Исчезнувшие

Хеймитч оставил пустые ведра у двери сарая и утер рукавом рубашки испарину со лба. Он совсем не чувствовал себя уставшим, хотя за последние пару часов даже не присел. Старик Отто привел его на окраину дистрикта к неприметной, на первый взгляд, постройке, которую Хеймитч неоднократно видел, но не придавал ей особого значения. Именно там и жила крепкая, по меркам двенадцатого, женщина с сильными руками и грубоватым голосом. Хэтти Минни оказалась не такой суровой, какой показалась на первый взгляд. Тон у нее был властный и требовательный, но на деле сердце женщины оказалось добрым, а нрав такой был в силу места, где она прожила всю сознательную жизнь, и самой жизни. Хэтти обладала непритязательной внешностью одинокой женщины, которая старалась как можно меньше привлекать к себе ненужного внимания со стороны мужчин. Только ее волосы, кудрявые настолько, что каждая прядь напоминала мелкую пружинку, выдавали в ней неповторимую изюминку. Яркую деталь, которую она прятала под косынкой, чтобы взгляды мужчин скользили мимо нее. Она нашла иной способ заработка и неплохо в этом преуспела. Работала она с низами, за которые мало бы кто взялся, но в этом и была вся прелесть непривлекательной золотой жилы. Травить крыс и насекомых в домах, вычищать выгребные ямы — это к ней. Зимой за свои услуги она брала двойной тариф, и ей все равно платили, поскольку выживать без грызунов и насекомых куда приятнее, чем с ними. Однако основной доход она имела все равно от нелегального бизнеса. Хэтти — женщина неглупая, понимала рынок дальнего дистрикта лучше многих, поэтому около пятнадцати лет назад и осознала всю прелесть самогонного аппарата, собранного не без помощи еще тогда не почившего от пневмонии отца. Миротворцы хлебали самогон, как кони, а когда попробовали новую версию, созданную Хэтти на основе яблок, то стали ее сметать из-под прилавка смекалистой женщины и даже платить заранее, чтобы она от новой партии им сразу откладывала две или три бутылки. Хэтти Минни не жаловалась на жизнь, но годы брали свое, работа была грязная и тяжелая, помощь была нужна, а детей ей Всевышний не дал милости родить, за что она ему, если честно, была благодарна. Тем ценнее для нее был тот день, когда старик Отто, один из лучший людей, что женщина встречала на своем жизненном пути, привел к дверям ее дома сероглазого мальчишку с пустым животом, но полным запасом жизненной энергии. Первый раз, когда Отто пошел вместе с Хеймитчем относить Хэтти коробки, они её не застали, поэтому егерь привел к ней мальчугана сам через неделю, как и обещал. Она довольно быстро нашла ему работенку и обещала заплатить, а перед этим еще и дала монетку для приманки, и парень быстро принялся за дело. Хэтти с интересом наблюдала за резвым пареньком, стоя рядом с егерем. — Лет-то ему сколько? — спросила она грубоватым голосом. — И отец кто? Не припомню его совсем, хоть убей, хотя обычно всех знаю. — Знаешь-знаешь, — тут же отреагировал Отто, — это сын Эбернети, старший который. Хеймитч. Хэтти округлила глаза. — Вот тебе на! — воскликнула она. — Так вырос уже, ты погляди! Я не узнала совсем! На отца-то не похож вовсе! — На мать, да, — согласился егерь. — У нее еще младший растет сынишка, Сид, трех еще даже нет. — Не вижу их семью совсем, да и Хеймитч на глаза совсем не попадался… Отто вздохнул. — Как отец-то умер у него, все не так пошло. Мать работает за троих. Стирает за весь дистрикт, младшего на ноги поднимает. От работы на руках живого места нет, оттого и из дома не выходит почти, а старший… — Болтается почем зря? — почти с сочувствуем задала она вопрос. Егерь забавно крякнул. — Болтался, — уклончиво ответил он. Отто не привык болтать о других, несмотря на то, что Хэтти много лет знает, поэтому умолчал о том, что знает о дружбе Гермионы и Хеймитча. Знает даже о том, что тот теперь читать умеет и в школе вроде как подтянул предметы. Егерь в целом человек наблюдательный, он видит и понимает очень многое, но все свои наблюдения осторожно держит при себе. Жизнь так научила. — Возьмешь? — лукаво спросил он, повернувшись к женщине. Хэтти посмотрела на егеря. Из седой бороды старика пробилась добрая улыбка. Она картинно вздохнула и всплеснула руками. Как ни крути, грех обидеть такого человека, как Отто! Он во благо только что-то делает, никак не во зло. — Погляжу, как работать будет! — в своем стиле ответила женщина, хотя уже понимала, что даст Хеймитчу работу. — А к самогонному аппарату до четырнадцати лет точно не подпущу, так и знай! Егерь крякнул от смеха и, махнув на прощание рукой, побрел к себе домой, оставив Хеймитча под присмотром. Хэтти Минни, в свою очередь, слово сдержала, и внимательно смотрела за тем, что и как делает мальчишка. Для своих лет он был внимателен и сосредоточен. Несмотря на худобу, присущую большинству детей дистрикта, ловок и силен. Он выполнил все поручения Хэтти без жалоб и стенаний, прилежно справился с поставленными задачами и спустя два часа работы только вытер пот со лба и встал по стойке, словно был готов и дальше трудиться. Хэтти была строга, но не бездушна. — Ладно-ладно, — замахала