Контракт на чувства

Градусник находился в подмышке Аделии, её веки слипались, а стрелка часов медленно ползла к трём часам ночи. В комнате было темно — только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, отбрасывая на потолок неровные полосы. Ртутный градусник был холодным, но благодаря теплой — нет, уже почти горячей — подмышке Аделии холод перестал создавать неприятные ощущения. Кожа горела, и даже металлический наконечник градусника казался приятным на этом фоне. Она лежала в кровати, укутавшись в одеяло, которое то сбрасывала, то натягивала обратно — никак не могла найти положение, в котором телу было бы не так мерзко. В горле саднило, нос постепенно закладывало, и она чувствовала, как что-то неприятное стекает по задней стенке — то самое, о чём врачи говорят «слизь подтекает», а нормальные люди называют просто «гадостью». Каждое движение давалось с трудом, даже повернуть голову на подушке казалось подвигом. Спустя семь минут, которые тянулись как вечность, она вытащила градусник, поднесла к глазам и в тусклом свете телефона разглядела цифры — 38,3. — Ну приплыли, — прошептала она осипшим голосом, откладывая градусник на тумбочку. Только этого ей не хватало. Как она умудрилась заболеть сейчас, когда и так всё валилось из рук? Может, не надевала шапку, когда выходила из дома. Может, носила слишком лёгкую для февральского Питера куртку, надеясь, что организм справится. Может, энергетики и бессонные ночи сделали своё дело — иммунитет сдал, и вирусы, которые раньше она даже не замечала, теперь атаковали со всех сторон. Хотя, уже не так важно. Факт температуры был налицо — вернее, на градуснике, — и Петросян понимала, что сегодня в школу не пойдёт. Она взяла телефон, открыла чат с классным руководителем, написала сообщение: «Здравствуйте, у меня температура высокая, сегодня меня в школе не будет». Палец завис над кнопкой отправки, и брюнетка замерла, поняв всю глупость своего порыва. Какой идиот будет писать такое в три часа ночи? Учительница наверняка проснётся, увидит сообщение от безумной ученицы и подумает, что та не в себе — что, в принципе, было недалеко от истины. Аделия задержала кнопку, выбрала параметры отложенной отправки, поставила время 8:40 — идеально. Учительница уже проснётся, но ещё не уйдёт на работу, и сообщение будет выглядеть адекватно. Отложив отправку и доверившись телефону, она убрала его на тумбочку. Тело била мелкая дрожь, мурашки бегали по коже, но нельзя было накрываться слишком сильно — мама так говорила: «Если температура, не кутайся, жар должен выходить». Девушка прижала колени к груди, сжалась в комочек и начала дышать горячим воздухом себе на колени и на ладони, которые сложила перед лицом. Каждый выдох казался обжигающим, но это хотя бы согревало руки. Будет мучительная ночь. Это она понимала уже сейчас, когда боль в горле усиливалась, а нос окончательно перестал дышать. Но сил терпеть больше не было, и она сдалась — натянула одеяло до самого подбородка, укуталась с головой, оставив снаружи только нос, и провалилась в тяжёлый, лихорадочный сон. Спала она тревожно — то просыпалась от того, что горло пересохло, то от того, что одеяло стало слишком горячим, то просто от непонятной тревоги, которая не давала покоя даже в полусне. Под утро ей приснилось что-то странное — она стояла на набережной, и ветер разносил её волосы, а где-то вдалеке стояла фигура, которую она не могла разглядеть. Аделия хотела подойти ближе, но ноги не слушались, и фигура таяла, как утренний туман. Она проснулась в поту, с мокрой шеей и слипшимися волосами, и долго смотрела в потолок, пытаясь понять — что это было. В школе тем временем шла обычная жизнь — суетливая, шумная, полная звонков и учительских наставлений. Классы гудели как ульи, ученики перебегали из кабинета в кабинет, и никто, кроме нескольких человек, не заметил отсутствия Петросян на первой парте. — В скором времени будем писать ещё один пробник! — говорила учительница русского языка, активно жестикулируя. — ЕГЭ — это вам не шутки! С КИМами и с бланками ответа вы знакомы ещё со времён ОГЭ, тут будет проще, но это не означает, что если вы сдали ОГЭ — то также пронесёт с