Такая работа...

Утонченная женская рука сжимает край дубового стола так сильно, что дерево кажется едва ли не трещит под напором тонких пальцев. Ладонь потеет и скользит по лакированной поверхности, оставляя мутные следы, но Сакура только сильнее впивается ногтями в край, чувствуя, как под кожей пульсирует напряжение. Зелёные глаза слепит беспощадная яркость прожекторов. Свет такой агрессивный, выбеливающий всё вокруг, что хочется зажмуриться до боли, но нельзя — нужно смотреть в одну точку, заставляя появляться первые слезинки. Они и так нужны по сценарию, так что приходится терпеть эту резь в глазах, позволяя софитам выжигать остатки самообладания. Вокруг стоит звенящая тишина. Такая плотная и вязкая, что её, кажется, можно нарезать ножом на куски. Весь персонал замер: операторы застыли у своих машин, осветители боятся лишний раз поправить фильтры, даже помощники режиссера затаили дыхание. Все смотрят на неё, ожидая кульминации, этого решающего эмоционального взрыва. А в голове, перекрывая шум крови в ушах, крутится только одно: «Ты должна это сказать... Просто произнеси это». Чего тут сложного? Сакура мысленно злится на саму себя, проклиная собственную слабость. Сколько лет она угробила на учебу в театральном, сколько сложных актёрских техник перепробовала, сколько разной степени искренности эмоций и слов выдавала на камеру по щелчку пальцев. Разве сейчас трудно просто произнести эту чертову банальную фразу? Обычный набор звуков, прописанный в сценарии чернилами на белой бумаге. Но губы предательски дрожат, отказываясь повиноваться. Она чувствует, как челюсть сводит от напряжения, а в горле застрял сухой ком. – Ненавижу тебя, – наконец выдавливает она. Голос звучит надтреснуто, низко, почти чужо на фоне этой стерильной тишины павильона. Сакура поднимает голову выше, выпрямляя спину. Специально подставляет бледное лицо под прямой луч, чтобы свет еще сильнее заслезил глаза, заставляя слизистую гореть. Это помогает — слезы начинают катиться по щекам уже сами собой, оставляя влажные дорожки на безупречном гриме. Масло в огонь подливает то, что ей правда, до физической тошноты, не хочется этого говорить. Каждое слово кажется безумно неправильным и фальшивым, будто каждая буква царапает горло, превращаясь в острые осколки стекла. Но работа есть работа, и контракт не терпит искренности. Она вытирает выступившую слезу отрепетированным жестом, кончиками пальцев касаясь кожи. Ладонь ощущает, какая горячая от света ламп щека, почти пылающая под взглядами десятков людей. Она снова опускает голову, пряча взгляд в тенях, а потом резко, рывком поднимает её, продолжая драму. Нужно еще немного вытянуть это состояние «разбитого сердца», дожать зрителя, заставить его поверить в эту катастрофу. – Я ненавижу тот день, когда мы впервые встретились, – она ловит мокрыми глазами его взгляд, стоящий напротив. На одну короткую, бесконечно длинную секунду, всё летит к чертям. Из глубины сурового, напускного образа Какаши, из-под этой ледяной маски его персонажа, проскальзывает что-то совсем другое. Его настоящий взгляд – безумно мягкий, сонный и бесконечно любимый, который она видит каждое утро на подушке рядом, когда мир еще не успел проснуться. Он смотрит на неё так, будто извиняется за каждое слово в этом сценарии, за каждую строчку, которую ему приходится обрушивать на неё. Это секундное «прости», прочитанное между строк его молчания, бьет сильнее любой пощечины. Но мгновение проходит быстрее, чем она успевает вдохнуть. Какаши снова берет себя в руки, превращаясь в каменное, недосягаемое изваяние. Он величественно приподнимает голову, смотрит на неё сверху вниз, как на досадную помеху, и отвечает жестко и ровно так, как написано в их дурацком сценарии, не оставляя места для жалости. Его голос бьет наотмашь. Холодный, расчетливый и абсолютно чужой, лишенный любой узнаваемой теплоты. Окружающие наверняка в восторге: режиссер за монитором довольно потирает руки, предвкушая рейтинги, операторы довольно кивают друг другу. Какая химия! Какая искренняя, неприкрытая вражда! Никто из съемочной группы, затаившей дыхание за камерами, даже не догадывается, что эта «химия» — всего лишь вывернутая наизнанку нежность, настолько сильная, что её приходится камуфлировать ядом. Единственная форма любви, которую