Контракт на чувства

Не нежно. Не аккуратно. Не так, как целуют в кино — под музыку и при свечах. А так, как целуют, когда боятся, что больше никогда не увидят. Когда слова закончились, а чувства — нет. Когда нужно доказать то, что нельзя объяснить. На секунду он замер. Совсем на секунду. А потом — будто опоздав на шаг — его руки легли ей на талию. Неуверенно. Не как человек, который знает, что делает. Скорее как тот, кто пытается не потерять равновесие. Он не притянул её ближе. Просто удержал. Осторожно, почти невесомо, как будто он всё ещё боялся, что это ошибка, что она оттолкнёт его, что это просто очередная игра. Но Адель не оттолкнула. Она стояла на носках, вцепившись в его куртку, чувствуя его дыхание на своих губах, и понимала — это не игра. Не роль. Не спектакль. Все обиды будто бы пропали из головы. Не растворились до конца, но отступили куда-то на задний план, спрятались в темноту, где их можно было не замечать хотя бы несколько секунд. Он смотрел на неё так, как будто проверял — она правда здесь или сейчас оттолкнёт его и скажет, что это шутка? Как будто боялся поверить. Как будто столько раз обжигался, что уже не надеялся на тепло. Когда она отстранилась, он не потянулся следом. Смотрел. Долго. Слишком долго. — Это, — выдохнула она, всё ещё чувствуя вкус его губ на своих, — не доказательство? Петя смотрел на неё. Молчал. В его глазах что-то менялось — удивление, непонимание, надежда. И тихая, почти детская растерянность, которая совершенно не вязалась с его обычным спокойствием. А потом он задал самый банальный вопрос из всех возможных. — Ты сейчас… серьёзно? — тихо спросил он. Без насмешки. Без злости. Почти осторожно. Словно спрашивал не её, а себя — не мерещится ли ему всё это. Это была правда. Та самая, от которой она бежала всю неделю. Которую боялась признать даже самой себе. Она стояла перед ним, всё ещё чувствуя тепло его рук на своей талии, и не могла понять, почему ей так страшно. Не от того, что он отвергнет. А от того, что примет. И тогда придётся что-то делать. Менять. Решать. Признавать, что всё это время она врала не только ему и Эмбер, но и себе. Аделия медленно, нехотя отпустила воротник его куртки, но не отошла — стояла так близко, что чувствовала тепло его тела даже через ткань одежды. Дышала тяжело, неровно, и смотрела на него снизу вверх — на его лицо, на тёмные волосы, на глаза, которые теперь смотрели на неё не спокойно, а… иначе. Как будто он видел её впервые. Как будто она сняла маску, которую носила годами, и он не узнавал то, что под ней. От его вопроса она дёрнулась, как от удара. — А что, похоже на шутку? — голос сорвался, стал резче, чем она хотела. — Это тебе не является доказательством? Он нахмурился — чуть, едва заметно. Склонил голову, как будто пытался разобрать её слова на части, понять, что за ними стоит. — На то, что ты злишься, — сказал он честно, и в этой честности не было желания уколоть — только какая-то усталая прямота. — И решила доказать что-то… не знаю кому. Пауза. Секунда. Другая. А потом её накрыло. Волна злости — не на него, а на себя, на эту ситуацию, на то, что она не может просто взять и сказать то, что чувствует. Что даже сейчас, когда он стоит так близко, она боится. — Да забудь, — резко бросила она, отталкивая его. — Ты же хотел «доказательство», да? Получил. Он не двинулся. Даже не покачнулся. Стоял, как скала, и смотрел на неё своими тёмными глазами, в которых что-то мелькнуло — боль? Или показалось? — Это не… — начал он, но она не дала договорить. — Мне не нужно, чтобы ты верил, — перебила она. И ушла. Быстро. Почти резко. Даже не обернувшись. Плечи напряжены, шаги тяжёлые — она шла так, будто убегала от пожара, который сама же и разожгла. В груди колотилось сердце, в ушах шумело, и только одна мысль пульсировала в висках: «Зачем я это сделала? Зачем?» Петя остался стоять. Один. Посреди школьного двора, под серым небом, которое давно забыло, что такое солнце. Руки всё ещё помнили её тепло, губы горели от поцелуя. А в голове была только одна мысль, от которой стало неожиданно тяжело: он не понял. И, кажется, боится понять неправильно. Адель шла домой уверенными шагами, чеканя каждый