ЕГЭ! Балду гонять не надо, не позорьте меня! Шесть лет я вас учу, и только попробуйте меня опозорить! Кто-то из класса тяжело вздохнул, кто-то переглянулся с соседом по парте, кто-то уткнулся в тетрадь. Петя внимательно слушал — кивал, когда учительница делала паузу, делал пометки в тетради, но взгляд всё равно возвращался к пустой третьей парте у окна. Там раньше сидела Эмбер. Но Эмбер давно перебралась в другой ряд, к той самой девочке со светлыми волосами, а место напротив Аделии пустовало уже несколько дней. Теперь пустовало и Аделино место. Два пустых места подряд — как две забытые страницы в книге, которую никто не дочитал. Влад заметил взгляд Пети и наклонился ближе, почти касаясь плечом его плеча. — Ты снова? — Дикиджи залез на половину Петиной части парты, пытаясь заглянуть ему в глаза. Слово «снова» прозвучало как приговор — долгий, тяжелый, который выносили уже много раз. — Что снова? — Гуменник будто бы ударенный током отвёл взгляд, переведя его на свой пенал. Потрёпанный, с рисунками ручкой, которые когда-то делал Влад на скучных уроках. Внутри лежали карандаш, ручка, да линейка с ластиком — всё, что нужно для выживания в школьные будни. — Ты сам сказал, что устал, — Влад понизил голос, чтобы учительница не услышала. — Ты хочешь довести себя до выгорания? — С чего бы? — Я же вижу, как ты смотришь, — Дикиджи тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся усталость человека, который наблюдает за другом и не может ему помочь. — Петь, хватит себя изводить. Ну не пришла она. — А если с ней что-то случилось? — тихо сказал Гуменник, и в его голосе мелькнуло беспокойство. Он вспомнил измученную Петросян — бледную, с тёмными кругами под глазами, с дрожащими руками и запавшими щеками. — Ты видел её состояние. — И что с того? — Влад дёрнул плечом. — Тебе бы кто-то помог, влюблённый ты придурок. Она, если что, взрослый человек, сама разберётся. Петя промолчал. Потому что не знал, что ответить. Потому что знал — Влад прав, но внутри всё равно что-то ныло, не давая покоя. — Слушай, — продолжил Дикиджи, меняя тему, пока учительница отвернулась к доске, — после школы пошли во «Вкусно — и точка». Там коллаборация с амнямами! Фигурку будут давать за покупку, я не в курсе чего, но мы узнаем, если мы пойдём! Петя задумался. Вспомнил, что давно уже не гулял с Владом просто так, без причины, без повода. Вспомнил, как раньше они шатались по городу часами, обсуждая всё на свете — от школьных сплетен до смысла жизни. А потом появилась Аделия, и он стал забывать о друге, о себе, о том, что у него тоже есть жизнь. — Хорошо, — наконец сказал он. — Твоя взяла. Поедем в твою «Вкусно — и точку». — Поедем в Шкиперский молл, там «Вкусно — и точка» есть! — Угу, — кивнул Гуменник и снова перевёл взгляд на учительницу, которая как раз повернулась к классу и продолжила свою лекцию о правилах заполнения бланков. А Аделия тем временем кружила вокруг телефона, как зверёк в клетке. Болела она, лежала в постели, пила чай с лимоном и капала в нос капли, которые помогали хотя бы немного дышать, но мысли её были далеко — в школе, на уроках, среди одноклассников. Она так и ждала сообщение от Гуменника. Неужели ему неинтересно, почему её нет? Неужели он не заметил, что пустая парта смотрит на него каждый урок? Неужели ему всё равно? Часы шли, урок за уроком пролетали, а телефон молчал. Вот закончился первый урок, второй, третий, перемена за переменой — и ни одного уведомления. К концу учебного дня Петросян уже не находила себе места. Она то брала телефон в руки, то откладывала, то снова брала, проверяя, не пропустила ли чего. Вот и закончился школьный день. Прошли их семь уроков, учителя разошлись по домам, одноклассники разбежались кто куда. А даже весточки от длинноволосого нет! — Ну и пожалуйста, — сказала Аделия сама себе в слух, делая глоток чая с лимоном. Горячая жидкость обожгла горло, но она не почувствовала — только злость и обида кипели внутри. — Больно ты мне нужен. Она отставила чашку на тумбочку, откинулась на подушку и уставилась в потолок. На душе было мерзко — и не только от температуры. Почему она ждала его сообщения? Почему ей было важно, напишет он или нет? Он