она руками, — ты меня убедил, Хеймитч. Будет тебе работа. Эбернети просиял и вся усталость испарилась в один миг. Он действительно был готов хоть сейчас продолжить работу. Хэтти порылась в широких карманах подола и вынула оттуда еще три монеты. — Держи, твоя плата за работу, — вложила она в маленькие шершавые ладони деньги. — Приходи три раза в неделю, с утра до обеда будешь работать. Но это пока школы нет, а потом уже обсудим другие дни выхода. Согласен? — Согласен! — с энтузиазмом отозвался Хеймитч. Хэтти Минни прищурилась. Уж больно резво согласился. Все ли понял? — Дни недели знаешь? — Конечно, — почти обиженно отозвался он. — Когда приходить будешь? — не ослабляла хватки женщина. — По утрам понедельника, среды и пятницы, — без запинки ответил Эбернети. Женщина довольно кивнула. — Другой разговор, — оттаяла она. — Не серчай на меня, учиться тоже важно. В жизни пригодится, какой бы она ни была. Ладно, иди уже, на сегодня все. Эбернети был все еще слегка сконфужен, но когда Хэтти на прощание потрепала его по волосам, все же не сдержался и улыбнулся ей в ответ. Эта женщина ему понравилась. Она, конечно, совсем не ма и далеко не Гермиона, но в этом и была ее прелесть. Она была не похожа на двух других женщин, которые были в его жизни. Хеймитч радостно подбросил честно заработанные четыре монетки в руке и спрятал в глубокий карман, взбираясь по холмистой местности. Он решил сначала дойти до Деревни Победителей и все рассказать Гермионе, а только потом уже идти домой. К тому же, времени было еще много, солнце только перевалило за зенит, погода была хорошая, дома было делать нечего. Хеймитч почти бегом пробрался вдоль границы дистрикта, миновал складские помещения и тайной дорогой пошел на холм, чтобы не пересечься с миротворцем, который следит за тропой вдоль леса к Деревне Победителей. Попадаться ему на глаза не хотелось. Когда он добрался до необходимого ему дома и зашел на задний двор, то обнаружил только Отто, который возился с курицами, убирая их помет. — А Гермиона где? — издалека крикнул он. — В доме, — отозвался егерь. — Ну что, как тебе работенка у Хэтти? Хеймитч забавно махнул рукой. — Ерунда! — прыснул он. — Я справлюсь, буду к ней ходить три раза в неделю! Старик закряхтел и одобрительно кивнул. — Молодец! — похвалил он. — Дорожи работой, в дистрикте ее непросто найти! — Знаю, — уже поубавилось спеси у Эбернети. — Спасибо, мистер Отто, сэр! — Пожалуйста, — кивнул старик. — Иди к мисс Грейнджер, она в доме. Хеймитч замялся, уставившись на дом победителя. Он там никогда не бывал, второй раз в жизни его так близко видел и, если честно, боялся туда заходить. Несмотря на то, что сама Гермиона была там, бояться меньше Хеймитч не мог. Это же дом победителя! Единственного победителя двенадцатого дистрикта! Эбернети и сам не понимал до конца, что означал этот статус, но молва о победителе ходила всякая. И что он затворник, и что убийца, каких свет не видел, и что он самый настоящий Ангел Смерти. Последнее обращение он слышал от женщин на улицах, которые отправили своих детей на Игры, но те так и не вернулись. Хеймитч не понимал в силу возраста слишком многого, поэтому не знал, почему матери так ненавидят победителя. И почему поезд в двенадцатый после Игр возвращается до рассвета. Очень тихо, почти беззвучно. Не знал, что это для того, чтобы почтить память мертвецов, которых привезли в вагоне. — А там это… Хеймитч замялся. Боялся спросить, если ли в доме еще кто-нибудь. — Там только мисс Грейнджер, — успокаивающе произнес Отто. — Иди. Эбернети кивнул и, с опаской глядя на дом, направился к задней двери. Ему понадобилось немало уверенности, чтобы пересилить себя и дернуть ручку на себя. На пороге он все равно замер. Дом был тихий и словно неживой. В его родном доме всегда было шумно. Сид смеялся или плакал, кипела вода в котле для стирки, ма причитала что-то младшему брату, при этом выжимая или стирая вещи, свистел чайник. Здесь все было наоборот. Это пугало. Хеймитч медленно побрел вдоль коридора с высокими потолками. Голые серые стены казались вычурными, поскольку ремонта Хеймитч в жизни своей не видел. Добравшись до кухни, Хеймитч округлил глаза еще сильнее. Кухня величиной с весь его дом! И тут есть еще комнаты! Площадь поражала. Хеймитч вдруг подумал, что здесь можно спокойно бегать или играть в прятки, места было невероятно много. Он вздрогнул, когда послышался шум из другой комнаты. Вытянув голову в дверной проем, Хеймитч увидел перед собой коридор с лестницей, ведущей наверх, и арку, которая вела еще в одну комнату. Оттуда и доносились звуки. — Эти Игры были пре-вос-ход-ны! — послышался мужской, какой-то слегка механический голос, будто с помехами. — Какая Арена, ма-ма, у-ху! — Цезарь, ты читаешь мои мысли! — присоединился второй, менее слащавый голос. — Несмотря на отсутствие половины участников Игр через три четверти часа после старта… — Что меня крайне огорчило, ха-ха-ха! — Не могу не согласиться, Цезарь! Огорчило, но совсем ненадолго! Ты заметил, как искусно Арена сталкивала лбами наших участников? — Прошу заметить, как