Контракт на чувства

Они подошли к её подъезду. Новую дверь так и не установили — просто убрали старую, и теперь дом выглядел так, будто приглашал внутрь любого, кому не лень. Тёмный проём зиял в стене, как открытая рана, и Адель на секунду подумала, что это похоже на неё саму — вся нараспашку, без защиты, готовая впустить кого угодно, даже тех, кому там не место. Рука Петра грела её. Как всегда. Это тепло стало таким привычным за последние дни, что Адель уже почти не замечала его — почти. Но сегодня оно ощущалось иначе. Может, потому что она сама сжала его пальцы в ответ, когда они шли в школу. Может, потому что она чуть не сделала то, о чём теперь боялась даже думать. Молчание напрягало. Так же, как и раздражало. Аделию бесило, что Петя вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто они просто гуляли, разговаривали, пили газировку. Будто он не стоял к ней в миллиметре, не смотрел на неё так, что у неё внутри всё перевернулось. Будто для него это ничего не значило. Но для неё значило. И это пугало больше всего. Они остановились у входа. Ветер дул прямо в проём, и Адель поёжилась, но руку не убрала. Смотрела вниз, на свои конверсы, которые уже давно просили замены, и не знала, как задать вопрос, который вертелся на языке всю дорогу. — Почему ты ничего не сказал после того, что произошло? — выпалила она наконец. Голос прозвучал глухо, почти безразлично, хотя внутри всё кипело. Петя посмотрел на неё. Спокойно. Слишком спокойно. — А что-то случилось? — спросил он, и в его голосе не было ни намёка на провокацию. Только искреннее, как ей показалось, непонимание. — В смысле… то есть, прям совсем не понятно? — Адель подняла голову, и в её глазах зажглось то самое раздражение, которое она так часто направляла на него. Оно было безопасным. Знакомым. Оно помогало не думать о том, что было на площадке. — Ты что, издеваешься? Она уже хотела начать подобие ссоры — потому что его молчание её задело, потому что ей нужно было выпустить пар, потому что если она не закричит сейчас, то, наверное, расплачется. Но вдруг из-за угла появилась фигура. Знакомая. С пакетами в обеих руках. Полина. — Ой, Аделия, — мама остановилась, заметив их, и её лицо расплылось в улыбке. — Так ещё и с Петей! Простите, что побеспокоила! Адель замерла. Петя тоже. Его рука всё ещё держала её, и она не знала, отпускать или нет. Но мама, кажется, даже не заметила их сцепленных пальцев — или сделала вид, что не заметила. Ну началось. Полина, не снимая пакетов, начала прямо у подъезда расспрашивать Петю. Как у него дела? Как идёт подготовка к ЕГЭ? Как у них с дочерью? Адель слушала этот щебет и чувствовала, как внутри закипает злость. Мама смотрела на Петю с таким восхищением, будто перед ней стоял не обычный одиннадцатиклассник, а принц на белом коне, который приехал спасти её заблудшую дочь от греха. И в итоге Полина сказала то, чего Адель боялась больше всего. — Петя, зайди на чай хоть, раз пришёл! Это был не вопрос. Почти приказ. Адель надеялась, что Гуменник откажется. Найдёт какой-то предлог — уроки, дела, что угодно. Но тот с вежливой улыбкой кивнул, и они все вместе вошли в подъезд, поднялись на лифте на нужный этаж. «Почему он не отказался? — думала Адель, пока лифт медленно полз вверх. — Почему он вообще согласился на всё это? Зачем ему это?» Она покосилась на него. Петя стоял рядом, смотря на дверь лифта, и его лицо было спокойным, как всегда. Ни тени волнения. Ни тени сомнения. Как будто он каждый день ходил на чай к родителям своих «девушек». Как будто это было частью обычного расписания. Снова Петя окружён заботой её же мамы. По ощущениям, Полина любила его больше, чем собственную дочь. Она суетилась вокруг него, предлагала печенье, конфеты, зефир, что-то ещё, что успела купить