Сборник драбблов о Шисуи Учиха

Q: Как бы изменились события, если бы ты остался жив? ______________________ Шисуи самозабвенно рассматривал звезды над головой, незаметно для самого себя трогая окровавленный бинт на лице. Протянул руку к этим ярким точкам, пытаясь коснуться, выдернуть их с темного холста, но получил лишь головокружение от попытки понять расстояние. Пустая глазница болезненно ныла, не давая в полной мере расслабиться и просто посидеть в спокойствии, слушая ночные звуки природы, хотя бы ненадолго забыв про недавние события. Рана чесалась, и Учиха водил ногтями вокруг глаза, чтобы утолить раздражающий зуд, но становилось лишь хуже. — Не трогай, — Итачи появился сзади, постоял еще пару секунд, убеждаясь в том, что они тут только вдвоем, и лишь после подошел. — Держи. Подруга твоя дала. Шисуи приходится повернуться сильнее, чтобы увидеть предмет в руках младшего. Склянка с мазью, очевидно сделанная Ханой Яманака. Жаль, что он не может поблагодарить ее и попрощаться, как следует. Она из тех немногих людей, с кем ему комфортно проводить время. Кого он может назвать другом. Шисуи аккуратно тянется за мазью, но снова промахивается, и бутылек летит с руки Итачи, намереваясь разбиться, однако последний без проблем ловит его. Шисуи нервно цокает, возвращает взгляд на звезды в провальной попытке успокоиться, дать себе время, которого нет. Досадное осознание собственной беспомощности невыносимо давит, и Шисуи встает резким рывком, принимается ходить туда-сюда в попытках нащупать какое-то решение проблемы, отыскать какое-то дзюцу, чтобы вернуть время вспять, но находит лишь обреченную реальность. Всё уже случилось и ничего нельзя исправить. Ему так хочется закричать, что есть мочи, разорвать голосовые связки в этом порыве, но и этого он сделать не может. Итачи еле смог укрыть его после нападения Данзо и Корня. Он не может так подставиться, поэтому разрешает себе лишь тихий выдох, который едва ли помогает. Старший Учиха обреченно возвращается на полено, на котором все это время его смиренно ждет Итачи. Друг никак не реагирует на его беспокойное поведение, не смотрит на него с жалостью и не пытается успокоить. Он знает, что всё это сделает лишь хуже, а эмоциональное состояние Шисуи не вывезет ничего из этого. Он просто ждет, когда сможет помочь. — Сможешь аккуратно убрать бинт? — спросил младший, открывая флакон. Отталкивающий запах ударил в нос обоих шиноби, и они одновременно недовольно цокнули. — Почему они все так воняют? — Шисуи развязал узел на затылке и принялся осторожно разматывать слои ткани, ощущая, как кровь прилипла к ней, вызвав неприятное ощущение при отделении. — Не знаю. Вроде делают из цветов и трав, а при смешивании получается целебная навозная куча, — Шисуи неожиданно громко хмыкнул, сдерживая чуть не вырвавшийся смех. — Дай посмотрю. — Что собираешься увидеть? — он равнодушно ответил, сжимая в руке окровавленный бинт. Итачи смотрел в пустую глазницу, но и оставшийся глаз друга выражал лишь пустоту. Смотреть на это было невыносимо больно. Потерять шаринган, отдать его в чужие руки, для Учиха это было равносильно началу пути по катакиути*. Особенно для Шисуи, чей мангекье уникален даже среди членов клана. Он не мог вернуться домой с такой потерей. Его бы и так судили за это, но самое главное, это бы лишь ускорило переворот и последующую гражданскую войну, что не осталась бы без внимания других стран. Шиноби не мог дать этому случиться. Вся эта ситуация становилась лишь хуже с каждым днем. Учиха еще мог использовать мангекье на Фугаку, но проблема была в том, что он никак не мог вернуться в Коноху. Наверняка Данзо знает о том, что он жив, и будет следить за Деревней и ее окрестностями как безумец, лишь бы забрать додзюцу. Шисуи выкинул нервный смешок, но резко прикусил язык, когда почувствовал болезненное жжение на лице вокруг правого глаза. Итачи начал наносить мазь. Итачи… — Послушай, — он начал тише, чем сам ожидал, так что негромко прокашлялся, чтобы побороть дрожь, — я могу… отдать тебе свой мангекье и ты... — Нет, — твёрдый голос Итачи заставил Шисуи стушеваться. Он посмотрел на друга, чей взгляд был полон обиды, ярости и боли, которым он не давал