им разрешено показывать на людях, — это ненависть. Иронично, что их заставили играть вражду именно сейчас, когда скрывать правду становилось всё сложнее с каждым прожитым днем, с каждым случайным касанием вне кадра. Контракт, прописанный до последней запятой и заверенный юристами, был неумолим. Никакой личной жизни, которая могла бы испортить выверенный имидж «восходящей звезды» и её «холодного бывшего наставника». Для студии они были активами, инструментами маркетинга, цифрами в квартальных отчетах, а не живыми людьми с их чувствами. Публика обожала скандалы и громкие разрывы, но их история была слишком «острой», и слишком неоднозначной для массового потребления. Разница в возрасте, их долгое общее прошлое... Какаши учил её всему: как правильно держать спину, чтобы не уставать в длинных сценах, как дышать в кадре, контролируя каждый вдох, как не теряться под ослепляющим светом. Он был её учителем еще тогда, когда она была совсем девчонкой с огромными амбициями. В глазах прессы это превратилось бы в грязный ажиотаж, в скабрезные шутки. Один заголовок— и две карьеры, строившиеся годами, полетят в мусорную корзину за одно короткое утро. Поэтому ими была выбрана тишина. Это был их осознанный, горький договор. И они согласились на эти роли, решив, что играть заклятых врагов в кадре — это идеальное прикрытие и лучшая броня. Ведь если все вокруг будут свято верить, что Хатаке и Харуно терпеть друг друга не могут, если фанаты будут до хрипоты обсуждать их очередную «ссору» на площадке, никому и в голову не придет искать их в одном подъезде глубокой ночью, когда город засыпает... Голос режиссера «Снято! Всем спасибо, на сегодня всё!» разлетается по павильону, как выстрел в закрытом пространстве, мгновенно обрывая натянутую до предела струну. В ту же секунду магия софитов исчезает, оставляя после себя неприятные пятна перед глазами. Люди начинают двигаться, шуметь, сматывать бесконечные кабели и обсуждать планы на ужин, а Сакура просто стоит, не в силах сразу отпустить край этого стола. Пальцы одеревенели, словно став чужими. Ей кажется, что если она сейчас попробует заговорить, то голос всё еще будет дрожать от той фальшивой злости, которую пришлось выплескивать в объектив. Она специально не смотрит на Какаши. По правилам их жестокой игры, они должны разойтись как можно быстрее, не обменявшись ни единым случайным словом, ни единым жестом. Она видит боковым зрением, как он молча, не глядя по сторонам, забирает свою куртку и выходит из павильона. Профессионально и холодно, идеально для их общей легенды. Сакура выходит на улицу только через десять минут, дождавшись, пока основная толпа схлынет. Душный воздух студии, пропахший пылью, лаком для волос и нагретым металлом, сменяется резким, колючим холодом вечера. Город уже немного затих, погружаясь в сумерки. Машины на трассе превратились в редкие, размытые и пульсирующие огни, которые проносятся мимо в своем ритме, не имея к её жизни никакого отношения. Она глубоко вдыхает, пытаясь выветрить из легких остатки сценария и этот едкий запах съемочного павильона. Она идет по знакомой аллее, сунув руки в карманы легкого пальто, которое мало спасает от ветра. Сзади, метрах в десяти, слышны ровные и размеренные шаги. Она слишком хорошо знает этот ритм, каждую ноту этого звука. Они соблюдают дистанцию, изображая двух случайных прохожих, которым просто случайно оказалось по пути. В свете редких, тусклых фонарей парк кажется бесконечным, наполненным длинными тенями. Здесь почти нет людей — слишком поздно даже для самых отчаянных любителей вечерних прогулок. Чем дальше они уходят от стеклянных дверей студии, тем меньше Сакура чувствует себя актрисой, связанной обязательствами. Тишина парка давит на уши после криков и команд в павильоне, но, кажется, это безумно приятная тяжесть. Постепенно шаги сзади ускоряются, сокращая разрыв, и вот уже Какаши идет рядом. Не совсем вплотную, всё еще сохраняя какую-то видимую со стороны, формальную дистанцию, но теперь она чувствует его присутствие всем телом, каждой клеточкой кожи. — Замерзла? — его голос звучит негромко, бережно разрушая тишину. В нем больше нет той стали и расчетливого холода, что были час назад под светом софитов. Это совершенно обычный Какаши. Её Какаши. Сакура пожимает плечами, хотя на самом