Гусарская рапсодия

Часть первая. Жених и невеста. Предвкушение и брезгливость. Дмитрий Ржевский подъезжал к поместью Азаровых с чувством досады, которую не могли заглушить ни весеннее солнце, ни щебет птиц. Мысль о невесте, навязанной заочным сговором дядюшки суженой с его покойным отцом, сидела в поручике занозой. Представлял он её со всей яркостью, на какую был способен циничный ум: жеманная, сюсюкающая барышня, зачитывающаяся сентиментальными романами, краснеющая при каждом нескромном слове и падающая в обморок от вида мыши. «Господи, за какие такие грехи? — думал Ржевский, спешиваясь у крыльца. — Ну ничего. Главное — приданое. Долги в полку надо закрывать, а то из гвардии вышибут. А там... жена в деревне, муж на войне. Дело житейское». Первая встреча с «кузеном» Александром сбила поручика с толку. Юный корнет, выскочивший из сиреневых кустов, смотрел на гостя с живым, дерзким любопытством. Ржевский, принявший Шуру за брата своей невесты, тут же решил выведать всё о будущей жене. — Послушай, корнет, — начал поручик, увлекая мнимого юношу в аллею. — Скажи мне как будущий родственник... что за птица твоя сестрица? Небось, всё по-французски да по-английски, глазки в пол, губки бантиком? Александра, мгновенно оценившая ситуацию, с трудом сдержала улыбку. Так вот ты каков, женишок? — О, кузина моя, — заговорила девушка, старательно подражая томным девицам из романов, — она прелесть! Такая чувствительная! Вчера, как прочла «Новую Элоизу», два часа рыдала в подушку. А вышивает! Боже мой, она вышивает такие розочки... Ах! Ржевский внутренне содрогнулся. Розочки. Слезы, Элоиза, тоска зеленая! — А собой-то как? — спросил поручик с замиранием сердца. — Личико у неё... — Шура театрально закатила глаза, припоминая свою внешность в зеркале, — очень интересное. Особенно когда она удивляется. Глазки такие серенькие, носик чуть вздернут, а губки... — Понятно, — перебил Ржевский мрачно. — Дурнушка, значит. — Что вы! — воскликнул «корнет». — Она просто... своеобразна. — А танцует? — спросил поручик без особой надежды. — Ах, она обожает мазурку! — защебетала Шура. — Только постоянно сбивается и наступает кавалерам на ноги. Но так мило при этом извиняется! Ржевскому захотелось немедленно сесть на коня и ускакать обратно в полк, к простым и понятным вещам: картам, вину и женщинам без «розочек» и «своеобразия». Пробормотав что-то о необходимости освежиться, поручик почти бегом направился к дому, не заметив, как за спиной корнет, прислонившись к стволу липы, давится беззвучным смехом. Вечером, когда Шура предстала перед женихом в образе кисейной барышни, Ржевский окончательно уверился в худших опасениях. Девушка говорила исключительно о шляпках, о том, как «божественно мил» новый роман госпожи Жанлис, и жеманно хихикала, прикрывая рот веером. Поручик был мрачнее тучи, пил одну рюмку за другой и с тоской поглядывал на дверь. Александра, наблюдая за страданиями жениха, испытывала странную смесь торжества и разочарования. Неужели поручик настолько глуп, что не видит игры? Неужели ему так противна сама мысль о ней, что он готов проглотить любую ложь? Или ему просто всё равно? Мысль эта кольнула обидой. Шура поймала себя на том, что рассматривает Ржевского. Красив, чёрт возьми: усы лихие, глаза с хитринкой, фигура — залюбуешься. Но взгляд скользит по девушке как по пустому месту. А когда она завела разговор о «чувствах возвышенных», поручик и вовсе поморщился, как от зубной боли. И тогда в душе Александры что-то перевернулось. Девушка поняла: этот человек никогда не увидит в ней ту, кто есть на самом деле. Ему нужна дура с приданым. Что ж, дуру он получит! А настоящую Шуру — никогда. Когда началась война и бал прервали, Ржевский уезжал в полк с таким облегчением на лице, будто из чумного барака вырвался. Шура смотрела жениху вслед из окна и шептала: — Прощай, Дмитрий Ржевский. Авось, больше не свидимся. Девушка и не подозревала, как ошибается. Часть вторая. Война. Поручик и его язык Прошло полгода. Александра, ставшая лихим корнетом Азаровым, исколесила пол-России, побывала в десятках переделок и заслужила уважение в штабе. Но судьба, словно смеясь над девушкой, снова свела её с Ржевским. Шура въезжала в расположение партизанского отряда, расквартированного в каретном сарае разоренной усадьбы, когда услышала знакомый голос: — А, корнет! Легок на помине! А мы тут как раз твою кузину вспоминаем! Ржевский, раскрасневшийся от чарки и жара печи, сидел в кругу гусар. При виде Александры лицо поручика расплылось в пьяноватой ухмылке. — Братцы! — провозгласил Ржевский, взмахнув рукой. — Хотите анекдот? Меня, понимаешь, сосватали. Заочно. С племянницей майора Азарова. Вы бы видели это чучело! Гусары загудели, предвкушая забавную историю. — Волосы как пакля! — Ржевский загнул палец. — Рожица — своеобразная! — загнул второй. — Умственные способности... — поручик многозначительно покрутил пальцем у виска. — Всё о романах да о вышивании! Чуть при ней заговорил о деле, — мужчина многозначительно подмигнул, – она в обморок! Представляете? А уж как она в любви объясняется! «Ах, мне нужны чувства возвышенные!» Ржевский так комично изобразил жеманную барышню, что гусары покатились со смеху. Пелымов, сидевший тут же, утирал слезы. — А собой-то хоть ничего? — спросил кто-то из молодых. — Я же говорю: своеобразна! — Ржевский сделал страшные глаза. — Нос, глаза всё при ней, но вместе...