Проект «Разгром»

Мысли были слишком реакционные, возвращали в привычку, силой отбрасывали назад. Это даже не привычка, просто знание, что Роме нравятся девушки. И не имело значения, насколько сильно антоновы ладони, язык опалили кожу. Не имело. Стереть это с себя было невозможно. Винить себя… тоже было невозможно: Рома сам, импульсивно, искал повода встретиться. Точки над «i» были расставлены. Дружбы — по нулям. Разве что, Рома позволял все это. В рамках привилегии. Чего он только ни думал, как только это ни обосновывал. Пока Антон не звонил. Рома часами мог смотреть на плакат с фильмом «Матрица», вспоминая каждую деталь в их общении, которая привела ко всему этому. Когда это началось? Когда это мутировало во что-то более близкое? Когда вдруг переодеть Антона в свою футболку стало логичной, хорошей идеей? Когда вдруг перед Ромой, за поцелуй Полины, нужны было отвечать? Сплошное головокружение. И главное: не вспоминать, не вспоминать, не вспоминать, какой отклик вызывали касания Антона. Не вспоминать, потому что Рома, до уязвления стыдно себя чувствовал, возбуждаясь на просто память. Еще не поздно было прекратить все это. Пресечь каждое чертово стремление ощутить на себе все это снова. «Все это». Рома даже не называл то, что между ним и Антоном происходило. Но он его до чертиков любил. Уже. Уже. Уже. Все, что хотелось делать для Полины, хотелось и с ним. Для него. За него. Ему. Как только подавление самого себя в голове прекратилось, начались дебаты. «Никто не узнает.» «Кому какое дело?» «Это просто подростковое. Пройдет. Попробовать можно.» «Это все быстро закончится.» «Если всерьез все будет, то мне не понравится.» Поговорить с матерью было единственным решением. Она же не выгонит его из дома, правда? В каком только состоянии она Ромку ни видела, всегда принимала и прощала. Не без строгости и запретов, конечно, воспитывая в нем хоть какое-то чувство ответственности. Дождаться отсутствия отца дома было сейчас не сложно. Он, проснувшись от затяжного алкоголизма, вновь начал ходить на работу. — Мам, — Рома начал почти робко, так не свойственно для самого себя. — Нужно поговорить. Мать отвлеклась от плиты и проницательно посмотрела на него. — Хочешь признаться в том, как ночевал в школе? — Что!? Мам, нет! — Рома так удивился, что нечаянно столкнул кружку со стола. Та уцелела, но звук падения так и подтвердил его виновность. — Не хочешь спросить, как я узнала? — Пожалуй, нет, — Рома поднял кружку и с дрожью сел за стол, ожидая, когда и мать присядет. Мать уперла руки в боки. — Что еще натворил? — Да ничего, мам! — Ладно, — она заняла стул напротив и выжидающе, с укором, явно за ночевку в школе, посмотрела на него. — О чем поговорить? — Понимаешь, это тайна. Пиздец какая, — не удержался Рома и ругнулся, получив полотенцем по голове. — Такая тайная, что и я не могу узнать? Я же не расскажу никому. — Я еще ничего не решил, но... — Ромаш, давай по существу. Обед еще готовить надо, — мягко попросила мама, чем вызвала в Роме негодование. Ну один раз-то с матерью поговорить можно!? — Короче, у меня проблемы жесткие. С головой, — Рома, как всегда, понес от волнения чепуху. — Не придумывай. Хотя заночевать в школе — это надо было еще додуматься! Ну, так почему у тебя проблемы? — мама выдержала гневный ромин взгляд. — Мне нравится... Вернее не так. В общем, есть один человек, и мне нравится все, что он делает. — Прям все? — Мам! Я же тебе сказал. — Поясни, что ты имеешь в виду? — Мам, не буду. Просто нравится, и все, — Рома насупился, все еще кружа вокруг этой проблемы. — Мне нельзя с ним быть. Мама прищурилась, анализируя сказанное. — Дай