Контракт на чувства

Петя и Аделия вернулись к родителям. Те о чем-то говорили, когда дверь в комнату открылась, — кажется, обсуждали какие-то свои взрослые дела, но как только увидели их, разговор резко оборвался. Взгляды, которыми обменялись Полина и Тигран, были красноречивее любых слов. На что-то намекающие, чуть прищуренные, с лёгкой усмешкой — и от этого становилось не по себе. — Ну что, наговорились? — спросила Полина, и в её голосе сквозило такое откровенное «мы-всё-понимаем-и-одобряем», что Адель захотелось провалиться сквозь землю. Они сели назад за стол. Диалог уже не был таким активным, как до их ухода — родители словно боялись спугнуть что-то, что, по их мнению, только начало зарождаться между дочерью и этим симпатичным молодым человеком в жилетке. Адель смотрела в тарелку и чувствовала, как внутри всё кипит. Наконец этот ужас для неё закончился. Полина прощалась с Петей у двери, чуть ли не впихивая ему в руки домашнее печенье «с собой». — Приходи ещё, Петя, — щебетала она. — Вы такие замечательные вместе! Тигран молча стоял в коридоре, скрестив руки на груди, но кивнул одобрительно — коротко, по-мужски, но вполне искренне. Адель вышла вместе с Петей, чтобы вывести его из подъезда. Ей нужно было в спокойной обстановке спросить насчет подробностей плана. Внутри всё клокотало от непонимания — почему всё пошло не так, почему родители не возненавидели его, почему мама уже печёт ему печенье? Был уже вечер, примерно 21:30. Февральская темнота обволакивала двор, фонари тускло освещали мокрый асфальт. Они вышли из подъезда, и холодный воздух ударил в лицо. — Что будем делать дальше? — спросила Адель, глядя на него исподлобья. — Всё по плану, — ровно ответил Петя. — До встречи в понедельник. Он развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. Адель смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри смешиваются злость, растерянность и какое-то непонятное беспокойство. Выходные прошли достаточно странно. Каждое утро начиналось с того, что мама заходила в комнату с неизменным: «Адель, а как там Петя?», «Ты ему написала?», «Какой замечательный молодой человек, ты наконец-то образумилась». Она нахваливала розы, переставила их в самую красивую вазу, поставила на видное место в гостиной и каждый раз, проходя мимо, умилённо вздыхала. Адель кивала, улыбалась, отвечала что-то невнятное — и чувствовала, как внутри разрастается пустота. План работал. Работал слишком хорошо. Родители были в восторге, мама уже обсуждала с кем-то по телефону, какая у дочери «хорошая пара», а отец впервые за долгое время смотрел на неё не с разочарованием, а с чем-то похожим на гордость. И это было ужасно. Потому что Адель начала путаться в себе. Она не должна была чувствовать ничего, кроме облегчения. Но каждое утро, когда мама спрашивала про Петю, внутри что-то неприятно сжималось. Словно она играла в игру, правила которой менялись без её ведома. Она вспоминала его слова: «Никаких чувств». Тогда это казалось смешным. Сейчас — не очень. Но правилам этой игры надо было следовать. Она сама её начала. Утром в воскресенье пришло сообщение от Эмбер. Адель смотрела на экран дольше, чем нужно. «Are you free today?» («Ты сегодня свободна?») Палец завис над клавиатурой. Она могла написать правду. Могла всё объяснить. Могла. …но не стала. Она быстро набрала: «Yeah, kinda. Why?» («Да, вроде. А что?») Ответ пришёл почти сразу. «I saw something weird on Friday.» («Я в пятницу кое-что странное увидела.») Сердце неприятно сжалось. Адель закусила губу. «Like what?» («Например?») Пауза. Слишком долгая. А потом: «You and him.» («Тебя и его.») Адель закрыла глаза на секунду. Всё. Началось. Она быстро напечатала: «It’s not like that.» («Это не так.») Точки появились почти сразу. Исчезли. Снова появились. «Then what is it?» («Тогда что это?») Адель уставилась в экран. В голове было пусто. Или наоборот — слишком много всего. «It’s… complicated.» («Это… сложно.») Она нажала «отправить» и сразу пожалела. Слишком банально. Слишком подозрительно. Ответ пришёл не сразу. «I’ll ask you at school.» («Я спрошу тебя в школе.») Адель медленно опустила телефон на кровать. — Отлично, — прошептала она. — Просто отлично. Вот и наступил понедельник. Противный, ужасный, жутко хотелось спать, но пора