М-да... А главное, влюбилась по уши с первого взгляда! Вешалась на меня, бедная, пришлось ноги уносить, пока не задушила в объятиях! Гул одобрительного хохота заполнил сарай. Александра стояла у порога, вцепившись в луку седла так, что побелели костяшки. Кровь прилила к лицу, застучала в висках. Чучело. Пакля. Вешалась! Шуре хотелось выхватить саблю и разрубить эту наглую, самодовольную рожу. Но девушка заставила себя улыбнуться, подойти к столу и как можно беззаботнее сказать: — А мне кузина, поручик, показалась вполне милой. И лицо у неё вполне приятное. Ржевский, увидев «корнета», ничуть не смутился. — Э, корнет, брось! — поручик хлопнул Александру по плечу. — Это ты с непривычки. У нас, гусар, вкус другой. Нам подавай стать, огонь в глазах, а не слюни да вышивание! — А может, поручик, — вступил Пелымов, — ты просто не разглядел? Вдруг кузина под маской жеманницы душу живую прячет? — Душа там живая, — отрезал Ржевский, наливая себе еще. — Только она вся в романтических бреднях! С такой только детей строгать да в деревне сидеть, а для дел сердечных есть другие экземпляры. Поручик подмигнул, давая понять, какие именно «экземпляры» имеет в виду. Шура молчала, но внутри у девушки всё кипело. — А хочешь пари, поручик? — вдруг вырвалось у Александры. — Какое? — оживился Ржевский. — Коль спасешь мою сестрицу, — Шура смотрела поручику прямо в глаза, чеканя каждое слово, — на ней обязан ты жениться! Гусары одобрительно зашумели. Ржевский, пьяный и самоуверенный, хлопнул ладонью по столу: — Идет! По рукам, корнет! — А если не спасешь, — добавила Александра, — то волен делать что хочешь. Никакой свадьбы, свободен как ветер! — Будь по-твоему! — Ржевский протянул руку. — Спасу твою сестрицу — женюсь. А не спасу, то сам виноват, не обессудь. Вольному воля! Рукопожатие состоялось под общий смех. Никто не придал значения этому пьяному спору, кроме Александры, которая смотрела на жениха и думала: «Ну погоди, Дмитрий Ржевский. Посмотрим, кому достанется твое слово». Часть 3. Луиза и ревность Появление в отряде французской певицы Луизы Жермон всё смешало. Шура сразу заметила, как вспыхнули глаза Ржевского при виде этой холеной блондинки. Девушка вспомнила: еще до войны, в Петербурге, ходили слухи о коротком романе поручика с французской актрисой, который едва не закончился дуэлью с Пелымовым. Теперь Пелымов сидел мрачнее тучи, а Ржевский, напротив, рассыпался в любезностях. Поручик принес Луизе цветок — единственный уцелевший в разоренной оранжерее бутон розы и преподнес с таким поклоном, от которого у Шуры свело скулы. По-французски Ржевский говорил свободно, с парижским прононсом, и Александра слышала каждое слово. — Мадемуазель, этот цветок бледнеет перед вашей красотой! — мурлыкал поручик. Луиза, женщина с характером, приняла дар с насмешливой улыбкой. Актриса обвела взглядом гусар и остановилась на Александре. — О, какой юный воин, — сказала Луиза по-французски, кокетливо стреляя глазами. — Совсем дитя. Но глаза... у этого дитяти глаза старой души! Ржевский нахмурился, чувствуя, что упускает инициативу. Луиза подошла к Шуре, взяла «корнета» за подбородок, повертела лицо. — Такие глаза я давно не встречала, — сказала актриса уже по-русски, с очаровательным акцентом. — В них есть тайна. Вот кто достоин цветка. И Луиза, к ужасу Ржевского, вложила розу в руку «корнета». — Merci, мадемуазель, — машинально ответила Шура, принимая игру. Ржевский побагровел. Цветок, который поручик добыл, рискуя нарваться на французский патруль, был передарен какому-то молокососу! — Ах ты, щенок! — вырвалось у Ржевского. — Да я тебя... — Господа, господа, — Пелымов встал между ними. — Что за страсти из-за цветка? Но Шура уже чувствовала, как внутри закипает странное, незнакомое чувство. Ржевский, который так пренебрежительно отзывался о ней, сейчас готов драться из-за внимания другой женщины! И эта женщина — та самая, с которой у поручика был роман. Александра сжала в пальцах розу, чувствуя, как шипы впиваются в кожу. — Цветок ваш, поручик? — спросила Шура ледяным тоном. — Так заберите! Девушка швырнула розу под ноги Ржевскому. — Ах ты... — Ржевский схватился за эфес сабли. — Защищайся, корнет! Дуэль предотвратил только грозный окрик подъехавшего командира отряда Давыда Васильева, но осадок остался у обоих. Шура ушла в угол сарая и долго сидела там, глядя на ладонь, проколотую шипами. Девушка