Сборник драбблов о Шисуи Учиха

Воздух в пещере был густым и спёртым, пахло сыростью, землёй и металлом. И в этой давящей темноте стоял он. Бесформенная тень, бледная пародия на жизнь. Его тело, слепленное из украденных клеток Первого Хокаге, было не его — лишь сосуд, лишённый воли. Прах, поднятый из небытия. Он уставился в каменный пол, взгляд пустой и замутнённый, не видящий ни Кабуто сбоку, ни двух фигур напротив, которых когда-то очень давно клялся оберегать. Осталось ли в этой глиняной кукле что-то от Шисуи Учихи? Искра сознания? Отголосок воспоминания о смехе под ветвями священного дерева? Лицо не выдавало ничего, кроме абсолютного, выверенного до миллиметра послушания. Оно было маской, за которой скрывалась лишь тишина. — Шисуи-кун? Голос Итачи не дрогнул — годы, проведённые в паутине лжи, выковали в нём стержень. Но на периферии зрения, в едва уловимом движении, он заметил, как Саске резко повёл плечом. Младший брат впился взглядом в знакомые черты, искажая их в гримасе недоверия и чего-то еще… боли? Вместо ответа тишину разорвал резкий, костяной смех Кабуто. Он заполнил пространство, словно ядовитый дым. «Не должен был найти ничего… Я всё проверил», — пронеслось в голове Итачи. Вопрос «как» был неважен. Важен был факт: этот каркас был здесь перед ним, и он лишён своего главного оружия. Без его глаз, без его шарингана, эта битва была лишь вопросом тактики. Гендзюцу Шисуи не мог остановить никто — даже те, кто делил с ним одну фамилию. — Это будет проблемой? — Саске бросил фразу равнодушно, но его взгляд, скользнувший по телу старшего, был выверенным и холодным. Он тоже всё просчитал. Риннеган был угрозой, но шаринган Шисуи стал бы для них проклятием. — Не-… Голос прозвучал, словно скрип старого дерева, тихий и надтреснутый. Он исходил из глиняных уст, и Итачи почувствовал, как что-то сжимается внутри его такого же ненастоящего тела. Неужели он успел забыть этот звук? — Все также жесток ко мне, Саске-чан. В словах слышалась усталая нежность, а под ней — стальная напряжённость. Каждая буква давалась с нечеловеческим усилием. — Мне жаль, Итачи. И в этой короткой фразе, в едва слышной дрожи, была вся непомерная тяжесть, которую прилагал тот, кто должен был быть лишь пустой оболочкой, чтобы заставить себя говорить. Это была не слабость Кабуто. Это была воля, прорвавшаяся даже из-за грани смерти. — Учихи все как один, — с отвращением пробурчал Якуши, — вечно вам надо показать свою драму и силу духа. Тц. Он сложил печать — резкий, отрывистый жест. И голос умолк. Свет, на секунду вспыхнувший в знакомых глазах, погас. Голова снова безвольно опустилась, взгляд уставился в землю. Воцарилась оглушающая тишина. «Шисуи мёртв», — с ледяной ясностью осознал Итачи, глядя на эту неподвижную статую. И он хотел быть мёртвым. Как и сам Итачи. Они оба были ошибкой, пятном на полотне этого живого мира, давно стёртым, но насильно возвращённым. Они не заслужили этого кощунственного танца на собственных могилах. Они заслужили отдых. Итачи выпрямился. Его собственное, отягощённое грехами и болезнью сознание вдруг стало легче. Он исправит это. Сегодня они оба наконец обретут покой.