шаг, будто хотела вбить в асфальт всю свою злость и обиду. Но внутри не было уверенности. Только пустота, которая с каждой минутой становилась всё больше, заполняя собой все уголки, куда раньше прятались другие чувства. Сил идти не было — ноги гудели, голова раскалывалась, а перед глазами всё плыло. Но она продолжала идти, потому что если остановится — упадёт. А падать нельзя. Она зашла в «Перекрёсток» — тот самый, что находился в маленьком торговом центре, где Петя когда-то покупал ей цветы. Сейчас этот магазин казался ей чужим, холодным, полным равнодушных людей, которые не знали, как у неё болит внутри. Она прошла мимо полок с привычными продуктами, мимо касс, где выстроились очереди, и свернула в отдел, куда никогда не ходила. В отдел, где на нижних полках, подальше от детских глаз, стояли энергетики — разноцветные банки с обещанием бодрости и сил. Логично, что ей в таком магазине их никто не продаст. Несовершеннолетняя, без сопровождения взрослых — ни один нормальный продавец не возьмёт на себя такую ответственность. Но Адель уже давно перестала думать о том, что «нормально», а что — нет. Она просто хотела не спать. Не видеть снов. Не проваливаться в ту темноту, где её ждали лица, которые она не хотела вспоминать. Она увидела девушку — видно, студентку, — стоящую у стеллажа и выбирающую себе желанный напиток. Та перебирала банки, читала состав, что-то бормотала себе под нос. Адель подошла ближе, чувствуя, как дрожат колени. — Здравствуйте… извините за беспокойство, но можно ли вас кое о чем попросить? — голос прозвучал тихо, почти жалко, и она ненавидела себя за этот тон. Девушка обернулась. У неё были добрые глаза и быстрый, понимающий взгляд — такие бывают у тех, кто сам недавно был подростком и помнит, каково это. — Можете мне энергетик пробить? — продолжила Адель, достав из кармана паспорт. — Я могу показать паспорт, мне летом будет восемнадцать. — Без проблем, — улыбнулась девушка, даже не взглянув на документы. — Бери, сколько надо. Петросян была рада, что ей так быстро и без проблем помогли. Схватила пять банок — про запас, чтобы хватило надолго, — расплатилась на кассе, куда девушка проводила её своим пропуском, и вышла на улицу. Там она забрала покупку, перевела девушке деньги по номеру телефона, который та продиктовала, и направилась домой. Почему она не спала? Не хотела. А когда погружалась в сон — боялась. Боялась, что ей приснится он. Или она. Их лица, их голоса, их слова, которые застревали в памяти и не выходили, как заноза. Лучше уж не спать. Лучше уж сидеть с открытыми глазами в темноте, чем видеть их во сне. Зайдя домой, она пронесла добытое в комнату, стараясь не шуметь, и спрятала банки под кровать — туда, где мама точно не найдёт. Потом прошла на кухню, съела суп — механически, без аппетита, просто чтобы желудок не урчал. Мысли путались. Разговор с Эмбер. Ошибочный поцелуй с Петей… или не ошибочный? Нет, не нужно об этом думать. Не нужно вспоминать, как его руки легли на её талию. Не нужно чувствовать вкус его губ на своих. Не нужно. Хотелось спать. Но нельзя. Вот так, незаметно, часы поползли вперёд. Адель сидела за ноутбуком, рубилась в новую игру, что нашла в Steam, — хоррор, где скримеры пугали и заставляли сердце биться чаще. Она смотрела стримы и гайды по её прохождению, отвлекалась, но глаза всё равно слипались. Третья пустая банка полетела в маленькую урну, что стояла под столом. Энергетики помогали, но ненадолго — организм требовал отдыха, и никакая химия не могла его обмануть. Уже на часах было четыре утра. Вроде бы наступила суббота. Неделя прошла быстро, но всё было ужасно. Адель сидела, сгорбившись над клавиатурой, и чувствовала, как тяжелеют веки. Она тихо прошла в ванную, умыла лицо холодной водой — такой холодной, что захватило дыхание, — и вернулась назад. Мокрые волосы прилипли ко лбу, вода стекала по шее, но она не вытирала их. Пусть. Может, так она не уснёт. До самого утра она провела за компьютером. Глаза покраснели, пальцы дрожали от переизбытка кофеина, но она продолжала играть, смотреть, отвлекаться — лишь бы не оставаться наедине с мыслями. Лишь бы не думать. На завтраке мама села напротив и начала