ревновала. Глупо, безнадежно, против воли. К этому наглецу, считавшему её уродиной и дурой. А Ржевский, остывая, поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему захотелось всерьез врезать человеку. И человек этот какой-то сопливый корнет, который, кстати, чертовски похож на его невесту. Тьфу, наваждение. Часть четвёртая. Испанец. Взгляд, стоивший всего. Винсенто Сальгари продрог до костей. Русская зима, о которой в теплой Испании ходили лишь сказочные ужасы, оказалась хуже любой инквизиционной пыточной камеры. Сырой, колючий воздух пробирал под тонкий мундир наваррского стрелка, заставляя крупную дрожь сотрясать тело. Испанец был пленником, и, что самое странное, плен этот казался Винсенто едва ли не избавлением. Отряд Сальгари, посланный на фуражировку, нарвался на русских гусар, но Винсенто не стрелял. Испанец вообще плохо понимал, за что воюет. За императора? За свободу? Свобода оказалась промозглой, чужой и кровавой. Когда Винсенто, спотыкающегося, привели в каретный сарай, превращенный в бивак, испанец приготовился к побоям или смерти. Вместо этого его усадили у печки, сунули в руки кружку с горячим сбитнем. А потом Винсенто увидел ЕГО. Корнет был молод, строен и невероятно красив той чистой, почти девичьей красотой, от которой у Сальгари всегда замирало сердце. Темные кудри выбивались из-под кивера, большие серые глаза смотрели с живым, незлобивым интересом, а на щеках горел морозный румянец. — Испанец? — спросил корнет, разглядывая пленного с любопытством. — Давно не видел ваших. Как тебя зовут? Голос юноши, чуть низковатый для ангела, прозвучал для Винсенто слаще мёда. Сальгари, с детства наученный скрывать свою природу, прятать взгляд от красивых мужчин, чтобы не угодить в цепкие лапы инквизиции, здесь, в этой холодной стране, вдруг почувствовал себя почти свободным. Русские гусары не смотрели на испанца с подозрением. Они смеялись, шутили, хлопали по плечу. А этот юный корнет... он смотрел на Винсенто открыто, без тени брезгливости. Вечером, когда гусары разошлись, Сальгари сидел в углу, кутаясь в рваную шинель. Испанец думал о своей родине, о кострах, на которых сжигали таких, как он, о бесконечном страхе, сопровождавшем Винсенто с детства. И о том, что здесь, среди этих варваров, ему почему-то было спокойнее, чем дома. — Эй, испанец! Сальгари вздрогнул и поднял голову. Перед испанцем стоял корнет. В руках юноша держал теплый полушубок — хороший, овчинный, явно не солдатский. — На, возьми, — корнет бросил полушубок Сальгари на колени. — То замерзнешь совсем, а мне твой мундир нужен. Винсенто посмотрел на полушубок, потом на корнета. Юноша стоял, чуть склонив голову набок и улыбался. В свете огарка свечи лицо его казалось светящимся изнутри. — Зачем вам мой мундир, сеньор? — спросил Сальгари, с трудом подбирая русские слова. Он, не без труда, выучил язык этих северных варваров, и он ему даже понравился, своей необычной мелодичностью. Наваррскому стрелку из армии Бонапарта не раз приходилось общаться с русскими военнопленными, и вот теперь он сам оказался в их шкуре. — Не твоего ума дело! — усмехнулся корнет, но в усмешке не было злости. — Меняешься? Ты мне свой мундир, я тебе полушубок. Идет? Винсенто кивнул. Испанец начал расстегивать пуговицы, но пальцы не слушались, то ли от холода, то ли от волнения. Корнет вздохнул, присел рядом на корточки и сказал: — Давай помогу. Теплые пальцы коснулись груди Сальгари, расстегивая мундир. Винсенто замер, боясь дышать. Испанец чувствовал тепло, исходящее от этого юноши, чувствовал запах: чистый, чуть сладковатый, не похожий на тяжелый дух солдатского пота. Сердце забилось где-то в горле, мешая выдохнуть. — Готово, — корнет стянул с Винсенто мундир и протянул полушубок. — Надевай. И слушай... спасибо тебе за мундир. Сальгари накинул полушубок на плечи и сразу почувствовал, как тепло разливается по телу, но жар, шедший изнутри, был сильнее. Испанец смотрел на корнета, который уже собрался уходить, и вдруг понял: если он не скажет сейчас, не скажет никогда. — Сеньор корнет, — голос Винсенто сорвался. — Подождите! Юноша обернулся. В глазах мелькнул немой вопрос. — Я хочу сказать вам... — Сальгари встал, чувствуя, как дрожат его колени. — В моей стране... там, откуда я родом... таких, как я, сжигают на кострах. Корнет нахмурился, не понимая о чём речь. — О чем ты? Винсенто сделал шаг вперед, потом еще один. Они стояли так близко, что испанец чувствовал тепло дыхания юноши. — Мне нравятся мужчины, сеньор корнет! — смело выдохнул Сальгари. — В Испании это грех, за который инквизиция пытает и сжигает заживо. Я всю жизнь прятался, боялся каждого взгляда, каждого слова. Пошел за императором, потому что он дал свободу дышать, не оглядываясь. Но я и представить не мог, что встречу вас! Корнет изумленно молчал, глядя на испанца широко открытыми глазами. — Я знаю, что вы не такой, — продолжил Винсенто, и