Мой лучик света

Приют «Вулз» в 1935 году был именно таким, каким его помнил каждый сирота, имевший несчастье там оказаться. Серым. Серые стены подпирали серое небо. Серые лица воспитателей сливались в одно большое серое пятно без имени и без жалости. Серые дни перетекали в серые ночи, а те - обратно в дни, и маленький Том Реддл давно перестал их различать. Ему было девять лет. Девять лет он жил среди равнодушия, перемежающегося с жестокостью. Девять лет он учился не плакать, потому что слёзы здесь были слабостью. Девять лет он наблюдал, как мир высасывает из людей всё живое, оставляя только серую оболочку, которая дышит, ест и спит по расписанию. Но Том был не такой. Он знал это всегда. Знал, что внутри него горит что-то, чего нет у других. Какая-то сила. Какая-то тьма. Какая-то искра, которую он пока не умел контролировать, но уже научился скрывать. Он ненавидел этот приют. Ненавидел воспитателей, которые смотрели на него как на будущего преступника. Ненавидел других детей, которые шарахались от него, как от чумного. Ненавидел серость, безысходность, предсказуемость каждого чёртового дня. Он думал, что так и проживёт. Серо. Одиноко. Зло. А потом в приют привезли новую девочку. Случилось это в октябре. Дождь хлестал по окнам общей комнаты, и младшие дети сбились в кучу у батареи, пытаясь согреться. Том сидел отдельно. Как всегда. Он любил одиночество - это было единственное состояние, в котором он чувствовал себя в безопасности. В одиночестве не нужно было притворяться. В одиночестве не нужно было следить за каждым своим движением, чтобы случайно не выдать ту силу, что таилась внутри. В одиночестве можно было думать. Планировать. Мечтать о том дне, когда он вырвется из этого серого ада и станет кем-то великим. Он всегда сидел отдельно - не потому, что его выгоняли (его давно перестали заставлять делать что-либо, потому что боялись), а потому что сам выбирал это место. Отсюда было лучше видно. Отсюда легче наблюдать. Отсюда удобнее ждать. Он наблюдал за всеми - за воспитателями, за детьми, за их слабостями и страхами. Это было его единственное развлечение. Его тайная власть. Дверь открылась, и миссис Коул - главная воспитательница, грузная женщина с лицом, напоминающим несвежий пирог - впустила внутрь мокрую фигурку в слишком большом пальто, которое явно было с чужого плеча. –Это Эмма, - сказала миссис Коул так, будто представляла новый предмет мебели. - Будет жить у нас с сегодняшнего дня. Эмма, веди себя хорошо. Здесь тебе не дом родной. Девочка была маленькой - намного младше большинства обитателей общей комнаты. Ей было на вид года четыре, но потом выяснилось, что все семь. Просто худоба, испуг и какая-то внутренняя сжатость делали её меньше. Волосы - мышиного цвета, тусклые, давно не знавшие ножниц. Глаза - опущены в пол, прячутся за чёлкой. Вся она была такая же серая, как эти стены. Как эти дни. Как эта жизнь. Никто не обратил на неё внимания. Новенькие здесь появлялись часто, и через неделю они либо вписывались в местную иерархию, либо исчезали в тени, становясь незаметными. Никто не обратил - никто, кроме Тома. Он смотрел на неё из своего угла и чувствовал… ничего. Очередная сирота. Очередное серое пятно. Очередной мусор, который приют переработает в такого же безликого взрослого, который потом исчезнет в большой мир и там затеряется окончательно. Эмма села на свободную койку у окна. Сжалась в комок. Не плакала. Не просилась домой. Не оглядывалась по сторонам в поисках помощи. Просто сидела и смотрела в мокрое стекло, за которым октябрьский дождь методично убивал последние признаки жизни. Том отвернулся. Ему не было дела. Прошла неделя. Эмма оказалась тихой. Слишком тихой для семи лет. Она не бегала, не кричала, не дралась за место в очереди за едой, не пыталась привлечь к себе внимание. Она просто существовала - тихо, незаметно, как тень, как мышь, как что-то, что привыкло быть невидимым. Младшие дети быстро перестали её замечать. Старшие - тем более. Воспитатели записали её имя в книгу учёта и забыли о её существовании до следующей переклички. Все, кроме Тома. Том жил один в маленькой комнате в конце коридора. Ему дали отдельную комнату не из жалости и не по привилегии, а потому что никто не хотел с ним жить. После того как трое его соседей попросили перевода в другие комнаты, а двое и вовсе сбежали в общие спальни, где было больше народу и меньше страха, воспитатели махнули рукой. Никто не соглашался спать в одной комнате с Томом Реддлом. Даже самые смелые, даже те, кто хотел доказать всем, что не боится, сдавались после