выхода. Клан замыслил переворот, лучший друг в смертельной опасности, так теперь ещё и хочет всё оставить на него? Это «нет» было понимаемо, но лишено логики. — Итачи, я не смогу добраться до твоего отца через элитных анбу и самого Данзо. Но ты не беглец. Если ты возьмешь Котоамацуками, то сможешь применить его на Фугаку и переворота не будет. — Мы сможем попасть домой вместе. И ты сам всё сделаешь. — Итачи, ты... — Нет, Шисуи, — отчаянный крик, — я не стану этого делать! Ты не оставишь меня одного в этом болоте! Шисуи изумленно посмотрел на дрожащего друга, и в его голове неожиданно возник тот факт, что Итачи всего одиннадцать. Старший Учиха потёр виски, теряясь взглядом в листве под ногами, в попытке найти слова, но понял, что сейчас Итачи нужна вовсе не логика, а поддержка в лице друга. — Прости. Ветер сорвал слово с губ Шисуи, и вместе с тем пропали его навязчивые мысли о том, чтобы Итачи всё сделал сам, даже если у него есть на это возможность. Он прав, старший не может всё оставить на него. О чём Шисуи вообще думал? О побеге, наверное. Да, о нём самом. Не первый раз. Но первый раз он это высказал вслух, и уж тем более при ком-то. Тем более при Итачи. Ласковый щебет птиц, чуть колышущаяся от ветра трава и кроны деревьев, приятная прохладная морось, остужающая пыл двух разбитых Учиха — помогли Шисуи отрезвиться. Он подставил лицо мелким каплям, срывающимся со свинцовых туч, коснулся своей травмы и понял: сделать он больше ничего не может. Всё уже произошло и остаётся ждать, как будут дальше развиваться события. Итачи станет глазами и ушами в Конохе, Шисуи спрячется в рыбацкой деревеньке неподалеку, займётся восстановлением, тренировками, научится жить с одним глазом и, возможно, сумеет взглянуть на мир по-новому. И если, точнее, когда, время придёт что-то решать и делать, Шисуи будет стоять плечом к плечу Итачи. Он не бросит своего брата.

***

Шисуи бережно разворачивает бинт вокруг головы, что уже не приносит такой боли или дискомфорта, как год назад. Вокруг век красуются уродливые короткие шрамы, оставшиеся после расцарапывания ногтями, в попытках унять зуд или боль, давящие, не позволяющие поспать или поесть. Он уже мог даже распахнуть его, но пустота внутри угнетала, губы невольно поджимались в тонкую линию, и его глупая мысль-надежда, что если открыть веки сегодня, то глазное яблоко будет на месте, лишь заставляли Учиха болезненно ухмыляться. Глупый, глупый Шисуи. Не будет никакого чуда, надо уже принять это и не изводить себя день изо дня. Он присаживается на колени, склоняясь над ведром чистой речной воды, набирает ее в руки, чтобы ополоснуться после дневной работы на грядках. Деревня тепло приняла незнакомца, который был готов работать лишь за кров и еду. В начале выходило не очень из-за непривыкшего тела к наличию лишь одного глаза: поле зрения значительно снизилось, нарушилась глубина пространства, единственный глаз выполнял работу за два и сильно перенапрягался. Было очевидно, если Шисуи будет часто пользоваться шаринганом, то ослепнет он два раза быстрее. Адаптация к этому изменению проходила весь год, со временем стало полегче. Учиха без проблем сорвал полотенце с крючка и вытер лицо с тяжелым вздохом. Немного посидел еще, смотря куда-то сквозь стену дома, и когда на улице послышался задорный смех ребятни, он махнул головой, отгоняя печальные мысли, и встал. В зеркале заметил, как пробились черные корни, а значит пора снова покрасить их. Шисуи достал из-под кровати ступку и принялся заканчивать начатое еще вчера — молоть зерна кофе. Как оказалось, они хорошие природные красители. Черные волосы и черные глаза довольно отличительные черты внешности его клана, так что нужно было что-то менять. Цвет волос, конечно, поменять было проще. Итачи первое время оторваться не мог, все пялился на это изменение, но все же свыкся. Он все реже появлялся на пороге дома, а когда приходил, был угрюм и молчалив. Шисуи сразу понял, что день, когда им придется решить что-то очень важное, но ужасное, близится. День, когда их жизни снова перевернутся, когда их души снова почернеют, а сердца дадут новую глубокую трещину. Но по крайней мере, они будут друг у друга в этот самый ужасный