собираться. Адель встала с кровати, чувствуя, что каждый сустав сопротивляется. Собралась на автомате — зубы, умывание, не глядя натянула форму, волосы в пучок, лёгкий макияж, чтобы скрыть синяки под глазами. Альма крутилась под ногами, требуя завтрак, но Адель насыпала ей корм механически, даже не заметив, как собачка уткнулась в миску. Она вышла из подъезда — и едва не столкнулась с ним. — О господи! — выдохнула Адель, когда вместо улицы увидела знакомую фигуру в чёрной куртке. — Что ты тут забыл?! — Пришёл тебя отвести в школу, — спокойно ответил Петя. — Я настолько несамостоятельная? Он промолчал. Просто взял её за руку — уже в наглую, без спроса — и потянул по улице. — Эй! — Если ты будешь тут рассуждать о своей несамостоятельности, то мы опоздаем, — сказал он, даже не обернувшись. Адель шла рядом, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь. Хватка была уверенной, но не болезненной. Внутри боролись два желания — вырвать руку и пойти самой… или сжать его пальцы в ответ. Второе пугало её гораздо больше. Дорога была странной. Они почти не разговаривали, но молчание не было неловким. Просто… они шли. Вместе. И это ощущалось слишком естественно для того, что должно было быть просто игрой. Они дошли до школы, и Адель наконец выдохнула. — Петя, отпусти мою руку, — прошипела она, заметив знакомые лица у входа. Но было поздно. Алиса Двоеглазова и Алёна Косторная уже смотрели в их сторону. Взгляды — любопытные, понимающие, с той самой улыбкой, которая появляется, когда люди думают, что узнали чей-то секрет. Только этого ей не хватало. Адель вырвала руку, быстро зашагала в раздевалку, чувствуя, как горит лицо. Сменка, куртка, шкафчик — всё делалось на автомате, лишь бы не думать о том, что только что произошло. Она вышла из раздевалки. Петя стоял у двери, прислонившись к стене, и ждал. — Ты больше на моего сталкера похож… — буркнула она. — Извини, — сказал он, и в его голосе действительно мелькнуло сожаление. — Привыкаю к роли. — Перестарался. Он ничего не ответил, просто пошёл рядом. Они вместе поднялись по лестнице, прошли по коридору к кабинету русского языка. Одноклассники, стоящие рядом, начали шептаться. Адель слышала обрывки фраз — «смотрите, это же Петя», «они что, вместе?», «вот это новость». Ей стало не по себе. Петя шёл рядом с таким видом, будто ничего не замечал. Или ему было всё равно. Вдруг к ней подошла Алиса. — Привет! — щебетнула она, улыбаясь от уха до уха. — Знаешь, я была готова к чему угодно, но не к этому. Адель напряглась. — Ты про что?.. — Ну про тебя с Петей! — Алиса буквально светилась. — Вы очень смотритесь! И ваша разница в росте добавляет некоторой милоты. — Что прости?.. — Адель помрачнела так быстро, что Алиса на секунду сбилась. — Откуда ты… — Вчера твоя мама разговаривала с моей по телефону, — выпалила Алиса, не заметив её тона. — Ну вот я и узнала, а потом рассказала Алене, а Алена ещё кому-то, ну и случайно вышло, что в курсе все… Адель была готова прибить и Алису, и свою маму, и Петю. Зачем она вообще на это подписалась? Ссылка в Саратов была бы гораздо приятнее, чем стоять сейчас в школьном коридоре под взглядами одноклассников, которые уже всё решили за неё. — Да-да, мы встречаемся… недавно начали… — выдавила она из себя, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом. Алиса начала расспрашивать — как, когда, почему, — но Адель отвечала односложно, механически играя роль. Спустя несколько минут Алиса наконец отстала, пообещав «всё узнать позже», и Адель выдохнула. Она подняла глаза. В конце коридора стояла Эмбер. Одна. Смотрела в окно. Её волосы распущены, и в её позе чувствовалось что-то отстранённое, чужое. Адель быстро зашагала к ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Привет, любимая! — сказала она, обнимая её сзади. Эмбер не обернулась сразу. Секунда — слишком долгая. — Adelia, — её голос был спокойным. Слишком спокойным. — Hey… Эмбер повернулась и сделала шаг ближе. Слишком близко. — So, — она склонила голову чуть набок, и в её глазах не было злости — только боль, которую она пыталась спрятать за маской спокойствия. — You're dating him now? («То есть… ты теперь с ним?») Прямо. Без подготовки. Адель отвела взгляд. — It's not like that. («Это не совсем так.») — Then what is it? («А