первой же ночи. «Он просто смотрит на тебя», - шептались они потом. - «Он не спит. Он смотрит». Тома это вполне устраивало. Комната была маленькая, с одним окном, выходящим на чахлый приютский двор. Одна кровать. Один стул. Один стол. Никто не дышал рядом. Никто не мешал думать. Идеальное убежище для мальчика, который ненавидел весь мир и не доверял никому. Комната Тома находилась в конце длинного узкого коридора. Рядом с ней была ещё одна такая же маленькая комната, и когда Том только заселился, дверь туда была закрыта. Комната пустовала. Никто не хотел селиться рядом с мальчиком, которого все боялись. И Том радовался этому - чем меньше соседей, тем спокойнее. Но когда в приюте появилась Эмма, миссис Коул решила заселить её в эту пустующую комнату. Вместе с другой девочкой - Сарой, тихой незаметной сиротой, которая потеряла родителей в пожаре и уже два года жила в «Вулзе». Сара была спокойной, не доставляла хлопот, и её решили подселить к новенькой, чтобы та не чувствовала себя совсем одинокой. Так совпало, что комната Эммы и Сары оказалась прямо за стеной комнаты Тома. Тонкая стена, сложенная из дешёвого кирпича и покрытая слоем побелки, разделяла их жильё. Том узнал об этом, когда в первый же вечер услышал шаги за стеной. Кто-то ходил туда-сюда, открывал шкаф, переставлял какие-то вещи. Он тогда нахмурился и прижался ухом к стене, чтобы понять, кто это. И услышал голос миссис Коул: «Вот твоя кровать, Эмма. Сара, покажи ей, где что лежит. И не шумите по ночам». Том отодвинулся от стены. Новая соседка. Девчонка. Та самая серая мышь, которую привезли на прошлой неделе. Ему не было до неё дела. Но стены были тонкими. Очень тонкими. Он слышал почти всё, что происходило в соседней комнате. И он не хотел замечать её. Он хотел оставаться в своём одиночестве, где никто не нарушал его покой. Но с первой же недели Том начал замечать странность: Эмма смотрела на него. Не так, как другие дети - бегло, испуганно, краем глаза. Она смотрела пристально. Долго. Не отводя взгляда. Она делала это, когда думала, что он не видит. Но Том видел всё. Он всегда видел всё. Она сидела за завтраком и смотрела на него из-за своей миски с кашей. Она сидела в общей гостиной, притворяясь, что читает книгу, и смотрела на него поверх страниц. Она смотрела на него, когда они встречались в коридоре. Всегда. Долго. Пристально. Том делал вид, что не замечает. Но внутри что-то шевелилось. Никто никогда так долго не смотрел на него. Никто никогда не проявлял к нему такого… внимания? Интереса? Он не знал, как это назвать. И это бесило его ещё больше, потому что он привык всё контролировать. А эти взгляды были вне его контроля. По ночам, когда приют затихал, Том иногда слышал голоса за стеной. Сара оказалась разговорчивой. Она рассказывала Эмме про приют, про воспитателей, про то, каких детей лучше опасаться. А Эмма слушала. Почти не перебивала. Только изредка задавала тихие вопросы, которые Том едва мог разобрать сквозь кирпичи и побелку. Её голос был ровным, спокойным, без той нервной дрожи, которая была у Сары. –...а Тома Реддла лучше вообще не трогать, - услышал однажды Том голос Сары, когда лёг спать. - Он странный. Все его боятся. Даже воспитатели. Говорят, у него что-то с головой. Не подходи к нему. Том ожидал, что услышит испуганный ответ. Или вопрос «почему». Но Эмма молчала. Долго. А потом сказала всего одно слово: –Хорошо. Но на следующий день она снова смотрела на него. Как ни в чём не бывало. Через несколько дней у Эммы появились подруги. Сара стала её соседкой и первой подругой - девочка с косичками и вечно опущенными глазами, которая боялась громких звуков и пряталась под одеялом во время грозы. А потом к ним присоединилась Молли, маленькая веснушчатая девочка, которая часто плакала и ещё чаще теряла свои вещи. Они сидели втроём на кровати в комнате Эммы и Сары, шептались, делились печеньем, которое удавалось стащить с кухни. Том слышал их голоса сквозь стену - тихие, довольные, иногда взволнованные. Однажды он заметил, как Эмма сидела с Сарой на подоконнике в общей гостиной. Сара тихо плакала - кажется, её ударил кто-то из старших. Эмма обнимала её за плечи и что-то шептала. Сара сидела рядом и держала Эмму за руку. А Эмма… Эмма улыбалась. Той улыбкой, которую Том ещё не видел. Тёплой. Спокойной. Настоящей. От этой улыбки у Тома внутри что-то сжалось. Он не знал, что именно. Может быть, зависть. Может быть, злость. Может быть, что-то другое, чему у него не было названия. Он никогда не получал таких улыбок. Никто никогда не обнимал его за плечи и не шептал утешительных слов. Никто никогда не держал его за руку. Он ненавидел эту девочку за то, что она могла давать это другим. И одновременно хотел, чтобы она улыбнулась ему так же. Иногда Том ловил себя на том, что прислушивается к разговорам за стеной. Не потому, что ему было интересно - он вообще редко интересовался кем-то, считая других людей либо инструментами, либо помехами. Просто стены были тонкими, а ночи - долгими. Он слышал, как Сара жаловалась на воспитателей, как Молли плакала из-за того, что у неё украли любимую заколку, как Эмма тихо, спокойно утешала их. Её голос действовал успокаивающе даже на Тома, который никому не позволял влиять на себя. –...