безупречно распорядители Игр расставили свои ловушки! — Да, да! Восхитительно! Ты хочешь знать, что меня больше всего порадовало в этом году? — Конечно, друг мой! — Что участники дальних дистриктов смогли участвовать дольше обычного! — Прекрасное уточнение! Я считаю, что ментору двенадцатого в этом году есть, чем гордиться! Ты согласен? — Непременно! Когда твой трибут дотягивает до последней шестерки — это, несомненно, большая удача! Те, кто не сделал ставку на девушку из двенадцатого, многое потеряли, друзья мои! А как распределились ставки в этом году и кто сорвал куш, мы расскажем вам после небольшой рекламной паузы! Оставайтесь с нами! Хеймитч вошел в комнату в тот момент, когда послышался гимн Панема, а на полу, свернувшись в клубочек, лежала Грейнджер, горько и надрывно всхлипывая. Ее пушистые волосы разметались по полу, и без того худые руки, как показалось Хеймитчу, за последний месяц стали еще тоньше, ведь при последней встрече он не успел как следует ее рассмотреть. Она казалось такой маленькой и беззащитной, что Хеймитч невольно поразился, позволено ли ему было видеть Гермиону именно такой. Он всего раз слышал среди ночи, как плачет украдкой ма, поэтому слезы Гермионы в тот день не так сильно его огорошили, как сейчас. Это было что-то такое, чего сам Хеймитч никогда еще не видел. Это была боль, витающая в двенадцатом каждый божий день. Боль, которую жители скрывали за тонкими стенами их хибар глубокой ночью под тощими одеялами и никогда не показывали другим при свете дня. — Гермиона… Грейнджер дернулась, резко разогнулась из позы эмбриона и уставилась на вошедшего во все глаза. Заплаканные, красные, наполненные скорбью и утратой глаза. Девушка часто заморгала, стараясь прийти в себя, и осоловело пыталась вернуться в реальность. На пороге гостиной стоял Хеймитч. Хеймитч. Она не могла позволить ему видеть на экране то, что видела она. — Что ты здесь делаешь?! — прикрикнула она, вскакивая на ноги. — Меня Отто впустил и… — Идем на кухню, скорее! — схватив Хеймитча за руку, она увела его от динамиков и потащила за собой. Она не могла позволить ему видеть на экране то, что видела она. Хорошо, что Эбернети болтался на улице большую часть дня, а его брат Сид еще слишком мал, чтобы понимать происходящее. Добравшись до кухни, она плотно закрыла за собой дверь, чтобы не было слышно звуков из гостиной. Шумно выдохнув, она смахнула с щек слезы и на мгновение закрыла глаза, чтобы успокоиться. Хеймитч с тревогой наблюдал за ней. Когда паника отпустила и сердце перестало так истерично биться, Гермиона наконец открыла глаза и посмотрела на Эбернети. Он испуганно глядел на нее, не понимая, почему она так выглядела и зачем потащила сюда. Она не могла ему рассказать, что своими глазами видела слишком много смерти, одна из которых пришлась на душу Джули Митчелл. Она не могла так с ним поступить. Он не поймет. Он не должен еще понимать. Господи, ему всего девять лет! Гермиона ненавидела Капитолий, ненавидела Голодные Игры, ненавидела президента Сноу и мир, в котором ей приходилось жить. — Как сходил к Хэтти? — постаралась она улыбнуться и сменить тему. Хеймитч заметно расслабился и почти сразу начал беззаботно болтать, рассказывая о том, что она забавная женщина, которая дала ему работу и даже первый раз заплатила. Гермиона тем временем внимательно слушала и при этом разогревала Хеймитчу еду. Она первый раз приготовила новое рагу с мясом белки, и у нее получилось. Даже Отто оценил по достоинству. Грейнджер стояла к нему спиной и, воспользовавшись моментом, пыталась поскорее успокоиться, чтобы Хеймитч не задавал ей лишних вопросов. Эбернети так ярко и забавно рассказывал о работе у Хэтти, а затем с таким удовольствием ел, хоть сначала и отказывался, что Гермиона ощутила, как у нее сжалось сердце. Грейнджер смотрела на мальчишку и думала только об одном. «Хеймитч, пожалуйста, никогда не взрослей» Эбернети упомянул, что теперь будет три раза в неделю работать, и у Гермионы снова отлегло от сердца. Получается, он меньше будет слоняться по дистрикту. Она аккуратно напомнила ему о дружбе с Бердоком, потому что друзьям тоже надо уделять время, а затем добавила, что, получается, и ма помощь не помешает, раз теперь он такой ответственный и стал вторым добытчиком в семье. Хеймитч только после ее слов, кажется, действительно понял, что он уже взрослый. — Я тут понял, что у меня теперь будет не так много времени, чтобы с тобой видеться, — почти деловым тоном заметил он, доедая рагу и для пущего эффекта облизывая всю ложку до чистоты. Грейнджер тихонько ухмыльнулась. Это она и пыталась ему донести. Она не хотела избавиться от него, просто понимала, что сейчас в ее собственной жизни происходит слишком много всего, и ей не помешало бы с собой сначала разобраться. Новые эмоции, воспоминания, свежие раны от боли и осознание реальности смерти — всего было так много. Гермиона не понимала себя, боялась себя. С каждым днем она все сильнее чувствовала себя другим человеком, не собой. Заложницей в собственном теле и разуме. Чужой в своей семье. У нее было слишком много вопросов. И