деле её немного потряхивает — то ли от вечерней сырости, то ли от пережитого за день стресса, который теперь выходит наружу. Она непринужденно приподнимает руку и аккуратно поправляет выбившуюся прядь, стараясь унять дрожь в пальцах. Какаши останавливается так резко, что она по инерции делает еще пару шагов, прежде чем обернуться. В этом пустынном парке его фигура кажется единственной точкой опоры. Он очень бережно, почти невесомо берет её за руку. Его сухие и теплые пальцы обжигают кожу сильнее, чем любой свет несностных прожекторов, возвращая ей чувство реальности. — Сакура, ну ты серьезно? — он не ругается, скорее ворчит, и в этом ворчании столько скрытой нежности, что у неё перехватывает дыхание. Это привычное, почти бытовое недовольство, от которого внутри у неё наконец-то начинает расслабляться тугой, болезненный узел. — Рука ледяная. Ты актриса, ты должна беречь себя. Где твои перчатки? Опять оставила где-то? — Забыла в гримерке, — тихо отвечает она, глядя вниз, на то, как он пытается согреть её ладонь своими руками, растирая пальцы. — Не хотела возвращаться, там было слишком много людей, лишних разговоров. Хотела просто уйти. — Дурында, — он вздыхает, качая головой, и, не выпуска её руки, переплетает их пальцы в замок. Теперь ему всё равно, увидит ли их кто-то из случайных теней. В этой части парка властвуют только старые, кривые деревья — Вечно ты о себе не думаешь. Завтра будешь чихать в кадре, а режиссер решит, что это от избытка чувств. — А разве нет? — Сакура слабо улыбается, впервые за долгий вечер чувствуя, что может дышать полной грудью. — Ты так орал на меня по сценарию что у меня до сих пор всё внутри вибрирует от этого крика. Какаши на мгновение сжимает её руку чуть сильнее, передавая свою поддержку. — Прости...Ты же знаешь, я ненавижу такие сцены больше, не больше чем ты. Играть с тобой в ненависть, смотреть в твои глаза и говорить гадости — это самая паршивая часть моей работы. Они идут дальше, и теперь их шаги звучат в унисон, сливаясь в один ритм. Дистанция абсолютно исчезла, как будто её и не было. Сакура прижимается плечом к его руке, чувствуя грубую, прохладную ткань его куртки и тепло, исходящее от него. Весь этот искусственный мир софитов, контрактов и фальшивых слез кажется сейчас чем-то далеким и совершенно ненастоящим, словно дурной сон, который развеивается с первыми каплями ночного тумана. Они сворачивают в привычный, до боли знакомый двор. Обычный дворик, скрытый от шума больших дорог бетонными стенами, где из окон жилых домов льется мягкий, домашний желтый свет. Здесь вечер точно кажется более глубоким, спокойным и честным. Под ногами шуршит мелкий мусор или сухие ветки, но этот звук не раздражает — он больше нежно убаюкивает, возвращая в реальный мир. Сакура чувствует, как с каждым шагом к дому съемочное напряжение вымывается из мышц, оставляя только приятную, тягучую усталость. У самого подъезда, в густой и почти осязаемой тени бетонного козырька, Какаши резко останавливается. Он не спешит доставать ключи из кармана, хотя на улице становится всё холоднее. Он поворачивается к ней, внимательно, дотошно всматриваясь в лицо в слабом свете фонаря, будто пытается окончательно стереть, выжечь из памяти образ той разбитой девушки, которая только что кричала ему слова ненависти в объектив камеры. Ему нужно увидеть её — настоящую. — Совсем замерзла, — шепчет он, и в этом шепоте нет ни грамма актерской игры, ни капли фальши. Только чистая забота. Какаши медленно, очень бережно, боясь спугнуть этот момент тишины протягивает руку к её шее — Он аккуратно подцепляет край шарфа, который немного разболтался во время их быстрой ходьбы, и начинает его поправлять. Он затягивает узел чуть плотнее, защищая от сквозняка, но делает это так нежно, что Сакура невольно прикрывает глаза, отдаваясь его рукам. Его пальцы случайно касаются чувствительной кожи на шее, мимолетный контакт заставляет её сердце забиться ровнее и спокойнее. — Вот так, — он довольно оглядывает результат своей работы, заправляя выбившийся розовый локон ей под ткань. — Теперь точно не продует. Сакура ловит его руку своей и на секунду прижимается щекой к его теплой ладони. Здесь, в спасительной тени подъезда, где их точно не видят камеры и любопытные, вечно шепчущиеся ассистенты, она позволяет