всё будет хорошо, Сара. Вот увидишь. Мы отсюда выберемся. –Куда мы выберемся? - всхлипывала Сара. - Отсюда не выбираются. Отсюда только в никуда. –А я тебе говорю - выберемся. Ты только верь. Том усмехнулся про себя. Наивная дура. Верить. Какая глупость. Вера ничего не меняет. Только сила меняет. Только контроль. Только власть. Но он продолжал слушать. И чем чаще он слышал голос Эммы, тем труднее ему было убеждать себя, что она такая же, как все. Однажды вечером, когда дождь снова лил как из ведра и вся общая комната наполнилась скукой, сыростью и запахом мокрой шерсти от единственного приютского кота, Том не выдержал. Эмма сидела в углу гостиной одна - Молли и Сара уже ушли спать - и читала какую-то старую книгу, потрёпанный томик без обложки. Том уже полчаса пытался сосредоточиться на своих мыслях, но не мог. Потому что она смотрела на него. Поверх страниц своей дурацкой книги. Как всегда. Он резко встал, подошёл к ней, сел напротив - прямо на пол, скрестив ноги, и уставился на неё в упор. Эмма подняла глаза и посмотрела на него спокойно, без страха, без удивления. Будто ждала этого. Том почувствовал, как его привычное ледяное спокойствие даёт трещину. Он привык, что люди боялись его одного его вида. Он привык, что они опускали глаза, начинали заикаться, пытались уйти. Но эта девчонка просто сидела и смотрела на него своими серыми глазами, и в них не было ни капли страха. Ты чего смотришь? - спросил Том. Не громко. Не агрессивно. Спокойно-ледяным тоном, от которого шарахались даже взрослые, потому что в этом тоне было что-то недетское, что-то пугающее. Эмма закрыла книгу, положила её на колени и посмотрела на Тома. И улыбнулась. Это была не та улыбка, которую Том видел у других детей - фальшивая, подобострастная, испуганная. Это была настоящая улыбка. Тёплая. Открытая. Спокойная. Такая же, какой она улыбалась Саре и Молли. –Ты Том? - спросила она, и голос у неё был тихий, но не робкий, а какой-то ровный. - Мне про тебя рассказывали. Том напрягся. –Кто? - спросил он, и в его голосе прозвучала сталь. –Девочки, - Эмма кивнула в сторону коридора. - Сказали, что ты странный. И чтобы я тебя боялась. Сказали, что ты делаешь странные вещи. Пугаешь других детей. И что лучше держаться от тебя подальше. Том усмехнулся - холодно, без радости. И ты поэтому улыбаешься? - спросил он. Эмма покачала головой. Я улыбаюсь, потому что ты не страшный, - ответила она просто. - Ты просто… другой. Том замер. Другой. Не «странный». Не «жуткий». Не «опасный». В этом слове не было страха. Не было осуждения. Было… принятие. С чего ты взяла? - спросил он, и голос у него чуть охрип. Не знаю, - Эмма пожала плечами. - Чувствуется. Ты смотришь на всё так, будто ты… не отсюда. Будто ты ждёшь чего-то большего. Будто знаешь, что заслуживаешь большего, чем это. В груди у Тома что-то кольнуло. Что-то, чему у него не было названия. Что-то, что он никогда раньше не чувствовал. Ты глупая, - сказал он резко, чтобы скрыть это чувство. - Ничего большего не будет. Это приют. Отсюда не уходят. Отсюда исчезают. Тебя либо усыновят какие-нибудь идиоты, либо ты отсюда выйдешь в шестнадцать и растворишься в Лондоне без денег и без перспектив. Это всё, что тебя ждёт. Никакого «большего» не существует. Он встал и ушёл, не дожидаясь ответа, не оглядываясь. Но всю ночь он не спал. Он лежал на своей узкой кровати в своей комнате, смотрел в потолок с трещиной и слышал, как за стеной тихо разговаривают Эмма и Сара. Сара что-то спрашивала. Эмма отвечала тихо, и слов было не разобрать. Только голос - ровный, спокойный, тёплый. Он прислушивался к этому голосу и не мог понять, почему ему не хочется затыкать уши, как он делал всегда, когда соседи шумели. Почему этот голос не раздражает его, а наоборот… успокаивает. Впервые в жизни Том Реддл столкнулся с чем-то, что не мог контролировать. И это что-то имело имя - Эмма. Конец первой главы.