не было ответов. Она была в режиме ожидания и ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала, что помочь ей разобраться во всем этом сможет только один человек. Человек, который вернется к ней в конце этого лета. Гермиона со спокойным сердцем отпустила Хеймитча домой и в этот раз сказала вслух о том, что они по-прежнему товарищи, но в силу занятости видеться будут гораздо реже. Эбернети такого объяснения оказалось вполне достаточно, он лишь сам попросил увидеться перед школой, если раньше не получится. Это Гермиона смогла ему пообещать, а затем поняла, что на этом силы на общение иссякли. Чем ближе становился день возвращения Северуса, тем сильнее Гермиона чувствовала неоспоримые, явные изменения в себе и своем поведении. Это тревожило, пугало и не поддавалось никакому объяснению. С продавцом Фостером она ругалась еще не один раз, причем по собственному желанию, потому что он не менялся, а она да. Дома почти перестала бывать, все чаще чувствовала странное отторжение к близким, но перестала за это раскаиваться. Порой она смотрела на отца и видела не своего родителя, а лицо в толпе шахтеров. Оставляла получку каждую субботу и вновь покидала стены дома. Гермиона выбрала образ жизни человека, на которого пришла работать год назад. Она почти поселилась в деревне победителей, стала затворницей, единственным предметом общения которого был старый егерь и продавец Фостер, из работы — уход за огородом и домашним скотом, готовка и уборка, а из развлечений — чтение альманахов, травников, книг по биологии, физике и химии. Грейнджер щелкала их, как орехи, хотя они явно предназначались для людей куда более старшего возраста. В сентябре ей должно было стукнуть семнадцать, но она чувствовала себя гораздо старше. Сначала она успокаивала себя тем, что образ жизни, который она выбрала этим летом, обрек ее на такое мышление, но затем отказалась от этой мысли. Сорок третьи Игры сделали ее старше. Смерть Джули Митчелл сделала ее старше. Осознание своего положения в Панеме сделало ее старше. И своих чувств к человеку, который почти вдвое старше нее. Под конец августа, в предпоследний день лета, Грейнджер места себе не находила. Ни о какой школе она и думать не могла. Особенно, если учесть, что всю программу она прошла и перешла на те предметы, образование по которым получают только мужчины в столице Панема, и куда ей самой путь заказан. Она без конца вслушивалась, не едет ли поезд, потому что точного времени не знала. На нервах она вычистила весь дом до блеска, приготовила еду к возвращению Северуса, но все эти действия не были нацелены на то, чтобы понравится ему или как-то выслужиться. Она просто понимала, что если будет сидеть без дела, то сойдет с ума. Ближе к четырем часам утра Гермиона вскочила с дивана в гостиной дома победителя, хотя всю ночь и без того провела без сна, и осознала, что послышался знакомый шум двигателя. Любой другой человек в дистрикте, замученный работой, даже бы не услышал этого звука, но когда твои нервы на пределе, а чувства обострены — ты и не такое услышишь. Гермиона заходила к себе домой только чтобы переодеться, а ночь намеренно провела в доме победителя, потому что в своей постели остаться бы не смогла. Родной дом стал чужд и холоден, за стенкой для нее спали незнакомцы, она стала ближе воспринимать егеря, нежели собственную бабулиту или отца. Завернувшись в плед, Гермиона выскочила в холодную ночь на порог дома и замерла, повернувшись в сторону ворот Деревни Победителей, вглядываясь в темноту и вслушиваясь в тишину дальнего дистрикта Панема, которого словно покинул сам Бог. Секунды и минуты тянулись бесконечно. Северус стоял возле поезда и хмуро и молчаливо смотрел на то, как миротворцы открывают дверь вагона для скота и выкатывают на платформу два деревянных ящика. Один был вдвое меньше другого. От трибута-девушки осталась только половина, и распорядители решили сэкономить на спичках для переправы двухсотого груза несовершеннолетней, которая умерла по их воле. Северус дрожал, но не от холода, пусть из легких и вырывались курчавые облака углекислого газа, а от осознания, в каком мире он жил. Хотелось курить так сильно, что свербило нёбо, а руки тряслись, как у алкоголика, поэтому он прятал их, крепко скрестив на груди. Миротворцы приклеили свежие ярлыки на ящики, чтобы их не перепутать, потому что старые частично оборвались при наплевательской транспортировке. На большом Северус разглядел в свете фонаря «М12», на маленьком — «Д12». Он сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Они даже не знают их имен. Они просто указали «Мальчик» и «Девочка» с номером дистрикта. Они понятия не имеют, что в маленьком ящике лежит половина тела Джули Митчелл, ноги которой были раздроблены до тазовых костей на Арене. Они не знают, что она пыталась бороться. Не знают, что она с ним говорила, даже просила совет, чтобы выжить. Не знают, что когда она улыбалась, у нее появлялась ямочка на подбородке. Не знают, что она раньше любила танцы и даже умела стоять на цыпочках, а в свои тринадцать лет именно из-за этих самых танцев и оказалась