13 мая

      диму трясёт от холода ночной уфы, и он тянется за очередной сигаретой, матерясь про себя на несостоятельность своего мозга. в черепной коробке всё в принципе отказало к хуям собачьим ещё весной злосчастного две тысячи двадцать второго, когда он познакомился с тем, чьё имя горечью оседало на языке, но этот момент он вычеркнул из жизни своими же собственными руками.       по ощущениям он будто отрезал себе как раз-таки эти руки, но остатки гордости, не придавленные болью и отчаянием, всё ещё мурлыкали под рёбрами. он всё сделал правильно. так ему говорили, так нашёптывала всё ещё функционирующая часть разума, так думал и он сам. ну, старался, по крайней мере. получалось из рук вон плохо, но он цеплялся за эти попытки зубами, давя желание написать, позвонить, в конце концов прийти в номер, где жил этот человек, и снова разругаться из-за мелочи, которую он бы придумал за пять секунд.       зачем он каждый раз узнавал, куда заселили серёжу, он не имел понятия. огрызался на язвительный гул сердца, что просто нужно, просто чтобы было, ведь он не мог иначе, работа такая. да, работа. безусловно только она.       — не замёрз? — голос жени выдёргивает из потока нескончаемых мыслей и заставляет хотя бы на секунду отвлечься.       — не, всё норм, иди в номер, — на девушку ицков даже не смотрит, ему стало так глубоко плевать на любые лица, непохожие на одно определенное, что становится тошно.        — я же переживаю, дим. перестань жалеть, ты всё правильно сделал, — нирка кладёт подбородок ему на плечо, но дима машинально отходит, не терпя липкого ощущения обязанности, стоящего за тактильным контактом.       его в последнее время раздражала любая мелочь, которая была связана со всем тем, что ассоциировалось с ним. хотелось уехать обратно в америку или хотя бы в париж, где было не так погано. хотя дима наверняка знает, что здесь — рядом с ним всё равно легче, чем там, без него. ему сделали столько дерьма, причинили столько боли, а он всё равно не может чувствовать себя комфортно, где в зоне досягаемости не было серёжи.       — я не жалею.       — хотя бы мне перестань врать, ицков, — девушка вздыхает, — я понимаю, что больно, понимаю, что паршиво, но ты же не можешь…       — нихуя ты, блять, не понимаешь, — дима тушит сигарету кроссовком, разворачиваясь по направлению к отелю, и на женю даже не смотрит.       господи, хоть бы поскорее докатать тур. и не поехать крышей. второй пункт звучит до предела сомнительно, конечно, но дима постарается.       он всегда старается.

***

      алкоголь уже не шёл, а дрянь, завернутая в первое, что попалось под руку, перестала давать нужного эффекта, и серёжа искренне хотел разбить голову о стену.       притупить злость и обиду не получалось, и это бесило больше всего на свете.       он думал о том, что дима бы опять закатил истерику, увидев его в таком состоянии, опять бы грозился расходом, а дмитриев бы блаженно улыбался, зная, что тот пиздит и смелости у него не хватит.       на этот раз хватило.       парню хочется выть от потери, хочется перетрахать пол города, чтобы забыться, хочется написать всем бывшим за раз, но он то, сука, знает, что не поможет. никогда не помогало. всегда где-то на периферии зелёные глаза, больше отливающие голубизной, всегда покусанные губы и по-блядски блестящее колечко, всегда только одно по-истинному желанное тело. и кончал он всегда только от одной мысли о том, что под ним не какая-то очередная, а дима. его, блять, дима, который выпорхнул из рук, как бабочка, и живёт свою лучшую жизнь, пока серёжа без него загибается.       он реально загибался. ему уже без разницы было, что в себя пихать, без разницы было, чем запивать очередные таблетки, без разницы было, что это вообще за таблетки. попытки заткнуть дыру внутри оказывались лишь саморазрушением, но для дмитриева вся жизнь последние несколько месяцев была саморазрушением, если говорить честно и откровенно.       он помнил, что чувствовал, когда увидел то сообщение на канале димы. помнил, как его безудержно трясло, как было тяжело дышать и как он набирал этот ебливый импульсивный текст, который перечитал ещё сотку раз. на раз двести меньше, чем сообщение ицкова.       ему было обидно. до ужаса, до скрежета зубов обидно, но он знал, что если дима принял решение — он ничего не сможет сделать. ни переубедить, ни уговорить, ни заставить силком передумать, и это было больнее всего.       серёжа в мгновение вспоминает об остатках кокса где-то под подушкой, который он таскал на черный день, и, по всей видимости, этот день настал.       движения механические, почти бездумные, и он не волнуется о том, что доза слишком большая за раз даже для него. не волнуется о последствиях, не волнуется о туре и мысленно усмехается от голоса димы в голове с его любимым «ты безответственный ублюдок».        о, да. он — пиздец, какой безответственный ублюдок в квадрате.