же просто часть плана. Просто роль. Просто… парень с длинными волосами, который случайно оказался рядом. Но почему тогда так щипало в груди? Тем временем Влад и Петя ехали на автобусе. Дикиджи вёл себя как ребёнок, которого вывезли на экскурсию — рассматривал город за окном так, будто видел его в первый раз. Вертлявый, неусидчивый, он то наклонялся к стеклу, то откидывался на спинку сиденья, то начинал что-то рассказывать, но тут же замолкал, заметив новую деталь в привычном пейзаже. Его глаза горели — и от этого Петя почувствовал себя чуть легче. — Дикиджи, опять зайцем едешь? — спросил Гуменник, когда автобус отъехал от остановки и кондуктор прошла мимо них, не заметив, что Влад даже не пошевелился, чтобы достать кошелёк. — Тише ты! — Влад оглянулся по сторонам с преувеличенной осторожностью. — Ты ещё водителю в лоб это скажи! Нынче цены дорогие, вот я и экономлю. Сиди тихо, это ты платил, а я экономный. — Молчу-молчу, — сказал Гуменник, пряча улыбку в воротник куртки. Влад наконец успокоился, сел рядом, и они поехали дальше — через мосты, через набережные, мимо старых домов и новых стеклянных высоток. Город мелькал за окном, как в калейдоскопе, и Петя подумал, что давно не выбирался куда-то с другом просто так, без повода. Спустя минут двадцать они оказались у Шкиперского молла. Торговый центр был не из самых популярных — людей было немного, в основном все шли сразу в фуд-корт, где пахло картошкой фри и бургерами. Влад уверенно зашагал к двери, потянув друга за собой, и они вошли внутрь. Запах еды ударил в нос, и Петя понял, что действительно голоден — сегодня он почти ничего не ел, кроме бутерброда утром. Дикиджи, недолго думая, стащил из куртки Гуменника карточку — так ловко, что тот даже не заметил, пока они не подошли к кассе. — Я заплачу, — гордо сказал Влад и приложил Петину карту к терминалу. Раздался привычный писк, оплата прошла, и Петя только тогда узнал свою карточку в руках друга. Он посмотрел на Влада не совсем одобрительным взглядом — так смотрят на нашкодившего кота, которого одновременно хочется и поругать, и погладить. Но всё же вдохнул глубоко, потом выдохнул, забрал свою карту назад и сунул в карман, подальше от длинных рук Дикиджи. Ребята уселись за стол у окна, откуда был виден кусочек парковки и серое небо. Вскоре заказ был готов — два бургера, картошка, две газировки и заветные коробочки с игрушками. Влад схватил свою первым, открыл и с радостным воплем достал амняма-клоуна — зелёного, с разноцветным париком и глупой улыбкой. — Смотри, какой клоун! — он повертел игрушку в руках и поставил на стол. Петя открыл свою коробку, заглянул внутрь и вытащил… нечто. Фигурка была зелёной, с большими глазами и странным свитком в лапках. Она выглядела так, будто только что вышла из учебника истории и теперь не понимала, где оказалась. — Зелёное историческое чудо, — прокомментировал Гуменник, перебирая игрушку в руках. — Мне кажется, я потратил свои деньги впустую. — Это коллекционный амням! — возмутился Влад. — Сохрани его. Ну и память о проведённом дне. Петя вздохнул, но фигурку всё же положил в карман — бережно, чтобы не сломать. Ребята покушали — быстро, с аппетитом, почти не разговаривая, потому что еда была горячей и вкусной. Потом вышли из «Вкусно — и точка», и свежий ветер ударил в лицо, разлохматив волосы Пети. Они летели во все стороны, мешали смотреть, лезли в глаза, но Гуменник даже не пытался их убрать — просто шёл и терпел, пока Влад наслаждался прогулкой. Они выглядели как мама, которая привезла ребёнка на экскурсию, — Петя исполнял роль ребёнка, который никуда не хочет, но покорно плетётся за взрослым. А Влад — того самого взрослого, который гуляет по Питеру будто бы впервые, хотя жил тут с самого рождения и должен был знать каждый закоулок наизусть. — А пойдём на набережную! — воскликнул Дикиджи, когда они обогнули торговый центр. — Там сейчас красиво! Петя вздохнул, но пошёл. Они прошли вдоль залива, где ветер дул особенно сильно, сбивая с ног и заставляя жмуриться. Вода была тёмной, почти чёрной, и чайки кружили над ней, выкрикивая что-то своё, чаячье. Потом свернули в сквер возле метро, где старушки кормили голубей, а