в опасности и попала в руки миротворцев, которые над ней надругались. Северус почувствовал, как его тошнит. Хотелось выблевать из себя эти мысли, сунуть два пальца в рот до самой глотки и избавить себя от этого. Им всем было плевать. Никому ни до кого не было дела. Снейп проглотил комок желчи, вставший поперек глотки. Он не имел права не повиноваться. Только не теперь, ставки слишком высоки. Хотя раньше попытки были. Не просто же так двое миротворцев с автоматами наготове внимательно за ним наблюдали. Они знают, что может случиться. Несколько лет назад Северус не сдержался и в такой же момент высадки перерезал глотку одному из миротворцев за то, что тот бросил один из ящиков так, что одна стенка отвалилась, и из него выпала белая, как полотно, детская ладошка. Это была рука Сэмми Тодеуса. Ему было двенадцать лет. Сейчас, пусть ему и хотелось сделать что-то подобное, он сдерживался. Ему было куда возвращаться. У него была возможность пожить по-настоящему, а не просуществовать очередные десять месяцев до следующей Жатвы. — На этом всё, — прозвучал грубый голос миротворца. Северус коротко кивнул и, зная процедуру, молча направился в сторону выхода с вокзала, прекрасно зная, что два дула автомата дышат ему в спину на случай любой ситуации, выходящей за рамки оговоренного регламента. Снейп шел с сумкой наперевес по дороге вдоль леса вверх по холму и мысленно копал, копал, копал в своей душе еще более глубокую яму, сбивая в кровь руки, только бы схоронить то, что он видел в этом году. Только бы не сойти с ума. Только бы прожить этот год по-другому. Гермиона вздрогнула всем своим существом, когда с первыми лучами солнца у ворот Деревни Победителей появилась темная макушка. Плед упал с плеч Грейнджер и она, не чувствуя тела, на негнущихся ногах и с шаром накопленных чувств в груди, сошла с крыльца, направившись к нему. Северус, увидев ее в первое же мгновение, как появилось крыльцо в поле зрения, сбросил сумку с плеча прямо у ворот и, ускорившись, пошел к ней. Солнечные лучи все сильнее пробивались через кроны холмистых лесов, освещая все вокруг, отчего силуэт Гермионы казался почти божественным. Светящимся, возвышенным. Она ускорилась, ее волнистые волосы развевались сзади, прыгая от каждого нового шага и переливаясь в утреннем свете, который словно издевался над Северусом в своем стиле. «Да, дорогой друг, это тебе! Подарок! После всех смертей посмотри на жизнь», — будто говорила ему Судьба. Северус знал, что это правда подарок. Настоящий подарок Судьбы, не иначе. И что лучше не зазнаваться, ценить то, что имеешь, в противном случае Судьба и это заберет так же быстро, как и подарила. Она та еще скверная особа, ему ли не знать. Снейп ускорил шаг и раскрыл руки в последний момент перед тем, как Гермиона налетела ему на грудь, обвив руками шею. Северус оторвал ее от земли, выпрямившись в полный рост, и закрыл глаза, крепко прижав хрупкое и замерзшее тело Гермионы к себе. Она дрожала в его руках, судорожно дыша, и с каждой секундой все сильнее прижимала к себе, слушая его дыхание в своих волосах и чувствуя касание горячих ладоней к открытой спине. Понимая, что это теперь не сон, и Северус здесь, живой и здоровый, она больше не смогла сдержаться. Гермиона громко разрыдалась в его руках, по-прежнему не расцепляя своих. Северус сильнее прижал ее к себе, позволяя выплакаться, гладил ее по волосам и понимал, что впервые кто-то разделял с ним последствия Игр. Он знал, что она их смотрела. Он знал, что она все видела и все теперь понимала. Однако самое главное осознание пришло мгновением позже. Северус теперь в полной мере понял, что его договор с Капитолием и президентом Сноу — это приговор, и у него оставалось всего два года возможности быть с ней. Два года из трех обозначенных в условиях договора. Выплакавшись и, что самое приятное, не встретив ни слов упрека или сопротивления, Гермиона наконец ослабила хватку. Северус опустил ее на землю. Говорить сейчас не хотелось. К тому же, они оба не понимали, с чего им обоим начать. Обхватив себя руками, Грейнджер на нетвердых ногах стояла и смотрела перед собой. Смотреть в глаза Северусу она побоялась. Слишком много эмоций разом взорвались в ней. Снейп заметил, что она покрылась мурашками. На ней было только тонкое льняное платье небесно-голубого цвета, а утро было холодным. — Заходи в дом, я заберу сумку, — хрипло произнес он. Гермиона кивнула. Вернувшись за сумкой, Северус направился следом за ней, наблюдая за тем, как он брела в сторону дома. Оставив сумку в коридоре, Северус мельком осмотрелся. С дивана свисал край пледа, так он понял, что Гермиона ночевала сегодня здесь. На кухне горела лампада. Так он понял, что эту ночь она не спала, совсем как он. Гермиона прошла на кухню, достала кастрюлю со свежим рагу, рецепт которого смогла повторить к приезду Северуса, и на автомате начала накладывать ему еду, чтобы разогреть. Северус сел за стол и просто за ней наблюдал. Было в ее движениях что-то новое, чего не было раньше. Снейпу казалось, что за эти два месяца она повзрослела на несколько лет и даже подумать боялся о