тогда что это?») Тишина. Люди проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то обсуждал уроки, но Адель казалось, что коридор стал совершенно пустым. Остались только они двое и этот разговор, которого она боялась. — My parents… — начала Адель, подбирая слова. — They're pressuring me. («Мои родители… они давят на меня.») Эмбер не моргнула. — So you got a boyfriend? («И ты просто завела парня?») — He's not really my boyfriend. («Он не совсем мой парень.») — But you're holding his hand at school. («Но ты держишь его за руку в школе.») Адель сжала пальцы в кулаки. — It's just for show. («Это просто для вида.») Пауза. Эмбер посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно. В её глазах мелькнуло что-то — разочарование? Боль? — For them… or for everyone? («Для них… или для всех?») Адель подняла глаза. И впервые за этот разговор не нашла, что ответить. Потому что она не знала. Она сама не понимала, где заканчивается игра и начинается что-то настоящее. И это пугало её больше, чем родительский гнев. — I just need this to work, okay? — выдохнула она наконец. — I need them to back off. Just for a while. («Мне просто нужно, чтобы это сработало, хорошо? Мне нужно, чтобы они отстали. Хотя бы ненадолго.») — And what about us? («А что насчёт нас?») Вот теперь стало больно. По-настоящему. Словно кто-то сжал сердце ледяными пальцами и не отпускал. Адель отвела взгляд. В горле встал ком. — Nothing changes. («Ничего не меняется.») — сказала она тихо. Слишком тихо. Эмбер усмехнулась. Но в этой усмешке не было ничего весёлого. — It already did. («Уже изменилось.») Адель не успела ответить. Не успела объяснить, не успела взять её за руку, как делала это сотни раз до. Потому что она почувствовала взгляд. Короткий. Но тяжёлый. Она обернулась. Петя стоял в конце коридора. Прислонившись к стене, руки в карманах брюк, лицо — непроницаемая маска. Он не подходил, не вмешивался, не делал ничего, что могло бы привлечь внимание. Просто стоял и смотрел. И непонятно было — сколько он уже там стоит. Слышал ли он что-то? Видел ли, как она обнимала Эмбер? Понимал ли, что происходит на самом деле? Адель замерла. Эмбер проследила за её взглядом. — Looks like your "fake boyfriend" is waiting, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то острое. — You should go. Wouldn't want to ruin the show. («Похоже, твой "фальшивый парень" заждался. Иди. Не хотелось бы портить представление.») — Эмбер… — I'll see you in class, Adel, — бросила Эмбер, уже разворачиваясь. — Enjoy your role. («Увидимся в классе. Наслаждайся своей ролью.») Она ушла. Быстро, не оглядываясь, мелькнув белой рубашкой в толпе учеников. Адель осталась стоять в коридоре, чувствуя, как внутри всё рушится. Она перевела взгляд на Петю. Он всё ещё стоял на том же месте, но теперь смотрел не на неё — куда-то в сторону, на окно, за которым было серое утро. В его позе не было ничего угрожающего. Только тишина. Она медленно подошла к нему. — Ты слышал? — спросила она тихо, останавливаясь в шаге. Он перевёл на неё взгляд. — Достаточно, — сказал он ровно. Адель ждала вопросов. Про Эмбер, про их разговор, про то, что она называла кого-то «любимая» в школьном коридоре, где его могли услышать. Ждала, что он спросит, потребует объяснений. Но Петя ничего не спросил. — Нам на русский, — только сказал он. — Скоро звонок. И пошёл вперёд. Адель смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он всё слышал. Он знает. Но он молчит. Не задаёт вопросов, не требует объяснений. Просто идёт в класс, как будто ничего не произошло. — Почему ты не спрашиваешь? — вырвалось у неё. Петя остановился. Не оборачиваясь. — Спрашивать о чём? — О… — она запнулась. — Обо всём. Повисла тишина. — Ты мне сама расскажешь, — сказал он наконец. — Когда захочешь. И зашагал дальше. Адель пошла за ним, чувствуя, как внутри разрастается странное чувство. Она ожидала всего — злости, ревности, непонимания. Но не этого. Не спокойной уверенности в том, что она сама всё расскажет. Но расскажет ли? Она вошла в класс и села за свою парту. Эмбер уже сидела на своём месте — с прямой спиной, глядя в окно, не оборачиваясь. Петя сел сзади, как всегда. Адель чувствовала его присутствие, но не оборачивалась. Учительница вошла в класс, и урок начался. Адель