Наилучшее место

Вспышка. Ещё одна. Свет, резкий, как пощёчина, выхватывал из полумрака библиотечной декорации стеллажи, заставленные муляжами книг с золочёными корешками. Настоящими здесь были только пыль, въевшаяся в тёмное дерево столов, и запах старой бумаги — сладковатый, немного затхлый. Он смешивался с химическим ароматом лака для волос и приторными духами Таси, создавая ту неповторимую атмосферу хаоса, которая всегда сопровождала съёмки Elevate. Женя стояла у высокого напольного зеркала в потемневшей от времени раме. Стекло с лёгкой амброй отражало девушку с алыми, как сигнал тревоги, волосами, собранными в два задорных хвостика. Она поправила очки в толстой красной оправе — не диоптрии, просто аксессуар, завершающий образ дерзкой школьницы, — и придирчиво осмотрела себя. Серая плиссированная юбка, белая рубашка, галстук в косую красную полоску, затянутый небрежным узлом. Из зеркала на неё смотрела не лидер группы, не двадцатисемилетняя Женя Фахрутдинова, а персонаж — чуть нахальный, самоуверенный, готовый разнести эту бутафорскую библиотеку. Фотограф Люба колдовала над штативом, бормоча что-то про свет и тени. Саша, как всегда невозмутимая, сидела в углу на корточках. Тася, чей блондинистый маллет тонул в полумраке, пыталась стащить одну из бутафорских книг, чтобы посмотреть, что там «внутри», и уже дважды уронила стопку, за что получила от Саши ледяной взгляд, способный заморозить воду. Женя поднесла телефон к зеркалу, вытянув руку так, чтобы в кадр попала и она, и отражение стеллажей за спиной. Серийная съёмка — щёлк-щёлк-щёлк — зафиксировала, как она поправляет чёлку, как убирает за ухо прядь, как улыбается сначала дерзко, а потом мягче, словно поймала в объективе не просто себя, а кого-то, кого хотела бы видеть. Внезапно горячие ладони легли на её талию поверх рубашки. Женя дёрнулась от неожиданности, но телефон удержала. Пальцы на её боках были цепкими, уверенными, и пахли цитрусовым гелем для рук — сладко, тошнотворно. Этот запах она узнала бы из тысячи. — Что, Солнце, без меня фоткаться скучно? Горе прижалась сзади, уткнувшись подбородком в плечо Жени. В отражении Женя увидела её лицо — кривую усмешку, хищный блеск в карих глазах, который обычно появлялся у Лизы во время танцев. Фиолетовые волосы, собранные в высокий небрежный хвост, мазнули Женю по щеке. Клетчатая юбка Горе зашуршала о серую ткань её собственной. Белая рубашка Лизы была расстёгнута на одну пуговицу больше, чем предполагал приличный «школьный» образ, открывая острые ключицы. — Горе, какого чёрта? — голос Жени прозвучал хрипловато, но не возмущённо. Скорее удивлённо. — У нас вообще-то образ невинных учениц. — Ага, сейчас, — Горе даже не подумала отстраниться. Наоборот, её пальцы, до этого лежавшие на талии, скользнули вперёд, сцепляясь в замок на животе Жени. — Я тебя обниму для образа. Будем как лучшие подружки. Ну, или как плохие девочки, которые сейчас получат выговор от директора. Её дыхание обожгло мочку уха. Женя почувствовала, как по шее бегут мурашки, и выругалась про себя. Вот же ж. Вечно эта мелкая, миниатюрная бестия лезет в личное пространство. Это была их обычная игра: Горе вторгалась, а Женя делала вид, что ей всё равно. Лидер не имеет права смущаться. Лидер — всегда стена. Она заставила себя ухмыльнуться и подняла телефон выше, ловя в кадр их общее отражение. — Ну, если уж ты влезла в кадр, давай хоть нормально. Женя нажала на спуск в тот самый момент, когда Горе, высунув язык и прищурившись, показала в зеркало рожицу. Язык у Лизы был розовый, кончик почти касался щеки Жени. Женя опустила телефон и хотела было сказать что-то едкое, как вдруг краем глаза заметила движение в дальнем конце зала. Там, у стеллажа с искусственно состаренными томами, стояла Алёна. Она