том, как он сам мог постареть за эти Игры. Гермиона поставила перед ним тарелку с горячим рагу, получила кивок благодарности, но за стол не села. Она отошла к столешнице, прислонилась к ней спиной и скрестила на груди руки. Теперь ее была очередь наблюдать. Северус не зря опасался своих мыслей. Гермиона все заметила. За эти два месяца он стал еще старше. Морщины, которые разгладились к лету, снова на своем месте. Лицо серое и болезненное. Каждая морщинка на его лице будто стала глубже. Плечи сгорблены от тяжести ноши, которую он тащит на своем горбу слишком много лет. Снейп пытался есть, но не был в силах запихнуть в рот даже ложку. Кусок в горло не лез, аппетита не было. И если сначала он готов был все свалить на состояние после Игр и моральное истощение, то сейчас осознал нечто иное. Гермиона не просто стала старше за это время, вся энергетика в доме изменилась. Ощущение недосказанности, витающее в воздухе, обострилось. Странные импульсы в подсознании, о которых он позабыл вдали от нее и от дома в целом, снова дали о себе знать. Если в момент первых объятий все чувства притупились ввиду их изобилия, то сейчас все было иначе. Разум снова начал проясняться. Северус в силу возраста и прожитых ужасов воспринимал эти звоночки менее эмоционально и не представлял себе, каким изменениям подверглась за это лето Гермиона. Снейп чувствовал интуитивно, что что-то грядет. Что-то, что он слишком долго заметал под ковер и не считал чем-то очень важным. Гермиона смотрела на Северуса и не понимала, как ей сказать ему о том, что у нее творится на душе. Однако она понимала, что сказать это может только ему. Только он ее поймет. Только он сможет дать ей ответы на вопросы, которых слишком много в ее душе и мыслях. Северус — это не просто дом. Это замок и ключ. Это точка невозврата. Чем дольше она на него смотрела, тем четче это понимала. И начать разматывать клубок можно лишь в том случае, если потянуть за ниточку, на которой они остановились. — Какую ты заключил сделку, Северус? — едва слышно произнесла она в тишине пустого дома. Снейп сглотнул ком в горле, оставил вилку в нетронутом рагу с восхитительным запахом и отодвинул от себя тарелку. Он часто думал об этом разговоре и знал, что он случится. Держать ее в неведении было нечестно по отношению к ней. Если бы он был смелее и быстрее принял бы во внимание, сколь важное место Гермиона занимала в его жизни, он не стал бы тянуть до последнего так долго. Однако время вспять он повернуть не в силах. Придется быть смелее с ней хотя бы сейчас. — Сделку, которую одобрил сам президент Сноу, посчитав мою идею, которую распорядитель выдал за свою, за отличную возможность подогреть публику и привлечь дополнительное внимание к Играм, — на одном духу произнес он, посмотрев ей в глаза. Гермиона ощутила, как быстрее начало биться сердце. Она лишь задержала дыхание, не позволив себе прервать Северуса даже звуком. — Доброволец, к тому же ментор из дальнего дистрикта — звучит великолепно, разве нет? — Северус начал рассматривать собственные пальцы, потому что следующие слова дались ему с трудом: — Я хотел вернуться на Арену в этом году, но ты… Снейп замялся, подбирая слова. Наконец он решился. — Гермиона, я вернусь на Арену только в том случае, если рука этой заносчивой стервы Друзиллы вытянет из шара на Жатве твое имя. Северус не смотрел на Гермиону, но чувствовал всеми фибрами души, в каком ужасе она пребывает от услышанного. Один только праведный шок Гермионы позволит Северусу закончить начатое. — В конце прошлого лета я рвал и метал, когда получил копию контракта, в котором прописали, что я могу вызваться добровольцем на сорок третьи, сорок четвертые или сорок пятые Игры. Три года. Мне дали не просто год, а три, — Северус нервно провел ладонью по лицу, словно смахивая с него паутину. — Я думал, что они меня повторно прокляли, но они дали мне намного больше, сами того не подозревая. Северус наконец поднял взгляд и оторопел. Гермиона не кричала, не скандалила, не вела себя так, как должна себя вести девушка шестнадцати лет. Она смотрела на него совершенно другим взглядом, и только слезы, соленой дымкой стоящие у нее в глазах, давали ему понять, в какую ловушку он себя загнал. — Ведь я вернулся и встретил тебя, — постарался уверенно произнести он, но голос уже не слушался. — И у меня есть еще два года. Еще целых две Жатвы. Гермиона не могла поверить в то, что слышала. Не могла осознать весь тот абсурд, что он говорил. Два года, у них было еще два года, чтобы быть вместе. Они словно говорили на разных языках. Победитель, вернувшийся с Арены, видел плюсы совсем не там, где нужно. Также думал и Северус. Гермиона, которая пережила четыре Жатвы, ничего, в его представлении, не понимала. Не понимала, как им повезло. — А если за эти два года меня не выберут? — тихим, но твердым голосом спросила она, скрестив на груди руки. — Если судьба окажется ко мне благосклонна, то ты понимаешь, что будет? Она почти выдавливала из себя эти слова, но под конец предложения поняла, что сдерживаться больше не может, и следующие слова взорвались в ней раскатом