дети бегали за мыльными пузырями. — А помнишь, — сказал Влад, остановившись у старого фонтана, который зимой не работал, — как мы в восьмом классе сюда приезжали всей школой? — Помню, — кивнул Петя. — Ты тогда в фонтан упал. — Я не упал, меня толкнули! — возмутился Дикиджи, но тут же засмеялся, — и сам смех был заразительным, таким, что Петя тоже улыбнулся, не сдержавшись. Они прошли ещё немного — через арку, мимо граффити на стене, мимо припаркованных машин и вечно спешащих людей. Влад рассказывал какую-то историю про Илону, про то, как она не хотела идти в кино, а потом всё-таки согласилась, и какой дурацкий фильм они смотрели. Петя слушал вполуха, но чувствовал, как напряжение, которое копилось внутри несколько дней, понемногу отпускает. Когда солнце начало садиться за горизонт — на часах было уже около семи вечера, — ребята приехали обратно. Автобус был почти пустым, и они сели у окна, глядя, как зажигаются фонари, как улицы погружаются в мягкий вечерний свет. Они пришли к школе — туда, откуда начали свой путь несколько часов назад. Здание стояло тёмным и пустым, только охрана скучала у входа, поглядывая в телефон. Влад остановился, повернулся к Пете и положил руку ему на плечо. — Петь, — сказал он серьёзно, без привычной усмешки. — Я не желаю тебе зла, но всё же подумай насчёт Петросян. Ты хороший парень, славный, умный, но она тебя не ценит. И ты не унижайся — об тебя вытирают ноги. Сам сказал, что ты устал. Зачем тебе мучаться? — Ты прав, — тихо сказал Гуменник, разглядывая свои кроссовки. Белые, но после прогулки они покрылись грязью, которую дома надо будет отмывать. Потом он поднял взгляд на Влада — на его растрёпанную ветром причёску, на глаза, в которых читалось искреннее желание помочь. Сколько лет они дружат — Влад видел, как Петя любил Аделию. Видел всё: и надежду, и боль, и те моменты, когда друг был готов на всё, лишь бы быть рядом. И он не хотел, чтобы Гуменник и дальше страдал из-за того, кто его не заслуживает. — До завтра? — спросил Петя. — До завтра, — кивнул Дикиджи. Они развернулись и пошли в разные стороны — один к метро, другой к дому, к бабушкиному коту и рассаде на балконе. Петя плёлся домой — медленно, тяжело, сжимая лямку рюкзака. В кармане куртки лежала та самая фигурка из «Вкусно — и точка». Зелёное историческое чудо. Он сунул руку в карман, нащупал игрушку пальцами и подумал, что Влад и вправду прав. Он устал. Устал от этой игры, от этих качелей, от того, что он всегда ждёт, а его не ждут. Нужно будет сказать Петросян про то, что он отказывается от их сделки. Не сегодня, а завтра, если она придёт в школу, подойти и сказать: хватит. Игра окончена. Но сможет ли он сказать это, глядя ей в глаза? Сможет ли посмотреть на неё — такую, какую он запомнил: с вечно нахмуренными бровями, с острым языком, с синяками под глазами, которые она так старательно прячет, — и просто взять и оборвать всё? По переписке говорить глупо — это не для него. Не для них. Лучше, если она завтра придёт — тогда можно будет поговорить после школы, когда все разойдутся. Так будет проще для обоих. Он остановился у своего подъезда, посмотрел наверх — на окна квартиры, где горел свет, где бабушка уже наверняка приготовила ужин и ждала его с прогулки. — Завтра, — сказал он сам себе. — Всё решу завтра. Но завтра так и не наступило. Прошла почти неделя, а Петросян всё не было. Её парта пустовала — аккуратная, чужая, с засохшим цветком в маленькой вазочке, который поставила туда Алиса в первый же день, чтобы «было не так грустно». Цветок уже завял, лепестки его побурели и осыпались на столешницу, но никто не удосужился их убрать. Петя каждый день заходил в класс и первым делом смотрел на её место. Пусто. Снова пусто. И с каждым разом это «пусто» становилось всё тяжелее — как будто воздух в классе сгущался, и дышать становилось труднее. Он не писал ей. Не спрашивал, что случилось. Потому что — зачем? Она бы всё равно не ответила. Или ответила, но так, что лучше бы не отвечала. Влад косился на него, но молчал. Только иногда вздыхал — тяжело, осуждающе, как будто говорил: «Я же тебя предупреждал». И Петя делал вид, что не замечает. Четверг. Поликлиника. Брюнетка