***

      дима пьяный. дима пьяный в стельку и хочет творить дерьмо, о котором он пожалеет на утро. на этом в принципе основывается вся его личность, поэтому он живет по принципу — одним позором меньше, одним больше, какая уже, к чёрту, разница.       именно поэтому он долбится в деревянную дверь с такой силой, что, кажется, будто сейчас кто-то выйдет и раздаст ему пиздюлей. тишина за дверью начинает напрягать, потому что ицков точно знает, что серёжа в номере. должен быть.       он судорожно достает карточку от его номера — отдал менеджер, чтобы не было неприятных инцидентов — и тревожность окатывает с такой силой, что теперь мешает стоять на ногах не только количество выпитого алкоголя.       — какого хуя ты не… серёжа? — голос резко сменяется с грозной попытки доказать, что ему похуй, на напуганный до усрачки.       ну нет.       серёжа лежит на полу весь белый, и диме кажется, что не дышит. не двигается, глаза открыты, конечно, но дима видит, что они стеклянные и потухшие, когда подбегает, чуть ли не спотыкаясь о не разобранный чемодан.       — нет, нет, нет, серёжа, блять, очнись, давай, ты же наёбываешь, — ицков припадает к груди парня, пытаясь услышать пульс.       не слышит.       — блять, дмитриев, ты же не мог меня оставить, ты же не мог, серёжа, я не верю, сука, я не верю, — он истерично пытается поднять тело с пола, — давай, вставай, это несмешно, серёж.       ответа, конечно, не следует.       — пожалуйста, серёнь, — он почти задыхается, надеясь, что ласковый вариант имени заставит дмитриева очнуться, — сука, я прошу тебя, я больше ни о чем не попрошу, серёж.       дима нашаривает ладонь парня в темноте, переплетает их пальцы и ложится рядом, обнимая.       — почему ты такой холодный, а? — дима жмурится, чтобы не заорать в голос от рыданий. — ты же всегда такой теплый, серёж.       майка серёжи уже мокрая насквозь, а дима жмется ближе.       — я тебя согрею, родной, подожди, сейчас, я согрею, ты же всегда меня грел, помнишь? сейчас я тебя, — ицков утыкается в его шею и чуть ли не срывает глотку в крике, когда не чувствует пульса.       — я люблю тебя, серёнь. очень сильно люблю, почему? сука, почему?! я же хотел поговорить серёж, я… блять, почему ты опять оставляешь меня одного? что я сделал, серёж?! разве тебе эта хуйня была дороже?!       дима наваливается всем телом, параллельно вытирая сопли и слёзы рукавом лонга.       — лучше бы ты меня убил, слышишь? мы же даже не поговорили, серёж. я же люблю тебя, я знаю, ты меня тоже, ты так смотрел постоянно, я думал, я умру. почему? серёж, ответь, почему?        ни звука. ему уже никто не ответит.

***

«с большим сожалением сообщаем вам, что сегодня ночью трагически погиб 9mice, в узких кругах известный, как сергей дмитриев. его тело нашли в номере отеля уфы, где оба артиста остановились. остаток тура по инициации второго участника viperr kai angel’а отменяется, все деньги будут возвращены в ближайшие десять дней. приносим свои извинения и просим войти в положение. соболезнования родным и близким.»