день. И, к сожалению, он пришел сегодня. — Шисуи-кун, это я, — его голос безэмоциональный, как обычно, как он научился. Шиноби открывает дверь, чуть со скрипом, ругаясь про себя, что в очередной раз забыл смазать механизмы маслом. Итачи стоит понурый, но ничего не выражающий. Его взгляд изменился за этот год, в нем больше не осталось ничего светлого, а лицо перестало быть детским, каким и должно быть в его возрасте. Мальчик выглядит намного старше: его черты огрубели, мелкие шрамы на руках от бесконечно долгих, изматывающих до потери сознания тренировок, или опасных миссий, заросли, побагровели продолговатыми полосками, морщины и синяки под глазами стали заметнее от длительного использования додзюцу и, возможно, от чего-то еще, о чем Учиха не говорит. Он не заходит в дом, стоит на пороге, смотря сквозь друга. «В костюме анбу…», — замечает Шисуи, от чего шестеренки в голове зашевелились, давая ответ на невысказанный вопрос. Старший оставляет дверь открытой, давая Итачи выбор зайти или остаться снаружи, а сам подходит к кровати, отсчитывая количество шагов по привычке, оставшейся со времен, когда он привыкал к отсутствию глаза. Достает свою старую одежду, сохранившуюся, как напоминание о том, кто он. И танто, за которым он ухаживал все это время, понимая на границе подсознания, что когда-нибудь это понадобится. Рубашка ему уже не подходила: ежедневные физические нагрузки, работа в поле, его собственные тренировки — все это поднатаскало Шисуи: его мышцы стали крепче, он еще чуть вытянулся. Поэтому он надел обычную черную рубашку и накинул старый плащ, щедро одолженный старостой деревни. Танто висел на поясе для удобства. Шисуи еще раз оглядел свою небольшую лачугу, в которой он провел целый год, где он спал, ел и привыкал к новой жизни. Он уже успел полюбить местную ребятню, что вечно просили его поиграть с ними в прятки, стариков, что добродушно одалживали ему старую одежду, и с которыми он играл в шоги по вечерам, и просто к мужчинам и женщинам, что помогали ему освоиться здесь. Эти люди были добры к нему. И ему так жаль, что он не может достойно им отплатить. Что приходится уходить, ничего не сказав, просто исчезнуть как последний луч заходящего солнца в сумерках, как тень, пропадающая в темном углу без источника света. Словно его никогда и не было здесь. Он выходит за порог, осматривая уже давно знакомые дома, поля, дороги. И глубоко кланяется — единственное, что он может сделать в данных обстоятельствах. Итачи не обращает внимания, а может даже и не замечает этой сентиментальности старого друга, находясь в своих темных мыслях, что будто его загипнотизировали. Шисуи сжимает плечо младшего сильнее, ощутимее, чтобы тот очнулся. И тот поднимает затуманенный взгляд, прорывается из омута мыслей. И лишь на мгновение, на ту долю секунды, что он неосознанно себе позволяет, Шисуи замечает такую невообразимую, мучительную и нескончаемую боль в этих уставших глазах. И все понимает. Он понимает куда они сейчас пойдут и зачем. Дергает плечом, пытаясь отряхнуться от подступающего страха, от холодного дыхания и мертвого шепота, что он слышал уже не раз. В его голове проносится с тысячу мыслей, и он хватается за все в попытке найти другое решение. Решение, в котором не будет столько крови. Решение, в котором они с Итачи не будут проклинать себя всю оставшуюся жизнь. Но, чтобы они не сделали — война неизбежна. Если бы у Шисуи был второй Котоамацуками… Если бы он так не боялся в тот раз, если бы не сдался и пошел на все, чтобы избежать такого исхода, да… Сейчас бы он сделал это. Использовал бы свое мангекье на Фугаку и Данзо, чтобы остановить одного от революции, а другого от неприязни к клану. Это могло бы быть их решением. Но уже поздно. Один Котоамацуками на одну личность, а значит, что вторая не остановится от намеченного плана. Шисуи тяжело выдыхает, кидая взгляд на бескрайнее небо, усыпанное неисчислимым количеством ярких точек, что наблюдают сейчас за двумя детьми, лишенными светлого будущего, лишенными возможности выбрать хороший конец. Потому что за них уже все решили. Потому что им не остается ничего, кроме как пойти на этот ужасный поступок вместе и не дать друг другу сломаться после…