слова лились сами, остановить их было невозможно. — Знаю, что вы чисты и прекрасны, и то, что я чувствую — грех. Но не могу молчать! Когда я увидел вас, то понял: лучше умереть, сказав правду, чем жить, задыхаясь от лжи. Вы... вы первое и единственное, ради чего я готов идти на костер! Вы – прекрасны. Ваши глаза, руки, голос. Я люблю вас, не как брата или друга. Люблю вас так, как в моей стране запрещено любить. Это... как-то само-собой получилось... Влюбиться. Сальгари замолчал, тяжело дыша. Глаза испанца жгуче-черные горели отчаянным огнем ожидая приговора. Ждал, что корнет сейчас отшатнется, плюнет, позовет гусар, и тогда костер неминуем. Но корнет, вопреки печальным ожиданиям не отшатнулся. Юноша стоял неподвижно, и Винсенто вдруг увидел, как по щеке его покатилась слеза. — Ты... — голос корнета дрогнул. — Ты первый, кто сказал мне такие слова... Винсенто не понял. Первый? Разве такому прекрасному созданию не говорят о любви каждый день? — Сеньор... — Моя фамилия Азаров, — корнет вытер слезы рукавом, но они текли снова. — Александр. Юноша шагнул к испанцу и протянул руку, коснувшись его щеки. Прикосновение было таким нежным, что у Сальгари вновь перехватило дыхание. — Ты не боишься? — спросил корнет шепотом. — Теперь нет, — ответил Винсенто. — Рядом с тобой — нет. И тогда корнет привстав на цыпочки и поцеловал испанца. Винсенто ответил ему. Это был поцелуй, в который Сальгари вложил всю свою жизнь. Всю боль, весь страх, всю надежду, все годы молчания. Винсенто целовал эти губы, такие мягкие, теплые, и чувствовал, как мир рушится и заново создается для него. Испанец целовал и плакал, не замечая слез, смешавшихся со слезами корнета. Когда они оторвались друг от друга, Винсенто смотрел на "Александра" сияющими глазами. — Ты такой же, как я, — прошептал Сальгари. — Ты понимаешь меня, чувствуешь то же самое! Корнет ничего не ответил, лишь кивнул, опуская влажные глаза. Винсенто истолковал этот кивок по-своему: его любимый, его прекрасный юноша — такой же, как он! Тоже любит мужчин, скрывается, боится. Значит, они созданы друг для друга. — Я должен идти, — сказал Александр, отступая. — Но запомни, Винсенто: что бы ни случилось — я не забуду. Корнет ушел, унося мундир наваррского стрелка. Сальгари же остался стоять, прижимая к груди теплый полушубок, пахнущий снегом и этим удивительным, чистым запахом. Испанец был счастлив. Впервые в жизни по-настоящему, безоглядно счастлив. Часть 5. Побег. Ночью Винсенто не спал. Испанец лежал в углу, на сене, прижимая к лицу полушубок, и вспоминал каждое мгновение. Тот поцелуй, слезы на щеках корнета, шепот: «Ты первый, кто сказал мне такие слова». И главное то, что сказал он сам: «Ты такой же, как я». Корнет не возразил, а значит правда. Значит, они оба изгои в этом мире, нашедшие наконец друг друга. А потом Винсенто услышал шаги и голоса. — Завтра на рассвете, — говорил кто-то вполголоса. — Шура пойдет в имение, там французы. Если что — прикроем. — А этот? — второй голос, кажется, того денщика, Ивана. — Испанец? — А что испанец? Посидит пока. Главное, чтобы наш корнет цел был! Сальгари замер. Корнет идет к французам! Один, в его, Винсенто, мундире! А он, Сальгари, должен сидеть здесь? Нет уж! Испанец дождался, когда всё стихнет, а после осторожно, крадучись, выбрался из сарая. В коновязи стояли лошади. Одна, гнедая, тихо всхрапнула, узнавая его. Винсенто погладил лошадь по морде, шепнул что-то ласковое по-испански и вскочил в седло. Сальгари не знал, где имение, но знал, что найдет его. Что должен быть рядом, должен защитить своего корнета. Луна светила ярко, когда испанец выехал в поле. Винсенто пришпорил коня и поскакал навстречу неизвестности. Часть 6. Брат. Александра первой добралась до имения Азаровых. Девушка, переодетая в мундир наваррского стрелка, вошла в дом с видом усталого солдата, отставшего от своей части. Французский генерал Дюсьер, расквартированный в бывшей гостиной, принял «испанца» без особых подозрений. — Откуда? — спросил генерал, разглядывая мундир. — Наваррские стрелки, корпус маршала Мюрата, мон женераль! — Шура старательно копировала акцент Винсенто. — Отстал от своих во время стычки с русскими гусарами. Едва унес ноги. Дюсьер кивнул. Выправка у юноши была хорошая, мундир настоящий, акцент вполне испанский. — Отдохни, — махнул рукой генерал. — Утром разберемся, куда тебя определить. Шура спрятала довольную улыбку: пока всё шло по плану. Девушка устроилась в углу, делая вид, что дремлет, но сама внимательно прислушивалась к каждому звуку, каждому слову, ловя момент, когда можно будет начать диверсию. Судьба распорядилась иначе. Через час в дом ворвался запыхавшийся адъютант: — Мон женераль! Патруль поймал еще одного испанца! Бродил неподалеку, назвался одним из наваррских стрелков, сбежавшим из русского плена. Дюсьер нахмурился. — Ведите. Шура похолодела, сердце девушки рухнуло куда-то