разговор. Полина выглядела довольной — такой довольной, какой Адель не видела её уже очень давно. Она отпила чай, поставила чашку на блюдце и с улыбкой посмотрела на дочь. — Я Пети номер себе взяла, — сказала она как ни в чём не бывало. — Ну и знаешь, после твоих ужасных результатов он решил тебе помочь! Вот, придёт в двенадцать дня. Пропылесось, уберись, чтобы не стыдно было. А я пойду с отцом в строительный, хотим взять новое кресло в гостиную. Адель замерла с ложкой в руке. Кофе чуть не выплеснулся на скатерть. — Что? — выдохнула она. — Я говорю, Петя придёт, — повторила мама, не заметив её реакции. — Поможет тебе с математикой. Ты же сама знаешь, что пробник ты провалила. А он отличник, ему не трудно. Адель смотрела на мать и не верила своим ушам. Кошмар. Просто кошмар. Он, тут. Они чисто вдвоём. И после всего, что произошло, видеть никого не хотелось — особенно его. Особенно после того, как она вчера набросилась на него с поцелуем, а потом сбежала, даже не дав ответить. — Мам, я не… — Не спорь, — перебила Полина, вставая из-за стола. — Тебе нужно готовиться к ЕГЭ. И не смей его прогонять, договорились? Адель промолчала. Потому что спорить было бесполезно. Вот и ушла мама. Хлопнула входная дверь, и в квартире воцарилась тишина — такая гулкая, что звон в ушах стоял. Адель прошла в комнату, взяла пылесос, прошлась по коврам — без энтузиазма, но хотя бы для вида. Потом вытерла пыль с полок, протёрла стол, на котором они будут заниматься. Механические движения помогали не думать, но ненадолго. Она задумалась над тем, как одеться. Не слишком нарядно, чтобы он не подумал, что она старается для него. Но и не слишком неряшливо, потому что… потому что не хотелось выглядеть плохо. Адель натянула чистые джинсы, мягкий свитер — и подошла к зеркалу. Синяки под глазами были такими тёмными, что даже издалека бросались в глаза. Она достала тональный крем, нанесла ровным слоем, потом пудру, потом ещё что-то — лишь бы скрыть следы бессонных ночей. Волосы оставила распущенными — так они скрывали лицо, когда она наклоняла голову. Стрелка часов приползла к двенадцати. Адель села на стул в комнате, сложила руки на коленях и замерла. Сердце колотилось где-то в горле. В двенадцать ноль одну раздался стук — три коротких удара, которые прозвучали как приговор. Она пошла открывать. В прихожей было темно, и она на секунду задержала руку на ручке двери, собираясь с мыслями. Потом открыла. Вот и он. Петя, собственной персоной. Волосы убраны в хвост — туго, аккуратно, не так, как обычно, когда они падают на лицо. Та же чёрная куртка, которую он уже расстегнул на ходу, шапка в руке, под курткой — худи тёмно-серого цвета, без принтов, простое, но на нём оно сидело хорошо. — Привет, — сухо сказала Адель, стараясь не смотреть ему в глаза. — Привет, — ровно ответил Петя. Его голос был таким же, как всегда — спокойным, без эмоций. Но Адель заметила, как его пальцы сжали шапку чуть сильнее, чем нужно. — Проходи. Чай хочешь? — Если не сложно. Адель провела Петю в уже почти знакомую ему комнату. Он шёл сзади, и она чувствовала его присутствие кожей — как напряжение в воздухе, как тяжесть на плечах. Она усадила его за стол, придвинув второй стул к своему — на расстоянии, но не слишком далеко. Потом ушла на кухню. Спустя восемь минут — она специально засекла время, чтобы не возвращаться слишком быстро и не выглядеть так, будто ждала этого момента, — она вернулась с двумя чашками. У неё был кофе — чёрный, горький, без сахара. У него — чай, зелёный, с мятой, потому что другого не было. Он уже сидел за столом и листал её тетради — те самые, с домашкой, с пробниками, с каракулями на полях. Его лицо было сосредоточенным, брови чуть сдвинуты. Он смотрел на её почерк, на ошибки, на пропущенные задания, и что-то отмечал про себя. — Ты ничего не пишешь, — сказал он, не поднимая головы. Адель поставила чашки на стол, села на свой стул и сжала пальцы в кулаки. — А какое право ты имеешь рыться в моих тетрадях? — спросила она. Голос прозвучал с повышенным тоном, но не так уверенно, как когда-то. Сил возмущаться не было. Только пустота и усталость. — Извини, я не спросил, — Петя поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни вызова, ни желания спорить. — Но прежде чем объяснять, я должен был посмотреть, что ты понимаешь. Она хотела сказать что-то едкое, что-то, что отгородило бы её от него, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она ничего не понимала. Не только в математике — в себе, в них, в том, что происходит. И вот они сели за математику. Расстояние между стульями было приличным — как будто каждый из них боялся переступить невидимую границу. Петя что-то писал в её тетради — аккуратно, разборчиво, объяснял задания из пробника ЕГЭ. Говорил про логарифмы, про производные, про теоремы, которые она должна была выучить ещё в прошлом году. Адель смотрела на его руку, на длинные пальцы, которые держали ручку, на то, как он иногда останавливался, чтобы поправить написанное. Она пыталась слушать, правда пыталась. Но слова пролетали мимо, не задерживаясь в голове, как ветер сквозь решето. Слишком устала. Слишком много мыслей. Слишком он близко. Когда она решала неправильно — а она решала неправильно почти всё, — Петя не ругался, не вздыхал, не закатывал глаза. Просто молча придвигал их стулья ближе. Сначала немного, потом ещё. В какой-то момент они уже сидели почти вплотную — так, что она чувствовала тепло его плеча, когда он наклонялся к тетради, чтобы что-то написать. Он объяснял ей, почему тут ошибка в примере, какую теорему нужно использовать для решения задания по геометрии. Но ничего не выходило. — Ты вообще слышишь, что я говорю? — спросил Петя, отрываясь от тетради и поворачиваясь к ней. Адель сидела рядом, подперев щёку рукой. Глаза были направлены в тетрадь, но слишком пустые. Она не видела ни цифр, ни формул, ни его записей. Только расплывчатые пятна на белой бумаге. — Слышу, — пробормотала она. — Ты сейчас сказал… про теорему Пифагора. — Я её не говорил, — спокойно ответил он. Тишина. Она моргнула. Медленно. Как будто это требовало усилия — просто открыть и закрыть глаза. — Ну… значит, скажешь. Он выдохнул — чуть заметно, но она услышала. Этот выдох был красноречивее любых слов. Петя посмотрел на неё внимательнее, и в его взгляде мелькнуло что-то — беспокойство? Она не могла разобрать. — Адель, послушай ещё раз, — начал он, возвращаясь к заданию. — Вот здесь у нас… Он снова начал объяснять — терпеливо, медленно, разжёвывая каждую формулу, каждое действие. Говорил про то, что нужно вынести за скобку, про знаки, про то, как не запутаться в преобразованиях. Адель смотрела на его палец, который водил по строчкам, и пыталась сосредоточиться. Пыталась услышать. Но голос его становился всё тише, а веки — всё тяжелее. Вдруг он почувствовал, как что-то тяжёлое легло на его плечо. А точнее — чуть ли не упало. Знакомая тяжесть, тёплая, с запахом её шампуня. — Петросян?.. — позвал он. Она не ответила. Ручка в её руке соскользнула с тетради, оставив длинную кривую линию — последнее движение, которое она сделала осознанно. Пальцы расслабились, плечи опустились, и вся она как будто обмякла, повиснув на его плече. Петя замер. Секунда. Две. Он даже сначала не понял, что произошло. Потом осторожно повернул голову — так, чтобы не задеть её — и посмотрел. Она спала. По-настоящему. Без напряжения в лице, без привычной складки между бровями, которая появлялась, когда она злилась или о чём-то думала. Ресницы чуть дрожали — быстрые, нервные движения, как у кошки, которая видит сон, — дыхание стало ровнее, глубже. Рука всё ещё лежала на тетради, пальцы разжались, и ручка замерла там, где упала. Он не двигался. Вообще. Как будто любое движение могло её разбудить — или спугнуть этот момент. Плечо, на котором лежала её голова, затекло, но он не шевелился. Смотрел на её лицо — бледное, с тенями под глазами, которые даже толстый слой тонального крема не мог скрыть полностью. Смотрел на то, как её волосы рассыпались по его худи, как губы чуть приоткрылись во сне. И думал о том, что она, наверное, не спала несколько дней. Иначе откуда эта глубокая, почти мёртвая усталость, которая навалилась на неё посреди урока? Он сидел, не двигаясь, а потом — сам не зная, зачем — осторожно подсунул руку ей под спину, а другую — под колени. Взял её