нога. И Лололошка не знал, что делать с нею.       Морально он был к этому готов, конечно — что еще можно было ожидать от перехода на новый уровень? — но на деле все оказалось гораздо сложнее: он упал на землю не пройдя и пару шагов. Привыкать ходить заново было… тяжело.       — Это нормально, — сказал тогда Голос с тем своим по-теплому странным, но неловким тоном; Лололошка, несмотря на обиду, даже чуть успокоился, — ты привык к восьми лапам, пройдет время, прежде чем приноровишься ходить на таких разных… ногах.       Правая стала совсем обычной, как у Иветт, одной цельной мышцой, которую Ло чувствовал как единую конечность; левая же, начиная от бедра, разделялась на множество цепких лоскутков, каждый из которых он чувствовал по отдельности, невзирая на то, что те крепко льнули друг к другу, стремясь создать иллюзию единости, вероятно, подражая «нормальной» ноге.       Это было странно, это было ново и чертовски неудобно.       Дискомфорт — ментальный и физический — присутствовал почти все время, и даже когда он не смотрел на копошащиеся тонкие лапы, он их чувствовал — каждое движение, каждое трение черных, жестких волосков друг об друга, их непрерывный ритм, потакающий бьющемуся сердцу; что, как ни странно, увеличило мотивацию перейти на новый уровень и избавиться от легкого, непрерывного шелеста, преследовавшего Лололошку каждое мгновение бодрствования или беспокойного сна.       Но если к этому он адаптировался и «притерся» со временем, то одна проблема покоя все не давала…

***

      Тело изменилось.       Это был логичный ход событий, но Лололошка находил себя с каждым днем все растеряннее и растеряннее.       Во-первых, он не мог выкинуть слова Айтора из головы, хотя они уже и помирились, как и не был в состоянии избавиться от тянущего чувства, словно бездна, поселившегося в районе грудной клетки, который Голос определил, как «тоска». В конце-концов Айтор был первым разумным существом, повстречавшемся Лололошке в начале своего пути, и всегда был достаточно мил с ним; это он смог осознать самому насмотревшись на головы на ножках, которые представляли из себя более молодые существа.       Во-вторых…       С одной стороны он уже привык к новым, доселе неизвестным частям тела. Со второй — не знал, что с этим делать, ибо спросить было не у кого. Они все отличались. Лололошка не раз и не два это замечал, но никогда особо и не спрашивал — ему казалось, что так и должно быть. Сейчас же, задумавшись об этом…       Лололошка провел пальцами по нормальной ноге. Рассеяно. Почти задумчиво и неуверенно. Как подступиться? Что делать? Он не знал. Но какая-то его часть — инстинкт почти — ныла изнутри. Он пытался прислушаться, понять, но это было ужасно сложно.       Почти невозможно. Словно старался пройти лабиринт наугад, закрыв глаза плотной повязкой. И что-то там, в конце лабиринта, мягко умасливала подойти ближе. Найти решение, выход; хоть что-нибудь, чтобы дойти до желаемого приза.       Он тогда снял штаны, долгое время проведя в одной позе, слишком нерешительный, чтобы действовать вслепую, но и безмерно желающий это «что-то».       «Что-то», что теплой точкою зародилось в груди и постепенно пожаром распространилось по телу, обволакивая ребра и позвонки, лизало внутренности, низ живота и собиралось в густой-густой комок. Напряжение. Узел, спирающий дыхание. Заселившейся в каждый уголок тела, давящий на диафрагму. Особо сильно оно — ощущение — проявляло себя утром. Обычно хватало лишь пару раз окунуться в ледяное озеро — спасибо огромное Амарину, который и научил его плавать; иначе Лололошка не мог представить, чем бы он «сгонял» это чувство — но в последнее время оно стало показывать себя все чаще и чаще. Словно упрямо прорастающий цветок, с каждым разом все настойчивее и настырнее раскрывающий свои лепестки. Мол, «не прогонишь».       И это «не прогонишь» расцветало на кончике языка, отдаваясь горьким привкусом.       Раздражительный и, отчасти, напуганный, всполошив Иветт, Лололошка уже хотел сделать с этим хоть что-то.       Отчасти поэтому одним вечером он положил руку на низ живота, чуть выше лобка и… члена.       Член.       Такое странное слово.       Такой странный отросток, который он сначала спутал с третьей ногой. Недоразвитой. И лучше бы он не узнавал правду…       В любом случае.       Ему хватило пару движений. Он не знал хорошо это или плохо, но неоспоримое облегчение, охватившее все тело, не могло быть плохим знаком, верно?       Лололошка тяжело дышал, глядя в потолок. Член лениво лежал на животе. Румянец кусал за щеки, в голове царила блаженная пустота. Пус-то-та. И комок внизу впервые развязался. А то, что осталось ещё сутки светилось, млело, сиротело и высвобождало тепло.