вниз. Только не это, только не он! Дверь распахнулась, и двое солдат втолкнули в комнату Винсенто Сальгари. Испанец был в одном полушубке поверх рубахи, без оружия, но смотрел дерзко и прямо. — Имя? — рявкнул Дюсьер. — Винсенто Сальгари, наваррские стрелки, корпус маршала Мюрата, — отчеканил испанец. — Бежал из плена. Отстал от части, ищу своих. Генерал перевел взгляд с Винсенто на Шуру и обратно. — То ли у меня в глазах двоится, — сказал генерал медленно, — то ли один из вас... Винсенто повернул голову и увидел своего корнета, в своем же мундире. Тот сидел в углу с побелевшим лицом. Сердце испанца пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. Ошибка. Провал. Сейчас их обоих расстреляют. Но в следующее мгновение в голове Винсенто, как молния, вспыхнула спасительная мысль. — Мон женераль! — воскликнул испанец, шагнув вперед с таким неподдельным изумлением на лице, что сам Дюсьер опешил. — Так это же мой младший брат! — Что? — генерал прищурился. — В нашей семье, мон женераль, в роду Сальгари, есть древняя традиция, — Винсенто говорил горячо, убежденно, со страстной верой в собственную ложь. — Всех сыновей называют Винсенто. В честь предка нашего, который победил мавров при Гранаде! Мы оба Винсенто. Старший — я, младший — он. Мы потеряли друг друга в этой проклятой стране, и вот... Испанец подбежал к Шуре, схватил её за плечи, заглянул в глаза. — Братишка! — выдохнул Винсенто с такой нежностью, что у Александры перехватило дыхание. — Живой! А я уж думал, тебя русские убили! Шура смотрела на испанца широко открытыми глазами. В них было напряжение от страха и безумного, отчаянного поступка. — Брат... — прошептала девушка, и в этом слове было всё: благодарность, мольба, любовь. Генерал Дюсьер смотрел на эту сцену, борясь с недоверием. — Забавная традиция, — пробормотал генерал наконец. — Ладно. Оба остаетесь. Утром разберемся, куда вас определить. Винсенто и Шура переглянулись. В глазах испанца пылала такая радость, такое обожание, что Александре стало почти физически больно. Он спас её, даже не зная всей правды. — Спасибо, мон женераль, — склонил голову Винсенто, увлекая Шуру в угол. Они сели рядом, плечом к плечу. Винсенто не отпускал руку «младшего брата», сжимал её в своих ладонях, словно боялся, что корнет исчезнет. — Ты безумец! — шепнула Шура по-русски, надеясь, что никто не поймет. — Зачем ты пришел? — Затем, что ты здесь.— так же тихо ответил Винсенто. — Я не смог бы оставить тебя одного и я люблю тебя! Помнишь? Александра устало закрыла глаза, но в этот момент дверь наверху лестницы, ведущей на второй этаж, громко распахнулась. По ступеням, ведущим вниз, шатаясь и держась за перила, спускался Азаров-старший. Больной, измученный, с безумным блеском в глазах. Дядя, услышавший в гостиной знакомый голос, подслеповато прищурился, увидев племянницу в мундире врага. — Шурочка! — закричал он, спускаясь к девушке. — Дитя моё! Ты жива! Господи, в чем ты? Это же форма французская! Беги, спасайся! Генерал Дюсьер медленно поднялся. Лицо его потемнело от гнева. — Шурочка? — переспросил генерал по-французски. — Это женское имя! Так кто же ты на самом деле? Мадемуазель? Шура поднялась, заслоняя собой дядю. Винсенто встал рядом. — Я корнет Алексан... Александр Азаров, — твердо сказала девушка. — А это мой дядя. Он болен и бредит. — Бредит? — Дюсьер усмехнулся. — Сомневаюсь. Уж больно на девицу Вы похожи, хотя мундир военный Вам под стать. — И дал команду адъютанту: — Уведите старика и обоих «испанцев» под арест. Утром расстреляем всех троих за шпионаж. Солдаты схватили Азарова, потащив из комнаты. Шура рванулась за дядей, но Винсенто удержал девушку. — Не надо, — прошептал испанец. — Не сейчас. Мы что-нибудь придумаем. Их отвели в подвал. Когда захлопнулась дверь, Винсенто повернулся к Александре. — Так... ты девушка? — потрясённо произнёс испанец. — Да, — Шура смотрела на Винсенто с болью. — Прости. Я не сказала тебе, не смогла... Сальгари молчал долгую мучительную минуту, улыбнувшись. Так, как улыбаются обреченные, получившие последний дар. — Ты – мой корнет! — сказал Винсенто. — Мой прекрасный мальчик. Моя любовь. Девушка, юноша — какая разница? Я люблю тебя. Ту, что внутри, ту, которая плакала и целовала меня, и я умру за тебя, если понадобится. Александра закрыв лицо руками заплакала. Больной майор лишь молча наблюдал за ними. Часть 7. Цена любви. Атака гусар началась на рассвете. В суматохе Винсенто выхватил пистолет у убитого конвойного и бросился к Шуре. Испанец видел, как французский карабинер заносит над девушкой саблю, и выстрелил не целясь. Карабинер упал, но штык второго настиг Винсенто со спины. Сальгари упал на колени, потом на бок, чувствуя, как кровь выходит из него толчками. Шура была рядом, она прижимала голову испанца к груди, плакала, что-то говорила, но Винсенто уже плохо слышал. — Chica... — прошептал Сальгари, с трудом поднимая