сидела в очереди к педиатру у двенадцатого кабинета. Очередь двигалась медленно — как всегда в государственных учреждениях, где время течёт по своим, никому не известным законам. Вокруг было куча людей — кто по записи, кто без, кто с детьми, кто с внуками. У Петросян была запись на 12:45, и она уже полчаса ждала своей очереди, слушая чужое раздражение и вдыхая запахи лекарств и дезинфекции — те самые, которые навсегда въедаются в память с детства. Аделия смотрела на свои ноги — на белые кроссовки, которые уже давно просили замены, но она всё никак не могла выбрать новые. Взгляд изредка возвращался к людям — мамочки, которым было уже примерно за сорок пять, возмущались громко, напоказ, критикуя каждого человека за то, что он пришёл по записи, и каждого врача в этой поликлинике за то, что они работают медленно и неэффективно. — В наше время такого не было! — вещала одна в ярко-синей куртке. — Записи эти придумали, только чтобы людям нервы мотать! — А вы ещё очередь помните? — подхватила другая, в очках и с авоськой. — В шесть утра занимали, чтобы к восьми попасть! А сейчас — сиди, жди, когда эти записи… — она не договорила, выразительно махнув рукой. Аделия слушала и думала о том, что эти женщины, наверное, никогда не были довольны ничем. Ни в их время, ни сейчас. Вечно им что-то не так. Двое маленьких детей бегали по коридору, создавая хаос и веселье там, где его быть не должно. Они носились туда-сюда, визжали, прятались за углами, а потом полезли на пеленальный столик для малышей — тот самый, что стоял у стены и явно не был рассчитан на шалости детей постарше. Их мать, уставшая женщина с тёмными кругами под глазами, хватала их за шкирку, ставила на пол и строго говорила каждому: — Я вас сдам в детдом! Но детвора всё равно резвилась — на угрозы им было плевать. Мать попыталась ещё пару раз, потом махнула рукой и молча смирилась, сев на стул и поставив локти на колени. Она выглядела так, будто сдалась не только перед детьми, но и перед всей своей жизнью — разом, целиком, без права на апелляцию. Брюнетка смотрела на неё и чувствовала странную связь — будто они сидели в одной лодке, только каждая гребла в свою сторону и не знала, куда приплывёт. — Петросян! — голос пожилой женщины вырвался из кабинета. Наконец-то её очередь. Аделия встала, поправила сумку на плече и направилась к двери. Краем глаза она заметила, как те самые мамочки в синей куртке и в очках провожают её взглядом — таким жёстким, таким осуждающим, будто она была не пациенткой, а врагом народа. Взглядом, который говорил: «Ты пришла по записи, а мы сидим тут с утра, и кто ты вообще такая?». Девушка сглотнула — ком в горле был неприятным, липким, — и вошла в кабинет. Внутри было тесно. Маленькое помещение с зашторенным окном, стол, за которым сидела пожилая женщина в белом халате — педиатр, работавшая в этой поликлинике, наверное, ещё с прошлого века. На столе лежали карточки, рецепты, какие-то бланки, стопкой — ровной, аккуратной, как будто врач боялась беспорядка больше, чем болезней. — Раздевайтесь до пояса, садитесь на кушетку, — сказала она сухо, даже не подняв головы от бумаг. Аделия кивнула, хотя врач не видела, скинула куртку, сняла свитер, оставшись в тонкой майке, и села на край кушетки, которая была застелена простынёй, пахнущей чем-то химическим. Руки она положила на колени, стараясь не дрожать — от холода или от волнения, она и сама не поняла. Педиатр наконец подняла голову и посмотрела на неё поверх очков. Взгляд был усталым, как у человека, который за день увидел сотню пациентов и ещё сотню не досчитался. — Давно температура? — С понедельника, — ответила она. — Высокая была, сейчас уже спала. — Горло? — Красное. И кашель. Врач кивнула, взяла деревянную палочку, попросила открыть рот. Аделия послушно открыла, чувствуя, как палочка касается нёба, как холодный металл шпателя давит на язык. Педиатр заглянула, покачала головой — то ли осуждающе, то ли просто констатируя факт. — Сильное покраснение. Скорее всего, вирус. Сейчас послушаем. Она приложила фонендоскоп к груди — холодная мембрана коснулась кожи, и она вздрогнула от неожиданности и холода. Дыши глубже, дыши, не дыши — команды сменяли друг друга, и Петросян выполняла их механически, глядя в стену, на которой висел плакат с правилами здорового образа жизни, пожелтевший от времени. — Лёгкие чистые, — сказала врач, откладывая инструмент. — Хрипов нет. Это хорошо. Назначу вам противовирусное, жаропонижающее и полоскание для горла. И отдых. Настоящий отдых, а не когда вы — она посмотрела на Аделию поверх очков, — ночами за компьютером сидите, а потом удивляетесь, почему болеете. Она хотела возразить, что она не сидит за компьютером, что она… Но закрыла рот. Потому что врач была права. Сидела. И не только за компьютером. — Вот справка, печать поставьте в регистратуре, — сказала педиатр, протягивая листик. Аделия кивнула, взяла бумагу, оделась и вышла из кабинета, чувствуя на себе всё тот же осуждающий взгляд мамочек, которые, кажется, так и не сдвинулись с места. Она поставила печать в регистратуре, где женщина в окошке даже не подняла головы, просто шлёпнула резиновым штампом по листку и вернула его обратно, и вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и она глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью. В понедельник — обратно в школу. Надо будет хотя бы у Алисы спросить, что им задавали на этой неделе. Потому что никто не поверит в историю Петросян, что у неё нет друзей и ей никто не скинул домашнее задание. Алиса скинет — она любила чувствовать себя полезной. Всё же, когда девушка вернулась домой, она написала Двоеглазовой. Та ответила почти сразу — будто ждала у телефона — и скинула целый альбом фотографий с готовым домашним заданием. И на том спасибо, что хотя бы готовое, а не просто страницы из учебника с номерами. Целая ночь ушла на выполнение домашних заданий. Петросян переписывала, решала, вникала в темы, которые пропустила, и чувствовала, как голова гудит от напряжения. В час ночи она наконец отложила ручку, закрыла тетради — все разом, тяжело, как будто закрывала какой-то важный этап своей жизни, — и легла спать. Завтра новый день. Завтра она увидит Петю. Но утро в школе было странным. Петя даже не сказал «привет». Прошёл мимо — мимо её парты, мимо её взгляда, мимо её надежды, что сегодня всё будет по-другому. Он просто сел на своё место, достал учебник, открыл нужную страницу и уставился в доску, как будто Аделии не существовало вовсе. Как будто недели их игры, их разговоров, их рук, сцепленных в холодные утра, — ничего этого не было. Она не понимала. Она пыталась поймать его взгляд на первом уроке — поворачивалась, смотрела, ждала. Ничего. На втором — то же самое. На третьем она уже начала злиться. Что это значит? Почему он ведёт себя так, будто она никто? Они же вчера не ссорились — они даже не разговаривали вчера. Или это наказание за то, что её не было неделю? Но она же болела! Она не виновата, что температура поднялась, что горло болело, что организм решил взять паузу без её согласия. И вот прошёл целый школьный день — семь уроков, семь перемен, семь возможностей подойти друг к другу, — но от Пети ни привета, ничего. Аделия выходила из класса после звонка, и её взгляд скользил по коридору в поисках его фигуры — чёрного свитера, длинных волос, спокойной походки. Но он либо исчезал раньше, либо делал вид, что не замечает. Школа уже почти опустела. Пятница всегда такая — шумная до последнего звонка, а потом резко вымирает. Коридоры пустеют, шаги звучат громче обычного, и даже голоса где-то вдалеке кажутся чужими. Эхо подхватывает каждый звук и разносит его под высокими потолками, создавая ощущение, что ты один в огромном здании. Петросян стояла у окна на втором этаже. Того самого, где сквозняк постоянно тянет от щелей в раме — такого сильного, что даже в безветренную погоду здесь гулял холодный воздух. Она чувствовала этот холод, как он пробирается под рубашку, как касается шеи, как заставляет мурашки бежать по коже, но не двигалась. Только сильнее сжимала ремень сумки на плече — той самой, синей, в которой лежали пропущенные за неделю задания. Она видела его всю неделю. Он — её. И ни один не подошёл. Шаги она узнала сразу. Ровные. Спокойные. Его. Такие же, как в тот вечер, когда они расставались у подъезда. Такие же, как тогда, когда