угадаю: но ты себе не запрещаешь. Возмущение от такой догадки так и вскипело в груди. — Мам! Я не могу так. Я разрываюсь! — Этот человек из нехорошей компании? — Мам, я и есть нехорошая компания. Мать приложила руку к сердцу: — Как я могла забыть! Тогда это ему нельзя быть с тобой, — она посмеялась, отшутив сказанное с театральной интонацией. — Но, шуточки в сторону, Пятифанов. Почему нельзя-то? Мама не догадывалась. К лучшему. — Тебе когда-нибудь нравился кто-то, кто не должен? Она задумалась. Впечатление было обманчивым… — Ром, если это потому, что это мальчик… — МАМА! — Что «мама»-то? Это тот беленький, что приходил недавно? — Мам, нет!!! Все, забудь все, что я сказал. Быстро! Все, готовь обед! — Рома вскинулся из-за стола, ощущая, как по лицу раскатывается румянец. Рома моментально почувствовал себя незащищенным, хотя мама реагировала… Без негатива. Но тут его снова огрели полотенцем, пока он не успел убежать. — Роман, сядь. Беспрекословно, Рома сел обратно. Пряча взгляд. — Что еще? — спросил он недовольно. — Я хочу, чтобы ты знал, что с тобой все нормально. С вами все нормально. Ну, пока вы оба не попались с краденными ключами в школе. — Я знаю, что нормально! — попытался отвязаться Рома, но вышло плохо и неубедительно. — Тогда не сопи мне тут! И почему ты не в школе? Рома с глазами по пять копеек вылетел с кухни, пребывая в самом смешанном состоянии из возможных. Его не отбрили. Не наругали. Не прочитали лекцию о том, что должен настоящий мужчина. Не отказались от него. Не выгнали взашей из дома. Господи, так спокойно. Так спокойно, что аж время словно застыло. Хоть кто-то теперь знает. Хоть кто-то, кроме Антона, считает, что это не гадко. Хотя про Антона наверняка он не знал. Все, что тот делал, отличалось осознанностью. Но какая тревога была у него внутри... Не всегда можно было сказать. Антона он все еще боялся видеть. Боялся своих собственных рук, как боялся бы прыжка с высоты. Они словно, не сговариваясь, взяли паузу. Остыть. Обдумать. Определиться. Антон ведь тоже бы не хотел быть навязчивым и приставучим? «Может, я дал ему гораздо больше поводов, чем думаю? Почему я вообще ему нравлюсь?» — Ром, он хорошенький! — раздалось мамино с кухни. — Мам!!!

***

В зале раздался звонок, и Рома подорвался, думая, что Антон. Но это звонил Тихонов, узнать, все ли с Ромой в порядке. В школе случился пожар. Были пострадавшие. Мозг как заклинило. Рома набрал быстрее Бяше, надеясь, что тот не в больнице. Бяша, целехонький, рассказал последние новости. Не позвонил сам только потому, что вернулся домой пару минут назад, — провожал Катю до дома. Школу эвакуировали. Что-то взорвалось в кабинете химии, на уроке у параллельного класса. Но пожар был сильный, перекинувшийся из класса химии на соседние, пока не приехала бригада и не затушила. — Из наших кто-то пострадал? — Наверняка не в курсе, на. Такая суматоха была с этой эвакуацией… Ну, вроде нет, на. Рома быстро поблагодарил Бяшу, сбросил и набрал уже Антону. У Антона же еще младшая сестра! Даже если не Антон, то вдруг она пострадала. Но у Петровых не брали. Рома, с тревоги, собрался и помчался к нему, на ходу объяснив матери, что случилось. Дорога почти бегом заняла у Ромки не слишком много времени. Оцепленный паникой, он позабыл обо всем. Вроде не в их классе ЧП, все должно быть в порядке. Но никогда не можешь быть уверенным… Дверь ему открыл… Антон. Вышел на крыльцо. Бледный, встревоженный, но невредимый. — Че ты не позвонил!? — Рома, на эмоциях, толкнул его в грудь. — Ты был в школе!? — У Оли одноклассница попала в больницу. Я с ней ходил, — объяснился Антон, делая шаг назад. — А-а, — Рома