замерла, как изваяние. Одна рука лежала на корешке книги, которую она поправляла секунду назад, но теперь её пальцы побелели от напряжения, вцепившись в картон мёртвой хваткой. Светлые волосы, уложенные мягкими волнами, подсвечивались софитом, и на этом сияющем фоне её лицо казалось неестественно бледным. Но не лицо привлекло внимание Жени. Глаза. Большие, карие, обычно такие тёплые и застенчивые, сейчас они потемнели, как янтарь, брошенный в тень. Взгляд Алёны был прикован к рукам Горе, обвивающим талию Жени. Не просто прикован — впивался. Женя физически ощутила, как этот взгляд царапает ей кожу. В ней не было той открытой ярости, которая заставляет людей кричать. Это было что-то гораздо более глубокое и опасное. Ревность. Тихая, густая, концентрированная до состояния яда. Так смотрит собственник, у которого пытаются отнять единственно важную вещь. И впервые Женя увидела в этой хрупкой, фарфоровой Алёне ту самую альфу, о которой обычно только догадывались по резкости её танцевальных движений. Алёна перевела взгляд с рук Горе на лицо Жени. Их глаза встретились в отражении зеркала. И Женя прочла там немой вопрос, смешанный с обидой такой силы, что у неё перехватило дыхание. Горе, почувствовав, что объект её внимания застыл, тоже проследила за взглядом Жени. И, увидев Алёну, фыркнула. — Ой, да ладно, — тихо бросила она, но руки убрала. — Уже и пошутить нельзя. Горе отошла к стойке с реквизитом с видом победительницы, поправила фиолетовую прядь и стала копаться в коробке с очками без стёкол. Но Женя её не замечала, потому что Алёна, поправив ворот своей белой блузки с пышными рукавами, медленно, почти вальяжно, двинулась к ней. Её шаги были бесшумными в ботинках, но каждый отдавался у Жени где-то в солнечном сплетении. — Женя, — голос Алёны прозвучал неожиданно твёрдо, без обычной мягкой интонации. Она подошла вплотную, почти касаясь грудью плеча Жени, и взяла её за запястье. Тонкие пальцы оказались на удивление сильными и холодными. — Можно тебя на пару слов? Буквально на минуту. Это была не просьба. Это был приказ, завёрнутый в шёлковую обёртку вежливости. Женя моргнула. Её сердце, только что бившееся в ритме «быстрее-выше-сильнее», пропустило удар. Она кивнула, не доверяя своему голосу. Позволила увести себя от зеркала, от света, мимо Саши, которая проводила их взглядом, полным понимания и лёгкой тревоги. Алёна толкнула дверь в туалет в конце коридора. Это была не та уборная, которой обычно пользуются посетители студии — скорее, служебное помещение, маленькое, с кафельной плиткой цвета топлёного молока и одним окном под потолком, забранным матовым стеклом. Пахло хлоркой и жидким мылом с запахом алоэ. Свет от люминесцентной лампы был резким, беспощадным, отчего кожа Алёны казалась фарфоровой до жути. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Алёна повернулась к Жене. Прислонилась спиной к двери, словно отрезая путь к отступлению. Её грудь вздымалась часто, но лицо оставалось спокойным — только ноздри тонкого, чуть вздёрнутого носа раздувались, да в карих глазах клубилась буря. — Что это было? — спросила она. Голос звучал ровно, но на последнем слове сорвался в тихий рык. — Что именно? — Женя попыталась изобразить недоумение, хотя колени предательски дрожали. Она видела Алёну разной: весёлой, уставшей, плачущей от боли. Но такой — никогда. — Не прикидывайся, Жень, — Алёна оттолкнулась от двери и сделала шаг вперёд. Женя инстинктивно отступила, упёршись бёдрами в холодную раковину. — Горе. Её руки. На тебе. Прямо перед тем, как я... — она не договорила, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Это была просто шутка, Алён. Ты же знаешь Лизу. Она без тормозов. Постоянно всех лапает. На прошлой неделе она точно так же повисла на Саше, и ты хоть