он уходил, не оглядываясь. — Ты меня ждёшь? — голос ровный, без лишних эмоций. Но в этой ровности — напряжение, которое она научилась различать за эти недели. Она повернулась не сразу. Как будто давала себе секунду — не чтобы собраться с мыслями, а чтобы не сорваться. Не накричать. Не показать, как сильно её задело его молчание. — С каких пор ты спрашиваешь? — тихо сказала она, и в голосе прозвучал укол — маленький, но болезненный. Он не отреагировал на её тон. Или сделал вид, что не заметил. — С тех пор, как ты неделю не появлялась. — И что? — Что случилось? — Не твоё дело, — отрезала Адель, и эти три слова прозвучали как пощёчина. Пауза. Она на секунду потерялась — потому что ожидала, что он спросит ещё раз, надавит, не отступит. Но он не надавил. Стоял и смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни злости, ни обиды. Только какая-то тихая усталость, которая была хуже всего. Она ждала. Он — тоже. И это начинало раздражать. — И всё? — она скрестила руки на груди, принимая привычную защитную позу. — Ты ради этого подошёл? Он смотрел на неё чуть дольше обычного. Как будто проверял — есть ли смысл продолжать. Как будто решал — стоит ли говорить то, что он собрался. — Нет. Он сделал шаг ближе. Но не так, как раньше. Не с той лёгкой уверенностью человека, который знает, что его руку примут. Без этой привычной близости, которая успела стать для них обоих чем-то вроде молчаливого договора. — Я хотел закончить. Слова упали между ними глухо. Как камни в воду. Тяжёлые, холодные, неумолимые. Сначала Аделия даже не поняла. Мозг отказывался обрабатывать информацию — она слышала слова, но смысл доходил медленно, как по капле. — Что закончить? — переспросила она, и в голосе мелькнуло недоумение. — Всё это, — он кивнул куда-то в сторону, будто это «всё» можно было увидеть — висящим в воздухе, прибитым к стене, разложенным по полочкам. — Сделку. Игру. Как ты это называешь. Вот теперь до неё дошло. Слова встали на свои места, как кусочки пазла, и картинка получилась — не та, на которую она надеялась. Аделия усмехнулась — резко, горько, как будто хотела показать, что ей всё равно, хотя внутри всё сжалось. — Серьёзно? — бровь чуть приподнялась, и в этом жесте было всё её высокомерие, которым она прикрывалась как щитом. — Ты решил это сейчас обсудить? — Я решил это закончить, — спокойно повторил он, и в этом спокойствии не было ни капли сомнения. Только уверенность человека, который принял решение и не собирается его менять. — Без меня? — в голосе появилась сталь. — Решил за двоих? — С тобой, — он не повысил тон. — Я сейчас с тобой и говорю. Она сделала шаг вперёд. Теперь между ними почти не осталось расстояния — такая близость, которая раньше была привычной, а сейчас казалась опасной. — И что? Просто «всё, пока»? — А ты хочешь по-другому? — Я хочу понять, — резко, почти выкрикнула Петросян, — с чего вдруг ты решил, что можешь вот так взять и всё обрубить? Что случилось за эту неделю? Я болела, меня не было, а ты… — Я не про эту неделю, — перебил он, и она замолчала на полуслове. Петя смотрел на неё. Внимательно. Без злости. Но в этом взгляде было что-то, от чего Адель захотелось отступить. Потому что он видел её насквозь — слишком хорошо для того, кто, по её мнению, ничего о ней не знал. — Потому что я устал, — сказал он тихо. Тишина. Она моргнула. Один раз. Медленно. Как будто пыталась переварить услышанное, но слова застревали где-то в горле. — От чего? — наконец спросила она, и в голосе исчезла сталь, оставив только тихое, почти испуганное недоумение. — От этого, — он чуть развёл руками — жест был усталым, безнадёжным. — От того, что происходит. От того, что мы делаем. — А что происходит? — она сделала вид, что не понимает. Хотя понимала слишком хорошо. Слишком. Потому что сама чувствовала то же самое — этот бег по кругу, эту игру, в которой никто не побеждает. — Ты исчезаешь, — ровно сказал он. — Появляешься, когда тебе нужно. И я каждый раз делаю вид, что это нормально. Что я могу быть твоим «парнем» по расписанию, когда тебе это выгодно, и исчезать, когда нет. — Я болела, — тихо сказала она, и в этом «тихо» было оправдание, которое даже для неё звучало