тут же умерил свой пыл. — Извини. — Ничего. Ты волновался, — просто сказал Петров, затем отвлекаясь на стук за дверью. Так непривычно, что стучали изнутри. Выглянула его мать, передав в руки какой-то кулек. Рома не сразу разглядел, что в нем. Это была курага. — Тебе не холодно? — спросил Рома, оглядывая Антона. Тот был в каком-то новеньком сером свитере, без куртки поверх. — Прости, что не могу пустить. Оля там… — Антон перемялся с ноги на ногу. — Не холодно. Нормально. Помолчали. Рома не хотел задерживать Антона в такой момент, но и отпустить, даже глазами, не мог. Вцепился, как будто видел в последний раз. — Курагу любишь? — спросил Антон, раскрыв пакет. — Обожаю, — ответил Ромка, ныряя ладонью за одной штучкой. — Да ты побольше бери, не стесняйся. Раз любишь, — Антон раскрыл кулек пошире, давая простор ромкиной ладони. — Антон, слушай... — сказал Рома, кидая в рот курагу. Курага была первой свежести. Зачет. — Да? Рома тут же передумал рассказывать о своем сегодняшнем разговоре с матерью. Это висело на нем камнем. Это. — А ты не будешь? — поинтересовался Ромка, дожежывая сухофрукт. — Не, — кратко ответил Антон, поеживаясь от зябкой погоды. И это «не» почему-то вывело Ромку на столько эмоций сразу, что в глазах собрались слезы. Злые, разочарованные. Непрожитые. — Оля не обидится, если ты тут будешь со мной прохлаждаться? — спросил Пятифанов, надеясь, что стоявшие слезы не было видно. — Она б и сама вышла, если не ситуация. Давно хочет с тобой познакомиться.. — голос Антона был гладким, спокойным. Если он и заметил, что с Ромкой было что-то не так, он тактично не подал виду. И слова, сказанные сейчас, были своеобразной поддержкой. Потому что Роме и плакать хотелось, и улыбнуться на отношение Оли. И орать от облегчения, что ни Антон, ни она, пусть даже они еще и не знакомы, не пострадали, и выпустить все то, что просачивалось сквозь него, как горный ключ. «Я так люблю тебя!?» Ну почему Рому всегда разрывало так не вовремя!? Во рту стоял терпкий абрикосовый привкус. Рома всегда считал, что от кураги язык должен становиться оранжевый, а то как-то неправильно. Потому что этот яркий вкус давал столько удовольствия, что просто, по всей логике, не мог не окрашивать язык. — Тох, скажи, как эксперт. Тревога всегда ощущается в животе? — Рома наплевал на то, что вопрос был странный. Просто он не мог больше это терпеть. Эту жалкую, подстрекающую нервозность, которая не давала иногда вздохнуть. — Ром, это не тревога, — голос Антона был терпеливый, поясняющий. А самое главное — он, как обычно, знал ответ. — Вернее сказать, не совсем тот тип. — А что тогда? Антон, свернув кулек, потянулся в карман, — опять, ромкин, — доставая оттуда нож-бабочку. Показательно раскрывая его. — Догадаешься? Рома непонимающе нахмурился. Что за угадайка!? — Тошик… Я, бля, слишком тупой для этого. Антон положил бабочку обратно в ромину кожанку. Притянув самого Рому за жесткую ткань ближе. Рома по инерции сделал неловкий шаг вперед, и внутри все затрепетало от этой близости еще сильнее. «Я так люблю тебя!?» — От этой тревоги нет таблеток, — объяснил Антон. — Чувствуешь? — Можно я назову это «Формулой-1»? — Рома впился с губы Антона, не дожидаясь ответа, слишком быстро и слишком яростно. Разгоняясь, теряя последнее терпение. Автоматом кладя ладонь Антону на щеку. Запечатлел на губах какие-то три-пять, десять секунд глубокого поцелуя, оторвался от них и рванул, оставляя Антона так и стоять на крыльце, с пакетом кураги в руках. Разделенный на двоих оранжевый вкус. Пожар. Все-таки, скатившаяся по щеке слеза. «Это не значит почти ничего…» Кроме того, что я буду жить.