грома среди ясного неба: — Через два года ты обязан исполнить условия договора с Капитолием! Северус вскочил на ноги, темные глаза сверкнули. Защищаться. — Это был мой выбор! — А как же я?! — ткнула она руками себе в грудь, чувствуя, что слезы сдерживать уже не получается. — Ты обо мне подумал?! Северус опешил, голос Гермионы звенел, ему стало не по себе, и весь гнев куда-то испарился в мгновение ока. Он почему-то подумал о том, что они уже вот так из-за чего-то ругались, хотя ничего подобного между ними не было. Он выдохнул с дрожью и посмотрел ей в глаза, беспомощно взмахнув рукой. Он не будет обвинять ее в том, о чем она не знала. Он сам ей не рассказал о своей жизни. Сейчас она имеет полное право так реагировать. Они оба приняли слишком много решений до встречи друг с другом. — Это было до встречи с тобой. Гермиона опустила ледяную ладонь на горячий лоб, понимая, что задыхается. В голове без конца крутилась мысль о том, что подобная ругань между ними уже происходила. Закрыв на мгновение глаза, она предприняла тщетную попытку успокоиться, но все было напрасно. Всхлипнув, она сделала шаг к Северусу и, приподняв голову, заглянула ему в глаза. — Северус, как мне жить, если ты хочешь добровольно пойти на смерть? Скажи мне, как это сделать! — повысив голос, снова ткнула она себе в грудь. — Как мне это пережить?! Северус, я не переживу!.. — Гермиона, пожалуйста! Она дернулась от того, что его сильные руки схватили ее за плечи и встряхнули. Она даже не успела понять, что он оказался возле нее. Вот он, из плоти и крови, стоит напротив нее, смотрит сверху вниз своими темными глазами ей в самую душу. Кого угодно бы этот взгляд напугал, но не ее. Она знала этот взгляд. Она полюбила этот взгляд задолго до того… — Мне больно, — глядя ему в глаза, прошептала она. Северус тут же отпустил ее и пугливо сделал шаг назад. Порой он забывал о том, каким жестоким сделал его мир. Гермиона — последний человек на всей планете, которому он готов причинить хоть какие-то зло. Он почувствовал себя ужасно от того, что сделал, и того, что она сказала. — Прости… — Нет, — покачав головой, синхронно сделала она шаг к нему. — Мне не от этого больно, — вскользь указала она на свои плечи. — Мне больно от того, что ты вернешься на Арену через два года, хочешь ты того или нет. — Гермиона… Грейнджер даже не чувствовала, как слезы жгут ей щеки. Мысли вспыхнули воспоминаниями о том, что она видела на экране этим летом. Столько жестоких, невинных и бессмысленных смертей детей. Северус видел это семнадцать раз. Увидит восемнадцатый в следующем году. И обязан будет пойти лично девятнадцатый, чтобы не только видеть, но и убивать снова своими руками. — Я едва тебя обрела и не хочу потерять, но ты же не оставляешь мне выбора! Северус почувствовал, как силы покидают его. Она резала его без ножа. Она была права. — Я же люблю тебя, — сорвались с ее губ дрожащие слова, которые она держала в себе, как ей показалось, слишком много лет, — а ты говоришь, что обратный отсчет не остановить… Северус ощутил, как по телу прокатилась волна жара, нарушив сердечный ритм и дыхание напрочь. Импульсы в голове стали такими частыми и яркими, точно вспышки от фейерверка, что он не сдержался. Впервые не сдержался, не хватило больше сил. Он сделал неровный шаг к ней и обхватил бледное заплаканное лицо ладонями. — Ты любишь меня?.. — не слыша себя, прошептал он, неосознанно водя большими пальцами по мокрым щекам. — Разве это не очевидно? — одними губами произнесла она в ответ, лихорадочно глядя то в один его глаз, то в другой. Гермиона вдруг впервые почувствовала, что Северус смотрит на нее не только глазами уставшего от жизни победителя первой квартальной бойни, но и глазами мужчины. Это чувство было не обмануть, каждая клеточка тела кричала об этом. Они стояли в тихом полумраке кухни, освещаемой только светом лампады, потому что солнечный свет доберется до окон только к обеду. Они смотрели друг на друга, полностью осознавая, что произойдет дальше, но каждый боялся сделать следующий шаг. Гермиона наконец перестала пугаться в очередной раз настигнувшего ее ощущения. Она снова отчетливо почувствовала себя не в своем теле. Ощутила себя значительно старше, чем есть на самом деле. Она понимала, что знает, как это будет. Знает, потому что уже испытывала это. Испытывала неоднократно. С ним. Грейнджер знала его руки, по которым всегда испытывала неосознанную тоску и голод. Знала его губы, какие они на вкус, какие в деле. Знала это тело, каждый его изгиб, особенности кожи. Родинки, шрамы. Она все знала. Внезапно Гермиона услышала шорох штанины и почувствовала движение его ноги. Северус чуть склонился над ней, прикрыв веки и собираясь с силами. Она ощутила его дыхание на своей щеке. Веки ее затрепетали. Невесомым движением он убрал одну руку с ее лица и коснулся пальцев ее обессилено висевшей вдоль тела кисти. — Меня никогда прежде не целовали, — прошептала она неосознанно, чуть потянувшись к нему, вновь оказавшись в этой реальности и этом теле. Северус не понимал, что с ним происходит, но он четко знал, что и как надо