смотрела в тетрадь, но не видела ни строчки. В голове смешалось всё — голос Эмбер, холодный и острый, спокойное лицо Пети, который не задавал вопросов, и собственное отражение в оконном стекле, которое она не узнавала. Она играла в эту игру. Но почему-то казалось, что правила меняются каждый день. И она больше не понимала, кто на чьей стороне. Звонок прозвенел слишком резко. Адель вздрогнула, будто её вырвали из мыслей, которые она и так не могла собрать во что-то целое. Класс зашумел — стулья скрипнули, кто-то начал смеяться, кто-то обсуждать задание. Всё как обычно. Кроме одного. Эмбер встала первой. Не обернувшись. Не посмотрев в её сторону. Просто поднялась, взяла рюкзак и направилась к выходу, даже не задержавшись на секунду. Адель смотрела на её спину и чувствовала, как внутри разрастается холод. Ещё утром они обнимались. Ещё утром всё было нормально. А теперь она смотрела, как Эмбер уходит, и не понимала, когда именно всё успело сломаться. Она выждала секунду. Вторую. Потом резко поднялась и вышла за ней в коридор. — Эмбер! Та остановилась. Но не сразу. И не полностью — скорее замедлилась, чем действительно хотела подождать. Её плечи чуть напряглись, но она не обернулась. Адель догнала её, хватая за запястье. — Подожди. Эмбер перевела взгляд на её руку. Потом — на неё. Спокойно. Слишком спокойно. — What? («Что?») Адель сглотнула. В горле пересохло, и слова давались с трудом. — Ты злишься? Пауза. Эмбер чуть склонила голову, как будто обдумывала ответ. Но это было не сомнение — это было… расстояние. Будто между ними появилась стена, которой ещё вчера не было. Будто Адель смотрела на неё через стекло — видела, но не могла дотянуться. — No. («Нет.») И это «нет» прозвучало хуже любого «да». Потому что в нём не было ни злости, ни обиды. Только пустота. Та самая пустота, которая появляется, когда человек уже всё решил и не хочет больше ничего обсуждать. — Тогда почему ты… — Адель запнулась, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Почему ты так себя ведёшь? — How exactly? («Как именно?») Тон ровный. Почти вежливый. Как будто они не держались за руки два дня назад. Как будто не было этих разговоров, этих улыбок, этих «любимая», которые она шептала на переменах. Как будто ничего не было. Адель сжала пальцы сильнее, не отпуская её запястье. — Ты меня игнорируешь. — I'm not. («Я не игнорирую.») — Эмбер— — I just don't think there's anything to talk about. («Я просто не думаю, что нам есть о чём говорить.») Вот теперь стало по-настоящему больно. Словно кто-то сжал сердце ледяными пальцами и резко дёрнул. Адель отпустила её руку. Пальцы разжались сами, без её воли. — Ты серьёзно?.. Эмбер пожала плечами. Жест получился слишком небрежным, слишком лёгким для того, что происходило между ними. — You said nothing changes. («Ты сказала, что ничего не меняется.») Короткая пауза. Взгляд — прямой, почти спокойный. — But it did. («Но всё изменилось.») Адель открыла рот, но не нашла слов. Они застряли где-то в горле, не желая выстраиваться в предложения. Потому что Эмбер была права. Всё изменилось. И она не знала, как это объяснить, не знала, как сделать так, чтобы стало как раньше. Или хотя бы поняла, можно ли вообще сделать. — It's fine, Adel. («Всё нормально, Адель.») — продолжила Эмбер уже тише. — You made your choice. — Это не выбор! — резко сказала Адель, чувствуя, как внутри поднимается паника. — Это просто— — A show? («Представление?») И вот теперь в голосе Эмбер впервые за весь разговор мелькнуло что-то острое. Не злость даже — боль, которую она пыталась спрятать за маской спокойствия. Адель видела это. Видела, как дрогнули уголки её губ, как на секунду в глазах мелькнуло что-то живое, настоящее — и снова исчезло. — Right. («Понятно.») Тишина. Люди проходили мимо — кто-то толкнул Адель плечом, кто-то засмеялся, кто-то крикнул привет кому-то в конце коридора. Но для неё всё как будто приглушилось, потеряло краски. Осталась только Эмбер. Её спокойное лицо, её ровный голос, её взгляд, который смотрел сквозь неё, а не на неё. — I'm not mad, — сказала Эмбер уже спокойно. — Just… don't lie to me next time, okay? («Я не злюсь. Просто… не ври мне в следующий раз, ладно?») Это было даже не требование. Это было прощание. Она развернулась и ушла. Быстро, не