в магазине. Когда Петя и Адель мыли в уборной руки, Полина уже поставила чайник — в магазине она на собственную удачу купила сладкое, печенье и новые вкусы чая. Как она потом сказала: «Как повезло, что зашла в магазин, хоть есть чем угостить». Адель смотрела на мать и не узнавала её. Та же женщина, которая несколько недель назад сидела на кухне и молча кивала отцу, когда он кричал, что Адель «становится не пойми кем». Та же женщина, которая смотрела в тарелку, чтобы не встречаться с дочерью взглядом. А теперь она порхала вокруг Пети, как бабочка, и у неё горели глаза. «Потому что я стала "нормальной"», — с горечью подумала Адель. — «Потому что у меня теперь есть парень. Неважно какой. Главное — не девушка». Она вытерла руки, вышла из ванной и села на кухне. И вот они сидели — Петя, мама Аделии, Тигран, который услышал о приходе гостя и вышел из кабинета, и сама Адель. На девушке не было лица. Вкус сладкого казался противным, как и всё происходящее. Она ковыряла печенье вилкой, кроша его на мелкие кусочки, но в рот не брала. Петя сегодня был одет «по-домашнему» — тёмная водолазка, тёмные джинсы, волосы распущены. Никакой тебе жилетки, никаких роз. Но маму не смутило отсутствие парадного костюма. Она даже сделала комплимент его образу, сказав, что ему «очень идёт этот цвет». И вот полились диалоги. Бесит. Говорили о будущем. Мама сказала, что Гуменник станет отличным зятем — Адель едва не поперхнулась чаем от этой фразы. Потом, как обычно делают все мамы, Полина спросила про школу, на какие оценки он учится. Петя ответил, что учится на одни пятёрки. И Адель почувствовала, как внутри поднимается новая волна раздражения — на него, на его спокойствие, на его идеальные оценки, которые так нравились её родителям. — А вот Аделия скатилась! — вздохнула мама, бросив на дочь укоризненный взгляд. — Начала играть в свои игры и думать о другом. Может, ты её подтянешь? — Мне не трудно, — сказал Гуменник и отпил чай из сервизной чашки, которые нельзя было трогать даже на чей-то день рождения. Адель смотрела на эту чашку в его руках и думала о том, как странно выглядит этот парень за их кухонным столом. Его длинные волосы, его спокойные глаза, его ровный голос — всё это было таким чужим, таким неподходящим для этого места. Но родителям, кажется, нравилось. Все-таки Аделия соизволила поднять глаза. Петя разговаривает с её родителями. Мама чуть ли не плачет от счастья. Папа впервые не ругается за её выбор. Иллюзия выглядит как реальность. Это и пугало. Для любой девушки будет мечтой, чтобы родители приняли её отношения, чтобы к парню так относились. Может, атмосфера была очень тёплой, но внутри у Адели был холод. Ледяной холод, который не могли растопить ни горячий чай, ни уютные разговоры, ни улыбка матери. Потому что это была неправда. Всё это было неправдой. Петя был не её парнем. Она не была в него влюблена. И единственный человек, которого она любила по-настоящему, сидел сейчас в другой школе, с другой девушкой, и даже не смотрел в её сторону. И после того, как мама начала намекать на будущих внуков и свадьбу, и после одной больной фразы — «Как хорошо, что у тебя теперь нормальные отношения», — Петросян не выдержала. — Я в уборную, — бросила она и вышла из-за стола. Не оглядываясь. Не дожидаясь ответа. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дрожат колени. Злилась. На Петю. На маму. На всё, что происходило вокруг. На эту фальшивую картинку счастливой семьи, которую они разыгрывали на кухне. На отца, который впервые за долгое время смотрел на неё с гордостью — но не за неё, а за то, что она привела «правильного» парня. Вежливость Пети бесила особенно. Его чёткие ответы, его спокойная улыбка, его умение находить общий язык с её родителями — всё это было как нож, который медленно вонзался в грудь. Почему он не может быть грубым? Почему не может сказать что-то не то? Почему он такой идеальный в этой роли, когда она хотела, чтобы он был ужасным? Адель села на кровать, обняла подушку и прижала её к груди. Тяжело. Всё это было тяжело. Она наконец сняла маску — ту самую, которую носила весь вечер на кухне, — и та, к сожалению, не смогла скрыть её недовольство. Наверное, родители заметили. Наверное, Петя заметил. Но ей было всё равно. Она сжимала подушку, чувствуя, как по щеке течёт слеза. Откуда она взялась? Она же не плакала. Она же держалась. А теперь сидит здесь, в своей комнате, и не может остановиться. Потому что правда была слишком горькой. Потому что с Петей было легче, чем должно. Потому что она перестала эти несколько часов думать о той, ради кого хотела отдать всё, что есть. Эмбер исчезла из её головы. На площадке, когда Петя стоял так близко, она не вспомнила о ней ни разу. И это было самым страшным. Не ссора с родителями. Не холодность Эмбер. А то, что она начала забывать. Нет. Всё, что было на площадке — это ошибка. Адель вцепилась в эту мысль, как в спасательный круг. Ошибка. Момент слабости. Ей было плохо, она искала утешения, а Петя оказался рядом. Вот и всё. Никаких чувств. Никаких «почему». Просто ошибка. Речь возвращала её в реальность. Правила были и есть, но каждый понимал, что всё трещит по швам. Эта игра, которую они начали, выходила из-под контроля. И Адель не знала, как её остановить. И хотела ли она вообще останавливаться? От мыслей её отвлёк шорох. Петя. Его голова показалась из дверного проёма — он выглядывал, как любопытный котёнок, не решаясь войти без приглашения. Тёмные волосы обрамляли его лицо, и в этот момент он выглядел не как «стратег» или «чудик», а просто как мальчишка, который не знает, что делать. Когда увидел, что Аделия там, он постучал — раз, другой — и вошёл. Не спеша, как будто давал ей время прогнать его. — Чего тебе, Гуменник? — сказала Аделия, быстро вытирая щёку от слезы. — Экскурсию по квартире закончить? Голос прозвучал резче, чем она хотела. Но она не могла позволить ему увидеть её слабой. Не сейчас. Не после того, что произошло на площадке. Петя не сразу ответил. Оперся плечом о косяк, посмотрел на неё внимательнее, чем обычно. В его взгляде не было жалости — только какое-то тихое понимание, которое бесило её ещё больше. — Ты всегда так уходишь, когда тебе неприятно? — спросил он. — А ты всегда лезешь, когда тебя не просят? — парировала она. — Если вижу, что человеку плохо — да. — Мне не плохо. — Врёшь. Она усмехнулась, но как-то криво. Губы дрожали, и она сжала их, чтобы он не заметил. — Тебе-то откуда знать? — Потому что ты злишься, — спокойно сказал он. — А ты злишься только когда тебе больно. На секунду повисла тишина. Аделия отвернулась, села на край кровати, уставившись в пол. Она не могла смотреть на него. Потому что если бы посмотрела, то, наверное, разрыдалась бы. — Не делай вид, что ты меня понял, ладно? — тихо сказала она. — Это всё… не про тебя. — Я и не делаю. — Тогда зачем пришёл? Петя пожал плечами. Жест был лёгким, почти небрежным, но Адель заметила, как напряглись его пальцы, сжимающие край дверного косяка. — Ты ушла, — сказал он. — И? — И я подумал, что ты не просто так ушла. Она коротко усмехнулась. — Гениально. Он проигнорировал её сарказм. Вошёл в комнату, сделал шаг, другой, остановился у её письменного стола, на котором были разбросаны тетради и учебники. Взял в руки какую-то ручку, покрутил, поставил на место. — Твоя мама… перебарщивает, — сказал он, не глядя на неё. — Серьёзно? — Адель резко подняла на него взгляд. — Спасибо, что открыл мне глаза. — Я не это имел в виду. — А что тогда? Он замолчал на секунду, будто подбирая слова. Потом повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Не спокойствие. Не контроль. Что-то живое. — Тебя это задевает сильнее, чем должно, — сказал он тихо. Адель сжала пальцы в ткань покрывала. Комок в горле стал таким большим, что она с трудом сглотнула. — Потому что это всё неправда, — вырвалось у неё. — Она сидит там, улыбается, строит какие-то планы… как будто всё уже решено. Как будто я уже стала той, кем они хотят меня видеть. — А ты не хочешь, чтобы было решено? — спросил он. — Я вообще ничего не хочу, — резко сказала она. — Понимаешь? Ничего. Я не хочу врать. Не хочу притворяться. Не хочу, чтобы меня любили за то, кем я не являюсь. Но у меня нет выбора. Петя кивнул. Без давления. Без лишних слов. Просто кивнул, как будто принимал всё, что она сказала, и не собирался спорить. И это почему-то выбесило её ещё больше. — Ты всегда такой спокойный? — вдруг бросила она, вставая с кровати. — Или просто притворяешься? — А ты всегда такая… — он чуть задумался, — резкая, когда тебе страшно? Она замерла. — Мне не страшно, — сказала она, но голос дрогнул. — Угу. — Хватит, — резко сказала она, чувствуя, как внутри всё закипает. — Если пришёл читать лекции — можешь идти обратно на кухню. Мама тебя там обожает. Иди, наслаждайся. Она уже, наверное, внуков вам планирует. Петя не двинулся с места. — Я не за этим пришёл. — А за чем? Он посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. В его взгляде не было ни вызова, ни жалости. Только что-то тёплое, почти нежное, от чего у Адели сжалось сердце. — Убедиться, что ты не развалишься, — сказал он тихо. Тишина. Адель не ответила. Только отвернулась, будто снова собиралась что-то сказать — и не сказала. Слова застряли в горле, потому что если бы она открыла рот, то, наверное, разрыдалась бы. Или сказала бы то, о чём потом пожалела бы. Или то, от чего не смогла бы отказаться. Петя постоял ещё немного. Потом развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Адель осталась одна. Она сидела на кровати, обнимала подушку и смотрела в одну точку на стене. В голове крутились его слова. «Убедиться, что ты не развалишься». Почему он вообще заботится о ней? Почему он не ушёл сразу, не бросил её наедине с её истерикой? Почему он всегда рядом, когда она даже не просит? Она пыталась не показывать своё раздражение к нему, но внутри всё кипело. Почему он себя так ведёт? Почему для него ничего не значит то, что произошло на площадке? Почему он сделал вид, что ничего не случилось? И почему тогда он пришёл к ней сейчас? Ответов не было. Была только тишина. Тяжёлая, давящая, которая заполняла комнату, как вода — тонущий корабль. Адель прижала подушку к груди и закрыла глаза. Она не знала, что чувствует. Не знала, что ей делать. Не знала, как выбраться из этой ловушки, которую сама же и создала. Единственное, что она знала точно — стены, которые она строила годами, начинали трещать. И Петя, сам того не желая, проникал туда, куда его не звали. В самое сердце. Спустя тридцать минут Адель вышла на крик мамы, что Петя уходит. Голос Полины звучал из прихожей — звонкий, радушный, такой же, каким она встречала всех гостей, которые ей нравились. Адель не слышала слов, только интонации: «Обязательно приходи», «Нам было так приятно», «Передавай привет своим». Всё это лилось сладким сиропом, от которого у Адели сводило скулы. Она вышла из комнаты, чувствуя, как ноги несут её почти автоматически. Мама провожала Петю, вновь зазывая в гости, рассказывая, как вкусно они посидели, и что в следующий раз нужно будет испечь что-то особенное. Адель мельком взглянула на отца — Тигран сидел в кресле с газетой, но Адель заметила, что он не читает. Смотрит поверх листа, одобрительно, почти с гордостью. «Нормальные отношения», — снова всплыли в голове