руку, чтобы коснуться её лица. — Ты цела? — Цела, цела, молчи, сейчас... — Не надо... — Винсенто улыбнулся. Кровь выступила на губах. — Я счастлив, что умер за тебя. Это лучшая смерть... — Винсенто, прости меня... — За что? — глаза испанца, уже мутнеющие, светились любовью. — Ты подарил мне себя, настоящего, мой юный корнет. Ты любил меня? Хоть немного? Шура задохнулась от рыданий. Девушка вспомнила их поцелуй, его признание, его глаза, полные такой отчаянной надежды. — Люблю, — прошептала Александра, наклоняясь к испанцу. — Люблю тебя, Винсенто. Сальгари улыбнулся в последний раз. Темные глаза смотрели на Шуру, вбирая в себя её лицо, слезы, тёплые губы, приникшие ко лбу. — Азаров... — выдохнул Винсенто, и это было последнее слово, слетевшее с его уст. Испанец умер с улыбкой. Цена любви. Винсенто был тяжел — окоченевшее тело тянуло вниз, но девушка не чувствовала тяжести. Она баюкала мужчину как ребенка, и смотрела в его умиротворённое лицо. — Винсенто..— шептала Шура, и голос её был скрипучим от недавнего плача. — Винсенто, милый... ты не один. Я здесь.. с тобой... Она гладила его лицо, проводила пальцами по смуглым щекам, по сомкнутым векам. Вспоминала тот вечер у костра, когда он признался ей в любви. Его слова: «Таких, как я, сжигают на кострах», а теперь сгорел сам — в чужой стране, ради неё. — Ты первый, — шептала Шура, склоняясь к его уху, — кто увидел меня настоящую. Девушка заплакала навзрыд, прижимаясь лицом к его груди, не чувствуя холода, не замечая, как кровь испанца смешивается с её слезами и замерзает на щеках. — Ай, ай, ай... — раздался сзади насмешливый голос. — Какая трогательная картина. Корнет Азаров обнимается с бонапартистом, да ещё и во французском мундире! И ревёт, как баба! Александра вздрогнула, но не обернулась. Она узнала этот насмешливый, наглый голос. Ржевский стоял в трёх шагах, опершись на саблю. Поручик был возбуждён боем и победой. В глазах его плясал пьяный огонёк, а на губах играла ухмылка. Он переводил взгляд с корнета на мёртвого испанца, явно насмехаясь. — Ты, я смотрю, совсем с ума сошёл! — продолжал Ржевский, качая головой. — Мало того что переоделся в их шкуру, так ещё и обнимаешься с этим... с бонапартистом! А говорил, что против Бонапарта. Или ты, корнет, играешь на две стороны? — Уйди! — глухо сказала Шура, не поднимая головы. — Ты и мизинца его не стоишь! — Правда? — Ржевский хмыкнул. — А он стоит? Да за это, голубчик, можно и расстрелять! Я, конечно, помню, что мы с тобою не закончили дуэль, из-за цветка, — поручик поморщился, вспомнив ту розу, передаренную Луизой, — но это уже слишком! Александра медленно поднялась. Тело Винсенто осталось лежать на снегу, и девушка на секунду прикрыла его собой, словно заслоняя от этого наглого, самодовольного взгляда. — Уйди, Ржевский! — повторила Шура, и в голосе её прозвучала такая сталь, что поручик опешил. — Ты ничего не понимаешь. Этот человек спас мне жизнь, он умер, защищая меня. И я не позволю тебе осквернять его память! — Спас жизнь? — Ржевский расхохотался. — Да ты о чём, корнет? Это же враг! Он стрелял в наших! А ты, в мундире вражеском, его оплакиваешь! Да тебя самого расстрелять мало! — Попробуй! — Шура шагнула к нему, с ненавистью глядя в глаза мужчине. Ржевский невольно отступил на полшага. — Я не боюсь тебя! И смерти не боюсь. Только сначала дай мне похоронить его. — Похоронить? — поручик скривился. — Да его в ров скинуть, как собаку! Враг он, ясно тебе? А ты, корнет, забываешься! Ты мне ещё за цветок должен! — Ржевский шагнул вперёд, схватил Шуру за плечо, развернул к себе. — Дуэль? — Шура смотрела на него в упор. Глаза её были красными от слёз, но в них не было страха. — Хочешь дуэли? Давай. Мне всё равно.. Ржевский изумленно сглотнул. Он ожидал чего угодно, но не такой решимости. — Ты понимаешь, что я могу тебя убить? — спросил поручик, прищурившись. — Понимаю, — кивнула Шура. — Но сначала дай мне похоронить.. — Никаких похорон! — покраснев, рявкнул Ржевский, в котором взыграло уязвлённое самолюбие. — Сейчас же дуэль! Или ты трус, корнет? — Я не трус, — усмехнулась горько Шура. — Просто хочу, чтобы он не лежал здесь один, но если тебе так не терпится... Она шагнула к поручику, и в этот момент из-за угла выбежали Иван и Пелымов. Верный денщик, заслышав крики, бросился на голос, а кавалергард, который всё это время держался в стороне, тоже почуял неладное. — Не сметь! — крикнул Иван, с ужасом глядя на кровь на мундире Шуры. — Что ж вы делаете-то? — Не лезь, Иван! — отрезала девушка, не оборачиваясь. — Поручик Ржевский вызывает меня на дуэль и я принимаю вызов. — Ах ты.. — Пелымов шагнул к Ржевскому. — С ума сошёл? Он же... он же мальчишка! И после боя, когда человек хоронит погибшего... — Он хоронит врага! — Ржевский ткнул пальцем в сторону Винсенто. — И в их мундире! Да я... — А ну, цыц! — рявкнул Иван, но его голос потонул в новом крике Ржевского: — За мной, корнет! Покажем, кто из нас прав! Шура шагнула к дому, Ржевский за ней. Иван и Пелымов бросились следом, но девушка, не оборачиваясь, захлопнула дверь комнаты, куда вбежала, и с грохотом задвинула тяжёлый засов. — Не лезьте! — крикнула она из-за двери. — Это наше дело! — Открой, Азаров! — забарабанил Пелымов. — Не дури! Но в ответ послышался только звук передвигаемой мебели: Шура вместе с Ржевским отгораживались от внешнего мира. Внутри комнаты было полутемно. Окна выходили на север, и в сумерках всё казалось серым, зыбким. Шура сбросила с плеч ментик, оставаясь в одном окровавленном мундире, и выхватила из-за пояса пистолет — тот самый, из которого стрелял Винсенто, спасая ей жизнь. Пистолет был заряжен. Пальцы девушки привычно легли на рукоять, взвели курок. Она встала в стойку; ноги на ширине плеч, корпус чуть развёрнут, ствол направлен в грудь Ржевскому. Ржевский вынул свой пистолет. Они стояли друг против друга посреди комнаты — два дуэлянта, два врага, которые когда-то должны были стать мужем и женой. Поручик смотрел на корнета с презрительной усмешкой, а Шура на поручика с неприязнью в глазах. — Ты и вправду готов умереть из-за этого испанца? — спросил Ржевский, и в голосе его прозвучало что-то похожее на недоумение. — Он был мне дороже, чем ты думаешь! — ответила Шура, рука её не дрожала, держа пистолет на уровне груди поручика. — Стреляй, Ржевский! Или боишься, что мальчишка окажется метче? — Я ничего не боюсь! — взбесился поручик, вскидывая оружие. По двери грохотали кулаки Ивана и Пелымова, трещали доски, но для двоих в комнате существовал только миг и направленные друг на друга дула. — Считаю до трёх, — сказал Ржевский, кривя губы. — Раз... Шура презрительно хмыкнула. Она вдруг подумала, что сейчас умрёт и ей было всё равно. Винсенто ждёт там, за гранью. Может, они встретятся, в месте, где нет войны и не сжигают на кострах за любовь. — Два... Александра вздрогнула, расслабив плечи, палец лёг на спусковой крючок. И в этот момент из-за плинтуса, напуганная грохотом и криками, выскочила мышь. Маленькая, серая, она метнулась по полу, прямо к ногам Шуры, задев край её сапога. Девушка взвизгнула, отшатнувшись назад, вскинула руки, и пистолет выпал из её пальцев, грохнувшись на пол. В тот же миг грянул выстрел Ржевского. Пуля ударила в пол, как раз туда, куда бежала мышь. Грызун забился, дёрнулся и затих. Шура стояла, прижавшись спиной к стене, вся белая, с расширенными глазами. Губы дрожали, по щекам текли слёзы, не те, что были там, когда она прощалась с Винсенто, а слёзы животного, детского ужаса. Ржевский стоял посреди комнаты с дымящимся пистолетом. Лицо поручика было красным, потом побледнело, потом снова налилось кровью. Он смотрел то на мышь, то на выпавший пистолет корнета, то на дрожащую, бледную фигуру у стены. Дверь в комнату рухнула под напором Ивана и Пелымова. Они ворвались внутрь с саблями наголо, готовые разнимать дуэлянтов, но замерли на пороге. — Мышь! — выдохнул Иван, глядя на распластанный серый комочек. — Господи, барыш... барин, ты что ж, мыши испугался? — Заткнись! — рявкнул Ржевский, но голос его дрогнул. Пелымов опустил саблю и расхохотался, нервно, с облегчением: — Ну и дуэль! Корнет, ты чего? Пистолет навёл, стойку занял, а сам мыши испугался! — Это ж не корнет! — перебил Иван, и в голосе его прозвучала странная решимость. Он шагнул вперёд, заслоняя Шуру. — Поручик – это моя воспитанница, Шурочка. Александра Азарова. Она с детства мышей боится, в обморок падает.. — Что? — Ржевский выронил пистолет. Оружие с глухим стуком упало на пол. — Что ты сказал? — То и сказал, — Иван смотрел на поручика в упор. — Это не корнет Азаров – это племянница самого майора Азарова, Александра! Ваша, стало быть, невеста... Ржевский стоял, открыв рот. Он переводил взгляд с Ивана на Шуру, с Шуры на убитую мышь. — Ты... — прохрипел поручик. — Ты... Женщина? На войне.. ты... корнет... — Корнет, который взял с вас слово спасти сестрицу. И вы спасли, Ржевский, так что будьте добры выполнить условие пари! Ржевский угрюмо молчал, потом поручик медленно, очень медленно, наклонился, поднял пистолет, сунул его за пояс, и невесело рассмеялся. — Обвели, — сказал он, глядя на Шуру. — Обвели вокруг пальца, как последнего дурака! А испанец... он знал? Знал, что ты женщина? — Знал, — тихо ответила Шура, — и любил. Он умер за меня. — Она подошла к окну, посмотрела туда, где на снегу остался лежать Винсенто. — Я... — Ржевский хотел что-то сказать, но осекся. — Уходите, — Шура отвернулась к окну. — Завтра я похороню его на нашем кладбище. И если вы хоть слово скажете против... — она не закончила, но рука её легла на эфес сабли. Ржевский посмотрел на узкую ладонь в мозолях и запёкшейся крови. Он хотел рассердиться, накричать, потребовать объяснений, но почему-то вместо этого сказал: — Хорони. Не трону. И вышел из комнаты. Часть восьмая. После. Ледяной