бровью не повела. — Потому что мне плевать на Сашу! — голос Алёны взвился, зазвенев под сводами маленькой комнаты. Она выкрикнула это, и эхо заметалось между кафелем и стеклом. — Плевать, понимаешь? А на тебя — нет. Не плевать. Она подошла ещё ближе. Жене некуда было деваться. Она вцепилась пальцами в ободок раковины, чувствуя, как холод фарфора обжигает ладони. Алёна была ниже её на пару сантиметров, но сейчас она нависала, заполняла собой всё пространство, дышала жарко и часто в губы Жени. — Ты хоть понимаешь, каково это? — прошептала Алёна, и её голос, только что звеневший сталью, вдруг стал надтреснутым, уязвимым. — Стоять и смотреть, как кто-то трогает тебя? Видеть её пальцы на твоей талии? Видеть, как ты ей улыбаешься в это чёртово зеркало? Женя видела, как дрожат её ресницы — светлые, длинные, сейчас похожие на крылья пойманной бабочки. И что-то внутри Жени, какой-то стержень, который она выстраивала годами, лидерский контроль, дал трещину. — Алён, я не... Договорить она не успела. Алёна подалась вперёд и поцеловала её. Это не было нежным, пробным прикосновением губ. Это был поцелуй-требование. Губы Алёны, мягкие, чуть влажные, впились в её рот с отчаянной настойчивостью. Пальцы Алёны взлетели вверх, зарываясь в красные волосы Жени, путая аккуратные хвостики, царапая кожу головы короткими ногтями. Женя почувствовала вкус вишнёвого блеска для губ, ягодного, с лёгкой кислинкой. Мир схлопнулся до размеров этой комнаты. Исчезли софиты, фотограф, стеллажи с книгами. Осталась только Алёна, её губы, её руки, её дрожащее тело, прижатое так плотно, что Женя чувствовала биение её сердца сквозь слои блузки. И это сердце колотилось с такой силой, будто хотело вырваться из грудной клетки и поселиться прямо в груди у Жени. Она ответила. Не могла не ответить. Её собственные руки, до этого судорожно цеплявшиеся за раковину, ожили. Они скользнули вверх по спине Алёны, ощущая под тонкой тканью блузки острые лопатки, каждый позвонок. Женя прижала Алёну к себе ещё крепче, отвечая на поцелуй со всем голодом, который копился месяцами. Месяцами украденных взглядов, случайных прикосновений на репетициях, ночных сообщений, смысл которых был гораздо глубже простого «спокойной ночи». Алёна застонала ей в губы. Тихий, гортанный звук, от которого у Жени подкосились ноги. Она почувствовала, как пальцы Алёны расстёгивают верхнюю пуговицу её рубашки. Быстро, ловко, словно она делала это сотни раз. Затем вторую. Галстук, мешавшийся, был развязан одним движением и упал на пол змеёй. Горячие губы переместились с губ на подбородок, затем ниже — на шею. Алёна целовала ямочку между ключицами, прикусывала кожу, проводила языком, и каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом где-то внизу живота. — Моя, — прошептала Алёна между поцелуями, и её дыхание обожгло влажную от слюны кожу. — Не посмею.. никому... позволять... трогать... моё... Её рука скользнула под расстёгнутую рубашку Жени, пальцы коснулись кружевного края бюстгальтера. Женя ахнула, откидывая голову назад и едва не ударившись затылком о зеркало над раковиной. Её собственное отражение — растрёпанное, с размазанной помадой, с пылающими щеками и ошалелыми глазами — мелькнуло где-то сбоку. Она увидела, как Алёна, словно маленький хищный зверёк, припала к её шее. Как её блондинистые волосы щекочут голое плечо, выглянувшее из рубашки. Как её тонкие пальцы оглаживают живот, поднимаясь выше, к рёбрам. Дыхание сбилось окончательно. Женя чувствовала, как ткань юбки Алёны трётся о её ноги, как колено Алёны настойчиво раздвигает её бёдра. Это было сумасшествие. Чистое, незамутнённое, затопившее всё вокруг. Плитка холодила спину через ткань рубашки, а спереди всё горело — грудь, живот, то место, где кожа соприкасалась с кожей