мамины слова. — «Как хорошо, что у тебя теперь нормальные отношения». Адель накинула на плечи куртку — ту самую, белую, которую носила каждый день. На ноги — кеды, даже не завязав шнурки. Полина удивлённо подняла брови. — Ты куда? — Провожу, — коротко бросила Адель и вышла за Петей в подъезд, не дожидаясь ответа. Дверь за ними закрылась с глухим щелчком, отрезая тёплый свет кухни, запах чая и мамину улыбку. В подъезде было темно и холодно — новая дверь так и не появилась, и ветер гулял по лестничной клетке, заставляя ёжиться. Лампочка на площадке мигала, отбрасывая неровные тени на облупившиеся стены. Лифт приехал не сразу. Они стояли рядом — не касаясь, не глядя друг на друга. Молчание было таким плотным, что его можно было резать ножом. Адель смотрела на дверцу лифта, на свои кеды, на грязный пол — куда угодно, только не на Петю. Потому что если она посмотрит на него, то, наверное, скажет что-то, что нельзя будет забрать назад. Петя тоже молчал. Его руки были в карманах куртки, плечи чуть напряжены, взгляд направлен в стену. Он выглядел так, будто ждал чего-то. Или, наоборот, боялся, что что-то начнётся. Лифт наконец приехал. Двери открылись с протяжным скрипом, и они зашли внутрь. Кабинка была маленькой, тесной — слишком тесной для двоих, которые только что сидели за одним столом с родителями и изображали пару. Кнопка первого этажа загорелась оранжевым, и лифт медленно пополз вниз. Адель смотрела на цифры, которые медленно сменяли друг друга. Третий. Второй. Первый. Пора расходиться. Они вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и Адель на секунду зажмурилась. Фонари тускло освещали двор, деревья качались на ветру, где-то лаяла собака. Всё как обычно. Но что-то изменилось. Что-то между ними стало другим — тяжёлым, хрупким, непонятным. Петя остановился у выхода из подъезда. Повернулся к ней. Смотрел спокойно, но в этом спокойствии уже не было прежней отстранённости. Теперь оно было каким-то… уставшим. — Тебе… правда всё равно, что произошло? — вырвалось у Адели. Слова прозвучали тише, чем она хотела. Почти жалко. Она ненавидела себя за этот тон, за то, что не могла быть такой же спокойной, как он, за то, что внутри всё дрожало, а на языке вертелись вопросы, на которые она боялась услышать ответы. — Нет, — сказал Петя. Голос его был ровным, но в нём не было привычной отстранённости. — Мне не всё равно. Она подняла на него взгляд. Внутри что-то дрогнуло — неожиданно, остро, как заноза, которую пытаешься вытащить, но только загоняешь глубже. Она ожидала чего угодно — что он скажет «да», что отмахнётся, что снова спрячется за своей маской равнодушия. Но не этого. Не честности. — Тогда почему ты ведёшь себя так, будто ничего не было? — спросила она, и в голосе проскользнула горечь. — Почему ты делаешь вид, что… что это ничего не значит? Он помолчал. Секунду. Две. Ветер шевелил его волосы, и Адель вдруг поймала себя на мысли, что она уже привыкла к ним — к этим тёмным прядям, к тому, как они падают на лицо, когда он наклоняет голову. — Потому что есть один факт, — сказал он наконец. — Какой? Он посмотрел на неё. Внимательно. Слишком внимательно. Так, что ей захотелось отвести взгляд — но она не отвела. Смотрела в ответ, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты с ней, даже когда рядом со мной, — сказал он тихо. Адель замерла. Слова ударили больнее, чем она ожидала. Не потому, что он сказал что-то обидное. А потому, что он сказал правду. Ту самую, от которой она всё это время пыталась отвернуться. Но правда была другой. Она не думала об Эмбер. Ни на кухне, когда мама нахваливала Петю. Ни в комнате, когда она сидела, уткнувшись в подушку. Ни на площадке, когда он стоял так близко, что становилось трудно дышать. И именно это было самым