себе наконец-то «оттаять», сбросить маску актрисы. — Пошли уже домой, — тихо говорит она, чувствуя, как внутри, в самом сердце, разливается уютное тепло. — Я хочу нормального чая, тишины и чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я сейчас снова расплачусь от обиды. Какаши негромко усмехается. Немгромкий щелчок ключа в замке звучит как финальная точка в длинном и фальшивом предложении этого дня. Тяжелая железная дверь подъезда закрывается за их спинами, отсекая холодный ночной воздух и все колючие Пока лифт со скрипом ползет вниз, они тихо стоят в тусклом свете подъездного освещения Какаши бережно притягивает её к себе, обнимая за плечи. Сакура утыкается носом в его куртку, чувствуя, как внутри наконец-то воцаряется тишина. Щелчок замка в их собственной квартире звучит как выстрел в тишине, но на этот раз — спасительный. Они аккуратно переступают порог, и мир снаружи окончательно перестает существовать. Сакура сбрасывает кроссовки, даже не расшнуровывая их. Ей хочется как можно скорее избавиться от всего, что напрямую связывает её с сегодняшним днем. Какаши молча забирает её пальто, вешая его на привычный крючок, и рука его задерживается на вешалке чуть дольше обычного. Он мирно выдыхает. В прихожей горит мягкий желтый свет от которого на душе становится спокойно он падает на деревянные двери и старые обои, делая всё вокруг теплым... – Наконец-то, – выдыхает Сакура, проходя вглубь квартиры. Она стремительно идет на кухню, не включая основной свет. Ей хватает той уютной подсветки над плитой, которая отражается в стеклах окон, за которыми ещё больше темнеет город. Пока она набирает воду в чайник, Какаши подходит сзади. Он не говорит ни слова, кладет подбородок ей на плечо и обнимает за талию. Его теплые, сухие и безумно родные руки нежно смыкают кольцо, из которого ей никогда не хочется выбираться. – Ты была молодец сегодня. Очень хорошо играла...– шепчет он ей в самую шею, и от его дыхания по коже пробегают мурашки. – Но честно я готов сжечь этот сценарий. Сакура накрывает его ладони своими. – Я видела, как ты на меня посмотре. На секунду мне показалось, что ты сейчас всё бросишь и просто заберешь меня оттуда. – Хотелось, – признается он, разворачивая её к себе. – Видеть твои слезы и знать, что я причина — даже если это роль — это пытка. Они стоят так несколько минут в полумраке кухни. Чайник начинает шуметь, постепенно переходя в уверенный требоватильный свист, но никто не спешит его выключать. Этот звук сейчас кажется им самой красивой мелодией на свете, потому что он до боли бытовой. Он ни капли не имеет отношения к искусству, к карьере, к грязным сплетням. Это просто чайник и их желчный вечер. Сакура достает две кружки. Она спокойно заваривает чай, и аромат трав заполняет пространство, окончательно вытесняя запах съемочной пыли. Они садятся за небольшой дубовый стол. В желтом свете лампы лицо Какаши выглядит очень расслабленным. Давно исчезла та жесткая складка между бровей и пропал холодный блеск в глазах. Сакура всматривается в него, пытаясь найти хоть тень того «тирана», которого он воплощал на площадке всего полтора часа назад. Но перед ней был только Какаши — сонный, домашний и бесконечно родной. – Никогда не перестану удивляться, как ты можешь быть таким ласковым и заботливым и при этом играть таких страшных предателей и тиранов, – сказала Сакура, помешивая сахар, который пару мгновений назад бережно был насыпан Какаши. Он уже прекрасно знал, сколько ложек она любит, и это безмолвное знание согревало сильнее, чем сам напиток. Каждая песчинка, растворяющаяся в темной глади чая, казалась ей символом того, как легко он растворяет её тревоги. – Годы практики, – Какаши мирно делает большой, глубокий глоток, прикрывая глаза. Сейчас от него стойко пахло свежестью улицы и немного веяло травяным чаем, который как раз сейчас они распивали. – Говоришь так, будто я только вчера с театралки выпустилась, – Сакура с милой, наигранной «обиженностью» попивает чай, глядя на него поверх края кружки. Ей нравится это легкое пикирование — оно возвращает им почву под ногами. – Или вообще маленькая девочка, которая увидела по телевизору актрису и захотела быть такой же. Я всё-таки тоже кручусь уже не первый год... И я думаю, знаний у меня достаточно. – Не спорю, ты тоже очень