слабо. — Я не про эту неделю, — повторил он. И вот тут её задело. По-настоящему. Не как царапина, а как нож — глубоко, до кости. — То есть ты сейчас решил выставить меня виноватой? — слова посыпались быстро, острые как лезвия. — Во всех твоих проблемах? В том, что ты устал? В том, что ты… что ты вообще на это согласился? — Я никого не выставляю, — он покачал головой, и в этом движении была такая усталость, такая безнадёга, что Аделия на секунду замолчала. — Я просто не хочу больше в этом участвовать. Она усмехнулась, но в этой усмешке не было уверенности. Только горечь и обида, которые она пыталась спрятать за напускным равнодушием. — Ну, не участвуй, — она пожала плечами, стараясь, чтобы жест вышел небрежным. — Кто тебя держит? Он не ответил сразу. Смотрел на неё. И это молчание было хуже, чем любой ответ — потому что в нём было всё: и боль, и разочарование, и понимание того, что он ошибался. — Никто, — наконец сказал он. — В том-то и дело. Пауза затянулась. Слишком длинная. Слишком громкая для того, что между ними не было сказано. Петросян первой отвела взгляд — не выдержала его спокойствия, его правоты, его «никто». — Ты сам на это согласился, — тихо, но с упрёком сказала она. — Я тебя не заставляла. — Знаю. — Тогда в чём проблема? Он сделал вдох. Медленный, глубокий. Как перед прыжком в холодную воду. — В том, что для тебя это игра, — сказал он. Она резко подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то — вызов, страх, надежда? — и она спросила почти шёпотом, но с каким-то отчаянным вызовом: — А для тебя что? Он не ответил. Просто смотрел на неё. Секунду. Две. Пять. И в этом молчании было всё — то, чего он никогда не говорил, но что она всегда чувствовала, но боялась признать. Вот это молчание стало ответом. Девушка почувствовала это кожей — как напряжение, как дрожь, как то, от чего хочется убежать, но ноги не слушаются. И сразу закрылась — как раковина, захлопнув створки, чтобы никто не увидел, что внутри. — Ну, извини, что не оправдала ожиданий, — холодно сказала она, и каждое слово было как кусочек льда. — В следующий раз постараюсь лучше сыграть роль. — Вот, — он кивнул, и в этом кивке было не торжество, а какая-то печальная обречённость. — Именно поэтому я и заканчиваю. Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Сильнее, чем когда-либо бил её отец своим кулаком по столу. Сильнее, чем безразличие Эмбер. Потому что это был он. Тот, кто молчал, когда она злилась. Тот, кто ждал, когда она исчезала. Тот, кто был рядом, даже когда она этого не заслуживала. — Да пожалуйста, — буркнула она, отворачиваясь к окну. — Думай, что хочешь. Гуменник смотрел на неё ещё пару секунд. Будто ждал — чего-то. Может, что она обернётся. Может, что скажет: «Постой». Может, что заплачет. Но Аделия не обернулась — стояла, сжавшись, с прямой спиной, и делала вид, что рассматривает пустой двор и закатное небо. — Хорошо, — тихо сказал он. Развернулся. Шаги. Сначала медленные — как будто он ещё надеялся, что она окликнет. Потом обычные — когда понял, что не дождётся. Она стояла у окна. Не двигалась. Ждала, что он остановится. Что вернётся. Что скажет что-то ещё — «это была ошибка», или «я не хотел», или даже просто «прости». Но шаги только отдалялись — сначала громкие, потом тише, потом совсем исчезли, утонув в эхе пустого коридора. Когда они окончательно стихли, Аделия выдохнула — резко, будто всё это время не дышала. Руки дрожали, и она спрятала их в карманы брюк, сжав в кулаки. В горле стоял ком — тот самый, который она не могла проглотить, с которым не могла справиться. И только тогда она поняла: он правда ушёл. Не «закончил сделку» и не «вышел из игры». Ушёл. От неё. Насовсем. Тот, кто всегда был рядом — даже когда она этого не замечала. Тот, кто ждал у подъезда по утрам. Тот, кто держал её за руку в холодные дни. Тот, кто укладывал спать, когда она падала от усталости. Тот, кто поцеловал её в лоб, думая, что она не чувствует. Аделия прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. — Идиот, — прошептала она. — Какой же ты идиот, Гуменник. Но в этом «идиот» не было злости. Только тихая, горькая тоска по тому, что она так и не успела сказать.