Алёны. — Алёна... — выдохнула она. Не то протест, не то мольба. Скорее, имя, которое стало паролем, открывшим все шлюзы. Алёна подняла голову. Её глаза, тёмные, смотрели снизу вверх с выражением абсолютного торжества и неутолимого голода. Она улыбнулась улыбкой, которую Женя видела у неё только на сцене, в моменты, когда музыка брала верх. Но сейчас эта улыбка была другой. — Что? — шепнула Алёна, проведя языком по своей нижней губе. — Передумала? Вместо ответа Женя дёрнула её вверх, снова впиваясь в губы. На этот раз она была ведущей. Она кусала, тянула, выпивала дыхание. Её руки легли на талию Алёны, сжали, прочувствовали тонкую кость под слоями одежды, и рванули вверх — задирая и чёрную блузку, и рубашку. Ладонь легла на обнажённую поясницу Алёны. Кожа была гладкой и неожиданно прохладной. Алёна вздрогнула и выгнулась, вжимаясь в Женю ещё теснее. Её руки в это время уже вовсю хозяйничали на теле Жени — расстёгивали пуговицу на юбке, тянули молнию вниз. Шорох ткани казался оглушительным в тишине. Воздух накалился до предела. Мысли путались. Женя уже не понимала, где заканчивается она и начинается Алёна. Её пальцы нащупали застёжку чужого бюстгальтера, и она почти расстегнула его, когда... Тук-тук-тук. Громкий, чёткий стук в дверь раздался как гром среди ясного неба. — Жень, Алён, вы там живы? — голос Саши с едва уловимой ноткой смущения просочился сквозь дверь. — Люба нервничает. Ваша очередь фоткаться у стола. Девушки замерли. Момент, натянутый, как струна, лопнул с почти слышимым звоном. Они застыли, как в стоп-кадре: Алёна с рукой под рубашкой Жени, Женя с ладонями на спине Алёны. Их дыхание — частое, рваное — смешивалось в нескольких сантиметрах друг от друга. В тишине было слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана. Первой опомнилась Алёна. Она медленно, очень медленно убрала руку из-под одежды Жени и поправила воротник её рубашки. Её пальцы всё ещё подрагивали, но лицо приняло выражение полнейшего спокойствия. Вот только губы — припухшие, красные, искусанные — полностью выдавали всё произошедшее. — Да, Саш, — голос Жени сел. Она прокашлялась. — Мы сейчас. Две секунды. — Ага, — в голосе Саши за дверью Жене послышалась усмешка. — Только лицо умойте. Обе. Шаги удалились. Женя и Алёна посмотрели друг на друга. Повисла пауза, полная недосказанности. Женя опустила глаза и увидела, что юбка её расстёгнута, блузка распахнута, а на шее, прямо над ключицей, наливается алым засос. Она поднесла руку к шее, коснулась пульсирующего места. Кожа горела. Алёна, напротив, выглядела до неприличия довольной, как кошка, объевшаяся сметаны. Она поправила свою блузку, провела пальцами по волосам, возвращая им подобие укладки, и подмигнула своему отражению в зеркале. — Ну вот, — сказала она светским тоном, будто они только что обсуждали погоду. — А ты боялась, что фотосессия будет скучной. Женя не нашлась что ответить. Она всё ещё стояла, вцепившись в край раковины, и пыталась восстановить дыхание. Её лицо, отражавшееся в зеркале, было цвета её же собственных волос — ярко-красным. Помада размазалась, тушь слегка потекла, а в глазах застыло выражение абсолютного, всепоглощающего шока. Шока от того, что произошло. И, самое ужасное, шока от того, как сильно она хотела продолжения. — Жень, соберись, — Алёна щёлкнула пальцами перед её носом. — Ты лидер. Нельзя выходить к коллективу с таким лицом, будто тебя сейчас прямо тут трахнули. В её голосе не было ни капли стыда. Только удовлетворение. И это окончательно добило Женю. Она машинально застегнула юбку, одёрнула рубашку, поправила волосы. Хвостики превратились в воронье гнездо. Она распустила резинки, и красные пряди рассыпались по плечам — так даже лучше, добавит образу немного беспорядка. Алёна тем временем достала