оглядываясь, мелькнув светлой курткой в толпе учеников. Без драмы. Без слёз. Без криков. И от этого было только хуже. Потому что если бы Эмбер кричала — можно было бы ответить, можно было бы объяснить, можно было бы что-то сделать. А так — осталась только пустота. И чувство, что она только что потеряла что-то, что уже не вернуть. Адель осталась стоять в коридоре, чувствуя, как внутри что-то медленно осыпается. Как песочные часы, которые перевернули, и песок сыплется, сыплется, и ты ничего не можешь с этим сделать. После последнего урока школа быстро опустела. Коридоры стали тише, шаги отдавались эхом, и даже свет казался каким-то холодным — неестественно-белым, высасывающим из пространства последние остатки тепла. Адель не спешила уходить. Не хотелось возвращаться домой, где мама будет расспрашивать про Петю, где отец будет смотреть с одобрением, которого она не заслуживала. Не хотелось видеть это лицо, когда всё внутри было совсем другим. Она знала, что он где-то здесь. И, как назло, нашла его почти сразу. Петя стоял у окна на лестничной площадке. Той самой, где обычно никого не было — старой, забытой, с облупившейся краской на подоконнике. Руки в карманах, взгляд куда-то в серое небо, которое через грязное стекло казалось ещё более безнадёжным. Как утром. Как будто ничего не произошло. — Нам надо поговорить, — сказала она, подходя ближе. Он не обернулся сразу. Секунда, другая. Адель уже начала думать, что он её игнорирует, но потом он медленно выдохнул и повернулся. — Мы уже говорим. — Ты понимаешь, о чём я. Пауза. Он выдохнул, едва заметно, и только тогда перевёл на неё взгляд. Спокойный. Внимательный. Но не холодный. В нём не было той отстранённости, которую она видела у Эмбер. Было что-то другое. Что-то, что она не могла назвать. — Про неё? Прямо. Без намёков. Без попыток сделать вид, что он не знает, о чём речь. Адель на секунду растерялась. Она готовилась к чему угодно — к тому, что он будет делать вид, что ничего не случилось, к тому, что будет задавать вопросы, к тому, что будет злиться. Но не к этому. Не к прямому, безжалостному вопросу, который поставил её перед фактом. — Ты… всё слышал? — Достаточно, — повторил он её же утреннюю фразу. Тишина. — И ты ничего не скажешь? — спросила она, чувствуя, как внутри снова начинает подниматься раздражение. — Вообще ничего? — А что я должен сказать? Спокойно. Без вызова. Без напряжения. Это злило сильнее всего. Потому что она стояла перед ним, разрываясь между чувством вины перед Эмбер, паникой от того, что всё идёт не по плану, и этим странным, непонятным ощущением, которое появлялось каждый раз, когда он смотрел на неё. А он стоял и молчал. Будто ничего не произошло. Будто она не разваливалась на части прямо перед ним. — Не знаю! — всплеснула руками Адель, и голос её прозвучал громче, чем она хотела. — Может, спросить, что это было? Почему я… почему я называла её… Она запнулась. Слова застряли в горле, потому что произнести их вслух означало признать то, что она так тщательно скрывала. Признать, что Эмбер — это не просто «подруга». Признать, что её жизнь — это не просто «сложный период». Признать, что она врала всем. И себе в том числе. Петя смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. — «Любимая»? — тихо подсказал он. Щёки вспыхнули. Адель отвела взгляд, но было поздно. Он всё видел. Всё понял. И теперь стоял и ждал, когда она сама это скажет. — Да, — выдавила она. Пауза. Он кивнул. Будто просто отметил факт. Без осуждения. Без удивления. Просто принял к сведению. — И? Адель моргнула. — В смысле «и»? — Это что-то меняет? — спросил он. Она не сразу поняла вопрос. — Для тебя. Вот теперь стало тихо. По-настоящему. Адель смотрела на него, пытаясь понять, что он имеет в виду. Меняет? Меняет ли то, что она любит девушку, что-то в их сделке? Меняет ли это что-то для него? Должно ли это что-то менять? Она не знала ответа. — Это… не имеет отношения к плану, — сказала она наконец, чувствуя, как дрожит голос. — Значит, не имеет, — спокойно сказал он. И отвернулся обратно к окну. Как будто разговор закончен. Как будто она только что не раскрыла перед ним самую важную часть себя, а он просто пожал плечами и поставил галочку. — Ты издеваешься? — выдохнула она. — Я тут пытаюсь тебе объяснить, а ты… — Ты не