жених. Нужно было похоронить Винченцо как подобает. Александра нашла Васильева на крыльце разоренной усадьбы. Командир отряда отдавал распоряжения, покрикивал на гусар, но при виде Азаровой смолк. Слишком странно выглядел этот юный корнет с почерневшим от пороха лицом, с окровавленным французским мундиром, с пустыми глазами. Да, Васильев узнал как и все остальные гусары, что Азаров-младший вовсе не он, а она. Но даже узнав эту ошеломляющую новость, Васильев не стал кривить лицо, как Ржевский, а только преисполнился уважением к такой отважной девушке. — Господин полковник, — Шура остановилась перед ним, вытянувшись по стойке смирно. — Разрешите обратиться! — Говори, Азаров. — Испанец... тот, что погиб, спасая меня... — голос дрогнул, но девушка справилась. — Я хочу похоронить его отдельно, не в братской могиле. Васильев нахмурился. — Он враг, корнет! Наваррский стрелок, слуга Бонапарта. По правилам... — Он спас мне жизнь! — перебила Шура, и в голосе её прозвучала такая сталь, что Васильев удивленно поднял бровь. — Умер за меня и он не враг. Он... мой... И я прошу разрешения похоронить его на семейном кладбище Азаровых! Это здесь, за церковью, там моя земля и это мое право. Васильев смотрел сквозь «корнета», затем согласно кивнул. — Твоя правда, корнет, твой испанец заслужил почестей. Делай, как велит сердце. Весть о том, что молодой корнет-девица хоронит испанца на дворянском кладбище, разлетелась по отряду мгновенно. Гусары переглядывались, пожимали плечами, но никто не посмел возразить. Во-первых, Азаров был своим — лихим рубакой, который не раз доказывал храбрость. Во-вторых, все видели, как этот испанец заслонил корнета от французской сабли. Такое не забывается. *** Иван вырыл могилу под старой липой, на самом краю кладбища, откуда открывался вид на поле, где они сражались. Шура сама, никому не доверяя, обмыла тело Винсенто, облачила его в чистую одежду. Простую, белую рубаху своего идальго, пробитую французским штыком, и залитый кровью мундир наваррского стрелка, ранее принадлежавший лейтенанту Сальгари, но бывший на ней в то злополучное утро, девушка не позволила сжечь, свернула и положила в изголовье человеку, отдавшему за неё свою жизнь. Она стояла на коленях у края могилы, когда подошел Ржевский. Поручик молча смотрел на это странное зрелище: "корнет" – его будущая жена, предаёт земле вражеского солдата с такой нежностью, с какой не всякая вдова мужа хоронит. — Ты...— начал Ржевский и осекся. — Что? — Шура подняла голову. Глаза её были сухими, но такими пустыми, что поручику стало не по себе. — Зачем тебе это? — спросил он с неприязнью. — Что ты так убиваешься? И на этом кладбище? Другого места не нашлось? — Он любил меня! Ты снова за своё?! — раздражённо прошипела Шура. — Любил по-настоящему, в отличии от тебя! Хочу чтобы он был возле.. меня, на моей земле! И я больше не намерена повторяться! Уходи! Ржевский вздрогнул на слове "возле меня", хотел возразить, что неприлично, не дело хоронить чужака на семейном кладбище, ведь гусары будут перешептываться. Но все его слова застряли в горле. Он смотрел на эту девушку, которую считал пустышкой и вдруг понял, что не знает её совсем. Ни капли. — Как знаешь, черт с тобой! — буркнул поручик и ушел, не оборачиваясь, а Шура осталась. Она сидела у могилы до самых сумерек, пока Иван не принес тулуп и не накинул его на плечи девушки. — Пойдем, барышня, — сказал он тихо. — Замерзнешь, Винсенто уже не встанет, а ты живая. Жить надо, жить. Шура кивнула, поднявшись, в последний раз посмотрев на холмик земли, на котором не было ни креста, ни имени. Только маленький камень, который она положила сама. — Я вернусь, Винсенто, — пообещала девушка. — Всегда буду к тебе приходить, ты теперь мой! Навсегда. Азарова пошла к дому, где её ждал ненавистный жених, а гусары пили за победу, где жизнь продолжалась. Наутро на могиле появился грубо сколоченный деревянный крест, Иван сработал на совесть. На кресте было вырезано: Винсенто Сальгари, наваррский стрелок. Погиб за того, кого любил. 1812 г. Эпилог Александра сдержала слово – не забывала своего Винсенто. Лето было умеренно тёплым, ее муж, поручик Ржевский убыл на войну, но не об этом жалела несчастная девушка, теперь жена, а о том, что не сбылось. Стоя перед могилой того, кто отдал за неё жизнь, Шура ласково проговорила: — Я сочинила для тебя стихи, мой верный идальго! Надеюсь, они тебе понравятся. Гори, душа моя, как на костре - гори, Сгори дотла, пылая до рассвета, Ушёл идальго мой, Винсенто Сальгари, Во мне узревший юного корнета. Он все слова не досказал свои, В атаку шёл на смерть, на прополую, Последний вздох - признание в любви, Мне видится, как я его целую... Тёплый ветерок дунул в лицо Шуре, и на миг показалось, будто это Винсенто целует её, утешая, давая понять, что когда-нибудь они будут вместе. А может, это просто ветер?.. Молодая женщина закрыла глаза.