делать. И что это правильно. Он наклонился, и их губы соприкоснулись в невесомом поцелуе. Губы Северуса оказались мягкими и чувственными, пусть и не казались такими на первый взгляд. Он словно знал, как именно нужно впервые поцеловать эту девушку. Первый в жизни Гермионы Грейнджер поцелуй вышел невесомым и чутким. Гермиона подняла веки и посмотрела Северусу в глаза, и в следующее мгновение мужчина привлек ее к себе. Она подстроилась под плавный темп поцелуев, пока язык Северуса не приоткрыл ее губы, а невинные поцелуи не стали глубже и напористее. Гермиона, вновь позволив другой версии себя руководить, бессознательно водила руками по его волосам, горячей шее, темной одежде. Она так изголодалась по нему, что этому было просто не подобрать слов. Знала бы она, что Северус испытывал все это в несколько раз ярче. Настолько, что сам мир вокруг него вновь обрел краски. Задыхаясь и изнывая, Северус оторвался от нее, и Гермиона осознала, что потянулась к нему повторно. Внезапно Северус ощутил слабость в ногах, отошел чуть в сторону и обессиленно упал на стул. — Подойди ко мне, — едва слышно произнес он. Гермиона повиновалась, чувствуя дрожь предвкушения во всем теле и горячую волну, прокатывающуюся внизу живота. Ноги ее ослабли, колени дрожали. Она остановилась возле Северуса, и он, обхватив ее ноги в мягкое, не плотное кольцо рук, запрокинул вверх голову. — Ты этого хочешь? Гермиона кивнула головой, русые кудри закрыли ее пылающие румянцем щеки. — Прошу, скажи это вслух. Я хочу услышать, что ты этого хочешь, — почти умолял он ее, не понимая, что уже происходит то, к чему он шел всю свою жизнь здесь. — Ничего уже не будет, как раньше, если это случится. Северус ощутил самую яркую вспышку импульса в сознании из всех, что были. Такую сильную, что интуиция победителя попросту зазвенела. — Все изменится, — изрек он приговор. Он не умел говорить слов любви, а ей этого не было нужно. Она приняла его чувства и переболела осознания всего происходящего гораздо раньше. Женщины в целом все понимают в такие моменты первыми. — Все уже изменилось, Северус, — она впервые смотрела на него сверху вниз, касаясь прядей темных волос. — За нас все решает обратный отсчет. — Гермиона, я прошу тебя. Он умолял ее. Северус выглядел измученным и уставшим, загнанным, точно зверь в клетке. Клетке времени и амбиций, которую он отстроил собственноручно. Это было неудивительно. Это было ожидаемо. Это было в его стиле. — Я хочу этого, Северус. Я хочу… »…именно тебя. Я всегда тебя выбирала» Она не могла объяснить ему своих ощущений, потому что не понимала их сама. — Разреши мне увидеть тебя, — попросил Северус. Взгляд его пытливо блуждал по изгибам ее тела в тонком летнем платье бледно-голубого цвета. Гермиона расстегнула две пуговицы, и платье упало с ее острых плеч. Под платьем она была полностью обнаженной. Северус посмотрел на нее снизу вверх, как на великое чудо, и обессиленно прикоснулся лбом к ее животу на пару мгновений, прикрыв глаза. Руки его нежно коснулись ее талии, и пальцы повели десять дрожек вниз по нежной теплой коже, останавливаясь на бедрах. Губы мужчины коснулись низа ее живота. Гермиона задрожала в его руках. Она знала эти прикосновения. Она знала эти поцелуи. Она знала эти чувства. Она знала его. — У меня такое чувство, что я… Гермиона замолчала, проглотив слова, и Северус тут же поднял голову. Грудная клетка словно стала в разы больше от того, что ее переполняли такие чувства, на которые, как Северус думал, он вообще не способен. В следующее мгновение произошло что-то странное, потому что Северус, едва ворочая языком, промолвил, глядя ей в глаза: — Полюбил тебя задолго до того… Грейнджер в тот же миг вся покрылась мурашками, горячая волна прошлась по всему телу с макушки до кончиков пальцев. Северус это почувствовал, потому что, как оказалось, это произошло с ними обоими. Набрав в легкие воздуха, они одновременно выдохнули слова: — Как встретил. Весь их маленький мир, скрытый от глаз других, озарился вспышкой яркого света, едва их губы слились в истинной, изголодавшейся друг по другу страстности долгожданного поцелуя. Северус поднялся на окрепшие ноги, ощутив прилив сил, и, подхватив Гермиону на руки, понес в гостиную, не прекращая жалящих поцелуев. Грейнджер дрожала от желания в его объятиях и задыхалась, ей не хватало воздуха. Опустив Грейнджер на диван, Северус склонился над ней и его руки уверенно и по-хозяйски начали водить по светлой коже горячего тела Гермионы, в то время как она, измучившись ожиданием и голодом по единственному человеку, которому было отдано ее сердце, расправилась с ремнем на его брюках. Мужчина стянул их с себя только до середины бедер, не в силах больше сдерживаться, и, устроившись между ее ног и сгорая от сумасшедшего желания, плавно вошел, вызвав ее сдавленный стон. В следующий миг весь окружающий мир вспыхнул, точно спичка, и импульсы подсознания их обоих наконец слились воедино, возвращая им потерянные воспоминания. Воспоминания, которые терпеливо ждали шестнадцать лет, чтобы вернуться к своим владельцам после долгожданного воссоединения.