объясняешь, — перебил он, и в его голосе впервые за сегодня прозвучало что-то твёрдое. — Ты оправдываешься. Она замерла. — Я не— — Передо мной не надо, — добавил он тише. — Я не тот, кого ты должна убеждать. Удар. Точный. Прямо в центр. Адель сжала кулаки. Пальцы впились в ладони так сильно, что на коже остались белые следы. Она не знала, что её бесит больше — его спокойствие или то, что он был прав. Она действительно оправдывалась. Пыталась доказать ему, что Эмбер — это не то, что она есть на самом деле. Что это просто… что? Что это просто любовь, которую она не могла скрыть, даже когда пыталась? — Тогда зачем ты вообще в это ввязался? — спросила она, и голос её прозвучал глухо. Петя на секунду замолчал. — Я уже отвечал. — Нет, — она шагнула ближе, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее. — Не нормально ты ответил. Ты сказал «потому что я попросила». Это не ответ. Это отговорка. Ты же умный, ты всё просчитываешь, у тебя на всё есть план. А тут — просто «потому что попросила»? Я не верю. Он повернулся. И впервые за весь разговор в его взгляде мелькнуло что-то… живое. Не спокойствие. Не контроль. Что-то глубже. Что-то, что она не могла прочитать, но чувствовала всем телом. — Потому что ты попросила, — повторил он, и теперь эти слова звучали иначе. Тяжелее. — Это глупо. — Возможно. — Я тебя использую. — Я знаю. — И ты всё равно— — Да, — перебил он. Тишина. Адель смотрела на него, не понимая. Совсем не понимала. Как можно знать, что тебя используют, и всё равно соглашаться? Как можно стоять здесь, смотреть на неё, не задавать вопросов, не требовать ничего взамен? Это было нелогично. Это было неправильно. Это было… совершенно не похоже на того Пете, которого она знала. Или не знала. — Ты вообще нормальный?.. — выдохнула она. Он усмехнулся. Коротко. Почти беззвучно. — Не уверен. И снова стал серьёзным. Его лицо изменилось — исчезла та лёгкая отстранённость, которая была на нём всё это время. Осталась только усталость. И что-то ещё. Что-то, что делало его не стратегом, не чудиком, не тем парнем, которого она выбрала, потому что он точно не понравится родителям. А просто… Петей. — Просто не делай вид, что это никого не задевает, — сказал он тихо. Она замерла. — Что ты имеешь в виду? Петя посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. В его взгляде не было осуждения. Не было злости. Было что-то, что она не хотела видеть. Потому что если бы она это увидела, ей пришлось бы признать, что она сделала что-то непоправимое. — Ты играешь сразу в несколько ролей, — сказал он. — Для родителей, для школы, для неё. И думаешь, что это не оставит следа. Пауза. — Не получится. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые, как свинец. Адель хотела ответить. Сказать, что он преувеличивает, что это временно, что всё под контролем. Что она справится. Что она всегда справлялась. Но почему-то не смогла. Потому что где-то внутри уже понимала — он прав. Она врала всем. Родителям, которые думали, что она «образумилась». Одноклассникам, которые шептались у неё за спиной. Эмбер, которая только что ушла, сказав «не ври мне». И себе. Себе в первую очередь. Она врала себе, что это просто игра, что она не запуталась, что всё идёт по плану. Но план трещал по швам. И она не знала, как его спасти. — Пошли, — сказал он, отворачиваясь. — Тебя проводить? Как будто ничего не было. Как будто он только что не выбил из-под неё опору. Адель на секунду замешкалась. В голове было пусто. Только эхо его слов, только чувство, что она стоит на краю, и кто-то протянул ей руку. Потом всё-таки пошла за ним. Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Февральский воздух ударил в лицо, холодный и влажный. Адель глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя. Рядом шёл Петя. Молча. Не задавая вопросов. Не требуя объяснений. И на этот раз, когда он взял её за руку — просто, будто это было самым естественным жестом в мире, — она не вырвала её. Пальцы лежали в его ладони, и она чувствовала тепло. Не то, от которого кружится голова. А то, от которого становится чуть спокойнее. Будто в этом хаосе, который она сама создала, появилась одна неподвижная точка. И это пугало гораздо сильнее, чем всё остальное. Потому что она не знала, что это значит. И боялась узнать.