хорошо играешь, но прошу не забывать, кто тебя этому обучил, – Какаши ухмыляется и в этот момент становится похожим на безумно милого, но хитрого кота. Сакура, допивая чай, улыбается и ставит кружку на стол. Стойкий звук керамики о дерево кажется финальным аккордом их рабочего дня. Она мягко обвивает руками его шею, запуская пальцы в серебристые волосы, которые в желтом свете кухни кажутся почти золотыми. – Такого, как ты, тяжело забыть, – шепчет она, прижимаясь лбом к его лбу одаряя его нежной улыбкой... Какаши нежно улыбнулся в ответ улыбка — настоящая и чуть ленивая, с едва заметными морщинками в уголках глаз — окончательно стерла из памяти его экранный образ холодного тирана. Он потянулся к ней, и его ладони, всё еще хранившие тепло фарфоровой кружки, осторожно легли ей на талию. Сакура почувствовала, как он притягивает её к себе, сокращая те несколько жалких сантиметров пространства. Одним плавным, привычным движением он бережно пересадил её к себе на колени. В этот момент Сакура почувствовала себя так, будто её наконец-то выключили из розетки после бесконечно долгого рабочего дня. Она обмякла в его руках, позволяя своему весу полностью перетечь на него. Какаши мирно, почти механически, начал поглаживать её по розовой макушке. Его пальцы мягко зарывались в волосы, едва касаясь кожи головы, и от этого простого жеста по телу Сакуры разлилась такая тягучая истома, что даже кончики пальцев перестали подрагивать от пережитого стресса. Взгляд его темных глаз на мгновение зацепился за настенные часы над холодильником. Секундная стрелка двигалась рывками, издавая сухой, едва слышный звук, который в ночной тишине кухни казался неестественно громким. — Что-то мы с тобой засиделись, пора бы спать идти, — негромко произнес Какаши. Его голос вибрировал где-то у неё в районе груди, теплый и сонный. В точно нем не осталось ни капли той жёсткой стали, которой он хлестал её по лицу перед камерами. Сейчас это был просто человек, который тоже смертельно устал от бесконечных дублей. — М-м... — Сакура ответила коротким, неопределенным звуком, который означал одновременно и согласие, и категорический отказ двигаться. Она мягко закуталась в него, как в самый теплый, мякгий и безумно любимый плед в мире. Её лицо уткнулось в его черную водалазку от которой пахло многими моментами пережитими за день. Она чувствовала, как под её щекой перекатываются мышцы на его груди, когда он расслабленно дышит. Кажется, ей было и так слишком хорошо. Весь этот мир с его софитами, контрактами и фальшивыми сплетнями казался сейчас нелепой декорацией, которую кто-то забыл разобрать. Настоящей, наверное, была только эта кухня, тусклый свет над плитой и его рука, продолжающая мерно перебирать её пряди. Какаши не стал её торопить. Он посидел так еще пару минут, просто наслаждаясь её близостью, а потом аккуратно, стараясь не нарушить это хрупкое состояние «полусна», начал подниматься. Он подхватил это прекрасное создание на руки, не давая ей даже шанса коснуться стопами холодного пола. Сакура только сильнее обхватила его шею, инстинктивно ища опору. Он нес её через полутемную квартиру. Свет из кухни бросал длинные, искаженные тени на стены коридора, но точно они не пугали. Какаши дошел до спальни и, не желая ослаблять хватку, ловко и по-хозяйски открыл коричнево-горчичную дверь ногой. Дверь послушно отскочила, ударившись о стопор с глухим звуком, они оказались в комнате, где нежно пахло тишиной и спокойствием. Постель, которую они в утренней спешке так и не успели застелить, встретила их ворохом одеял и подушек. Какаши не стал тратить время на то, чтобы раздеться или искать пижаму или хоть что-то не из уличной одежды. Он просто рухнул вместе с ней на кровать, чувствуя, как матрас проседает под их общим весом. Сакура обняла его ещё крепче, вжимаясь всем телом, будто пыталась срастись с ним в одно целое. Прохладный воздух комнаты приятно холодил кожу, но жар, исходящий от Какаши, был сильнее. Она закинула ногу на его бедра, притираясь ближе, и уткнулась носом в его шею. — Какаши... — тихо, почти на грани слышимости выдохнула она, и в этом звуке было всё: и её любовь, и её преданность, и её безграничное облегчение от того, что этот день, наконец, закончился в его руках. И произнеся его имя, она провалилась в глубокий сон