страшным. Потому что раньше Эмбер была в каждой мысли. В каждом вдохе. В каждом решении. А теперь… тишина. Пустота. Как будто кто-то взял и выключил её из головы — на время, на несколько часов, на один вечер. И вместо этого там был он. Его голос. Его руки. Его взгляд. И от этого становилось не легче — только хуже. — Это не так, — начала она, но голос дрогнул. — Я не… — Так, — перебил он тихо. Пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец. Холодный ветер дул в лицо, но Адель не чувствовала его. Только взгляд Пети — спокойный, твёрдый, но в глубине которого она вдруг разглядела что-то, чего раньше не замечала. Боль. Ту самую, которую она привыкла видеть только в зеркале. — И ещё, — добавил он уже тише, почти шёпотом. — Я не хочу быть тем, кого держат на всякий случай. Слова упали между ними, как камень в воду. Круги расходились, и Адель чувствовала, как они касаются её, заставляют вздрогнуть. «На всякий случай». Она никогда не думала о нём так. Или думала? Она использовала его — да, это правда. Она попросила его притвориться её парнем, чтобы родители отстали. Она использовала его как инструмент, как часть плана, как декорацию в своём спектакле. Но «на всякий случай»? Разве это не одно и то же? Разве не так она к нему относилась? Как к запасному варианту, к человеку, который подстрахует, если что-то пойдёт не так. К тому, кто будет рядом, пока не вернётся Эмбер. — Петя, я… — начала она, но слова застряли в горле. Что она могла сказать? Что он не прав? Но он был прав. Что она не хотела его использовать? Но хотела. Что он для неё что-то значит? А разве значил? Она сама не знала ответа на этот вопрос. — Адель, я понимаю, — сказал он. Спокойно. Без злости. Без упрёка. И это «понимаю» прозвучало хуже любого обвинения. Потому что если бы он кричал, если бы злился, если бы требовал объяснений — она могла бы защититься, могла бы оправдаться, могла бы снова спрятаться за своей колкостью. А так — она стояла перед ним, голая, беззащитная, и чувствовала, как каждое его слово снимает с неё очередной слой. Она смотрела на него, на его спокойное лицо, на тёмные волосы, которые ветер снова растрепал, и не понимала — почему он не злится? Почему не кричит? Почему просто стоит и смотрит на неё с этим проклятым пониманием, от которого хочется плакать? Он развернулся. И ушёл. Медленно. Не оглядываясь. Его фигура удалялась по тротуару, становясь всё меньше и меньше, пока не растворилась в темноте. Фонари провожали его неровным светом, и Адель смотрела вслед, чувствуя, как внутри всё рушится. Она осталась стоять у подъезда одна. Ветер дул в лицо, но она не замечала холода. Только смотрела на пустую улицу, на то место, где секунду назад стоял он, и не могла пошевелиться. «Я не хочу быть тем, кого держат на всякий случай». Его слова звучали в голове снова и снова, как заезженная пластинка. И чем больше она их прокручивала, тем тяжелее становилось на душе. Потому что она поняла — он не просто сказал это. Он сказал это так, будто уже привык к такой роли. Будто его уже держали на всякий случай. И не раз. Адель подняла взгляд к небу. Серые тучи затянули луну, и только редкие звёзды пробивались сквозь них, тусклые, почти невидимые. Как и она сама. Почти невидимая. Даже для тех, кто должен был видеть. Она не знала, сколько простояла так. Минуту. Пять. Десять. До тех пор, пока пальцы не онемели от холода, а губы не перестали слушаться. Потом она развернулась и зашла в подъезд. Лифт не вызвала — пошла пешком. Ступенька за ступенькой, медленно, тяжело. Каждый шаг отдавался в висках. На площадке между этажами она остановилась, прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза. «Что я делаю? — подумала она. — С кем я играю? И зачем?» Ответа не было. Только тишина. И холод.