откуда-то из кармана юбки тюбик тонального крема и профессиональным жестом замазала засос на шее Жени. — Не дёргайся, — шепнула она, и её дыхание снова коснулось кожи Жени. Но теперь это было деловым, отстранённым движением. Через пять минут они вышли из туалета. В коридоре стояла Саша, скрестив руки на груди. Она окинула их спокойным взглядом, задержавшись на слегка припухших губах Жени и на слишком блестящих глазах Алёны. Ни слова не сказала. Только вздохнула, покачала головой и пошла обратно в зал, бросив через плечо: — Жду вас у стола. И приведите себя в порядок окончательно. Когда они вернулись в декорированную библиотеку, атмосфера уже изменилась. Софиты были переставлены, высвечивая теперь массивный чёрный стол и кожаные кресла на его фоне. Горе сидела на стуле в углу, закинув ногу на ногу, и копалась в телефоне, но, заметив Женю и Алёну, подняла голову. Её взгляд метнулся к шее Жени, туда, где под слоем тональника угадывался след, и она нахмурилась. Ревность, смешанная с досадой, промелькнула в её карих глазах, но Горе быстро взяла себя в руки, вернув лицу обычное насмешливое выражение. — Ну наконец-то! — Тася всплеснула руками, чуть не снеся со стола стопку бутафорских тетрадей. — Я думала, вы там уснули. Или потерялись в лабиринтах знаний. О, тут, кстати, надо писать какие-то заметки на полях? — Просто сядьте уже, — Люба махнула рукой. — Женя, ты слева. Алёна, ты справа. Сядьте поближе, должен быть интимный полумрак и напряжение между вами. Алёна и Женя переглянулись. Напряжение между ними? О да. Его было хоть отбавляй. Такого напряжения, какое возникло сейчас, не смог бы создать ни один режиссёр. Они сели за чёрный стол. Позади возвышался стеллаж с книгами — сотни корешков, уходящих в темноту. Свет софита падал пятном, выхватывая из мрака их лица, белую бумагу открытой тетради, лежащей на столе, и ручку в пальцах Жени. Дерево стола было холодным и чуть шершавым. Женя положила перед собой раскрытую тетрадь — в ней убористым почерком были записаны реальные стихи, чтобы кадр выглядел живым. — Отлично, — скомандовала Люба. — Женя, ты смотришь на Алёну. Будто она — это тот секрет, который ты только что узнала. Алёна, ты смотришь на Женю, но чуть исподлобья, словно раздумываешь, подпускать ли её ближе. И... галстук. Алёна, возьми её за галстук. Да, вот так. Женя повернулась к Алёне. Та уже сидела, подперев голову левой рукой, и её светлые волосы волнами струились по плечу. Взгляд карих глаз, устремлённый на Женю, был тёплым, но в глубине его всё ещё плясали те самые бесовские искры. Медленно, очень медленно Алёна протянула правую руку через стол и ухватилась за кончик её галстука. Пальцы, которые минуту назад расстёгивали её блузку, теперь мягко, но властно натянули красную полоску ткани. Женя сглотнула. Она почувствовала, как галстук слегка впивается в шею. Это было интимно. При всех. При Любе, Саше, Тасе, при насупившейся Горе. Было что-то до абсурда возбуждающее в том, чтобы делать такие жесты на глазах у всей группы, зная, что никто, кроме них двоих, не знает контекста. Взгляд Жени метнулся к лицу Алёны, скользнул по изгибу её губ, вспомнив их вкус. Она забыла, что нужно позировать,забыла о камере. — Есть! — вскрикнула Люба, опуская камеру. — Этот кадр! Вот это я понимаю химия! Слушайте, девочки, может, вам в кино податься? У вас натурально всё, до мурашек. Женя резко выдохнула, разрывая зрительный контакт. Медленно повернулась к фотографу и попыталась улыбнуться своей улыбкой. — Спасибо, Люб, стараемся. Под столом Алёна на секунду накрыла своей ладонью руку Жени, лежащую на тетради. Фотосессия продолжалась, но для них двоих всё уже было решено. Библиотека хранила их секрет. Тайна, родившаяся среди книг и затхлого запаха, отныне принадлежала только им.