на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой для человека, который должен весить больше. Адель спала крепко, даже не пошевелилась, только сопела, уткнувшись носом ему в грудь. Сердце его колотилось где-то в горле, но руки не дрожали — он нёс её аккуратно, как что-то хрупкое, как что-то, что нельзя уронить. — Что ж ты с собой делала… — прошептал он, даже не заметив, что говорит вслух. Голос прозвучал глухо, почти беззвучно. Даже через слой тонального крема были видны синяки под её глазами — тёмные, почти чёрные, как будто она несколько ночей подряд не смыкала век. И губы бледные, потрескавшиеся. И руки холодные — даже сквозь ткань свитера он чувствовал этот холод. Он уложил её на кровать — идеально заправленную, с аккуратно сложенным покрывалом, которое она, наверное, приготовила с утра, чтобы комната выглядела прилично. Голова коснулась подушки, волосы рассыпались по наволочке, и она вздохнула во сне — глубоко, спокойно, как будто наконец-то позволила себе расслабиться. Петя сел рядом на край кровати. Смотрел на её лицо. На то, как ресницы чуть подрагивают, как брови иногда сдвигаются — наверное, что-то снится, — как она ищет губами воздух. Потом додумался накрыть её пледом — тем самым, что висел на спинке стула, тёплым, клетчатым, пахнущим домом. Поправил край, чтобы укрыл плечи. И снова сел рядом. Альма — её маленький йорк — стояла на пороге комнаты и просто смотрела. Сначала собачка не принимала Петю, лаяла, когда он приходил, пряталась за ноги Аделии. Но сейчас она стояла молча, наклонив голову, и в её тёмных глазах не было ни страха, ни недоверия. Только какое-то тихое любопытство. Она привыкла к его присутствию в их доме. Или чувствовала, что он не опасен. Спустя двадцать минут Петя понимал, что вечно тут сидеть не может. Родители Аделии могли вернуться в любой момент, и объяснять им, почему он сидит в комнате их спящей дочери, было бы… неловко. Он и так нарушил все мыслимые границы, войдя сюда без неё. Но уйти, не убедившись, что она в порядке, он тоже не мог. Он смотрел на её лицо и думал о том, как такой человек, как Аделия, могла набрать себе столько проблем, что сама же в них запуталась. Он сам запутался в своих же правилах игры, которые придумал в самом начале, чтобы защитить себя. «Никаких чувств», — сказал он тогда. А теперь сидит на краю её кровати, смотрит, как она спит, и чувствует, как внутри что-то тёплое разрастается, заполняя все пустоты, которые он так долго бережно хранил пустыми. Петя сидел, смотрел на Адель, и внутри него боролись два желания — остаться и уйти. Остаться, чтобы быть рядом, когда она проснётся. Уйти, чтобы не усложнять всё ещё больше. Он знал, что правильным было уйти. Но с тех пор, как он ввязался в эту историю, он вообще перестал понимать, что значит «правильно». Он перевёл взгляд на её лицо. Спокойное, беззащитное, без привычной маски колкости и раздражения. Без складки между бровями, которая появлялась, когда она злилась. Без напряжения в плечах, которое она носила с собой постоянно. Здесь, во сне, она была другой. Не Аделией Петросян, которая строит из себя невесть что, а просто девушкой — уставшей, потерянной, которая забыла, когда в последний раз нормально спала. Синяки под глазами даже во сне казались тёмными, почти чёрными — следы бессонных ночей, которые она пыталась скрыть тональным кремом, но не могла. Губы бледные, потрескавшиеся — она забывала пить воду, забывала есть, забывала о себе. Волосы рассыпались по подушке, и одна прядь упала на лицо, чуть касаясь ресниц. Не думая, он протянул руку и осторожно убрал её. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно — он коснулся её щеки, холодной, но мягкой, и почувствовал, как внутри всё переворачивается. «Что ты делаешь?» — спросил он себя. — «Ты же сам придумал правила. Сам сказал — никаких чувств. Сам не хотел быть игрушкой. А теперь сидишь здесь, как влюблённый дурак, и боишься, что она проснётся и снова оттолкнёт тебя». Он должен был уйти. Он знал это. Но его тело не слушалось. Смотрело на неё, на её губы, которые чуть приоткрылись во сне, на ресницы, которые подрагивали, как будто ей что-то снилось. Смотрело и не могло оторваться. А потом он наклонился. Медленно, осторожно, как будто делал что-то запретное — то, за что его никто не наградит, но и остановить уже не может. Его губы коснулись её лба — там, где кожа была прохладной и гладкой. Он не знал, зачем это сделал. Может, потому что хотел передать ей часть своего тепла. Может, потому что боялся, что больше никогда не сможет быть так близко. Может, потому что ему просто нужно было почувствовать, что она реальна, что она здесь, что она не исчезнет, когда он выйдет за дверь. Поцелуй был коротким — всего секунда, одно касание, — но Петя почувствовал, как внутри разливается тепло, которое он так долго сдерживал. То самое, которое он запрещал себе с самого начала, когда согласился на эту игру. То самое, от которого он бежал, когда ставил свои условия. То самое, которое теперь не мог игнорировать. Во сне Адель слабо улыбнулась — уголки губ чуть приподнялись, и на её лице появилось то выражение, которое он видел так редко. Спокойное. Беззащитное. Настоящее. Как будто она чувствовала его даже сквозь сон, как будто где-то глубоко внутри понимала, что он рядом, что он не ушёл, что он здесь. Петя замер. Смотрел на неё, на эту улыбку, которая предназначалась не ему — она спала, она не знала, что он целует её в лоб, — и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Ему хотелось верить, что это что-то значит. Что эта улыбка — не случайность, не рефлекс, а отклик на него. На его тепло. На его присутствие. Но он не был в этом уверен. И это пугало больше всего. Он отпрянул, резко, будто его ударило током. Посмотрел на её лицо — всё так же спокойное, всё так же безмятежное — и почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Неуверенность. Страх. Надежду. Всё вместе. Он встал, подошёл к окну, закрыл шторы — плотно, чтобы свет не бил в глаза, когда она проснётся. Потом оглянулся на неё ещё раз. Она спала, свернувшись калачиком под пледом, и выглядела такой маленькой, такой хрупкой, что у него сжалось сердце. Альма стояла на пороге, провожала его взглядом, но не лаяла. Просто смотрела, склонив голову, как будто тоже решала для себя, можно ли ему доверять. Петя вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. В прихожей он надел куртку — пальцы дрожали, и молния никак не хотела застёгиваться. Он справился со второй попытки, натянул шапку, завязал шнурки на ботинках. Всё делал медленно, как будто надеялся, что она проснётся и выйдет. Как будто ждал, что она скажет: «Не уходи». Но дверь в её комнату оставалась закрытой. У выхода была дверь в тамбуре — дополнительная защита, которую установили ещё при постройке дома. Петя знал, что никто к ним не зайдёт, пока он не закроет её за собой. Он вышел, аккуратно притворил за собой дверь, и в подъезде стало тихо. Только лампочка мигала, отбрасывая неровные тени на стены, да ветер гулял по лестничной клетке, напоминая, что снаружи всё ещё зима. Он не дождался родителей Аделии. Не написал ей. Не оставил записки. Просто закрыл дверь и ушёл. Молча. Как всегда. Но в груди у него было тепло. То самое, которое он запрещал себе с самого начала. И он понятия не имел, что с ним делать. Спускаясь по лестнице — лифт он решил не вызывать, чтобы не стоять на месте, чтобы идти, двигаться, не думать, — он чувствовал на губах вкус её кожи. Прохладной, мягкой, с лёгким привкусом тонального крема и чего-то ещё, что было только её. Он знал, что это неправильно. Что он нарушил свои же правила. Что если она узнает — если вспомнит, если почувствует, — то, наверное, разозлится. Скажет, что он не имел права. И будет права. Но сейчас, в тишине подъезда, под мигающей лампочкой, он позволял себе эту маленькую слабость. Позволял себе чувствовать. «Ты влип, Гуменник», — сказал он себе, выходя на улицу, где холодный ветер ударил в лицо, прогоняя остатки тепла. — «Влип по-крупному». Он зашагал прочь от её дома, не оборачиваясь. Знал, что если обернётся — увидит её окно, её шторы, которые сам закрыл, и, наверное, не сможет уйти. А уйти было нужно. Потому что она не его. Потому что она всё ещё не выбрала. Потому что он боялся, что выберет не его. Но губы всё ещё помнили её лоб. И это было единственное, что сейчас имело значение.