Art is a corpse.

***

Запись «Mama».

Джерард и Фрэнк остались в студии одни. Искаженный, почти демонический вокал Джерарда со студийной версии смешивался с гулом усилителей, создавая атмосферу цирка-морга. Джерард стоял в центре, его лицо было искажено высшей, театральной яростью. — Это не песня, это допрос. И мы будем вести его вместе! Ты — моя плоть, мой голос, помнишь? А значит, и моя совесть, и сегодня ты заговоришь. Он протянул руку, указывая на Фрэнка, будто вызывая его на дуэль. — «You should have raised a baby girl, I should have been a better son!» — Джерард выкрикнул строчку, и в его глазах плясали отблески адского карнавала. — Слышишь? Я — плохой сын. Жизни, искусству, тебе, им. Я не оправдал ничьего ожидания! Так давай же станем тем, чего от нас ждут! Самыми плохими сыновьями в истории! Давай приведем приговор в исполнение! Фрэнк, все еще ощущая на себе жгучую память недавних порезов, попытался отстраниться. — Я не буду участвовать в этом… в этом безумии! — Участвовать? — Джерард рассмеялся. — Ты УЖЕ участвуешь! С первой капли крови, с первого поцелуя, с первого шприца! Ты — соавтор этого ада! И сейчас ты произнесешь свою партию! Давай же! Музыка нарастала, заранее записанные музыкальные партии аккомпанементом выли сиренами. — «Well, mother, look what the war did to my legs and to my tongue!» — Джерард подошел вплотную. — Война, Фрэнки! Наша с тобой война! Она отняла у меня язык! Я больше не могу говорить, я могу только… изрыгать этот бред! А ты… ты стал моими ногами! Ты идешь туда, куда я уже не могу! Теперь говори! Ответь! Что война сделала с тобой? Джерард схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. И под давлением его воли, под гнетом музыки, из Фрэнка вырвалось что-то настоящее, не отрепетированное. Он кричал, вкладывая в строки из песни всю свою накопившуюся боль и ярость. — «You should have been… I could have been.». — его голос стал надломленным. — Я должен был быть вечно… кем? Твоим спасителем? А стал твоим палачом! Я мог бы быть… счастливым? Но я выбрал тебя! И теперь я — просто шрам на твоей совести! Это мой приговор! Самому себе! Я люблю тебя! Казалось, Джерард ждал именно этого, его глаза вспыхнули триумфом. — «So just know, I would have stayed with you, my dear!» — он пропел эту строчку с пронзительной, прощальной нежностью, глядя Фрэнку прямо в душу. — Ложь! Самая сладкая ложь на свете! Мы не могли остаться друг с другом, как обычные люди! Мы — гремучая смесь! Мы должны были взорваться! И этот взрыв… — он развел руки, словно принимая аплодисменты, — это и есть наше единственно возможное «навсегда»! Музыка достигла кульминации и так же внезапно оборвалась, оставив после себя оглушительную тишину. — Приговор вынесен, — заявил Джерард, и его голос стал тихим и смертельно усталым. — Но палачу нужен инструмент, да? Он достал новый, идеально чистый большой медицинский скальпель из кармана, затем легким движением руки снял шапку инструмента. Лезвие было таким чистым, что отражало искаженное болью лицо Фрэнка. — Ты доверяешь мне это. — подтвердил Фрэнк. — Я доверяю тебе всё, что осталось, — ответил Джерард. Он стоял неподвижно, его поза была позой великого мученика, ожидающего казни, но не от палача, а от собственного мессии. — Всю пустоту, весь холод, весь этот… прекрасный, чистый ужас небытия, которое ты помог мне найти. Сделай последний шаг, Фрэнки, заверши начатое. Рука Фрэнка не дрогнула, когда он выхватил скальпель. Он подошел к Джерарду, и они оказались так близко, что могли чувствовать дыхание друг друга. — Где? — единственное слово, которое смог выдавить из себя Фрэнк. Джерард медленно, с театральной торжественностью, поднес палец к своему виску, чуть выше скулы, где под тонкой кожей пульсировала жизнь. — Здесь. Где рождаются образы. Где живут последние привязанности. Затем его рука плавно опустилась к горлу, и пальцы сомкнулись в немом жесте удушья. — И здесь… где всё это застревает комом. Где слова, которые я не сказал, и крики, которые подавил. Отсеки это, подари мне окончательную свободу. Фрэнк вдохнул и приставил острие к его виску. Он посмотрел в глаза Джерарда, в них читалась истинная благодарность и абсолютное, безраздельное доверие. Это любовь, — пронеслось в его сознании. Вот так это выглядит. Не в поцелуях, не в объятиях. А в этом… В готовности принять последний дар — смерть — из рук друг друга. В готовности стать убийцей для того, кого любишь больше жизни. В готовности переступить последнюю черту, за которой нет возврата. Он надавил. Лезвие вошло в плоть виска. Фрэнк ожидал тонкой алой линии, но тело ответило иначе. Из-под лезвия мгновенно, с силой вырвалась струя темной, почти черной крови, заливая лицо, затекая в ухо, тут же пропитывая белые волосы Джерарда. Джерард замер, его глаза закрылись. По его лицу пробежало долгожданное начало освобождения. Он медленно, почти благоговейно, откинул голову, подставив шею, обнажив уязвимую гортань. Молчаливое приглашение на последний акт. И тогда Фрэнк, движимый слепым, всесокрушающим инстинктом завершения, собрал все мышцы в один стальной пучок. Он провел резким, точным движением лезвием по горлу. Сопротивление было ужасающим: кожа порвалась легко, потом упругий, крепкий хрящ трахеи, который с хрустом поддался лезвию, и наконец — плотная, эластичная стенка артерии. — Да… — попытался выдохнуть Джерард, но из раны хлынул клокочущий, булькающий вихрь воздуха и алой пены, заглушающая его последние слова. Его глаза, за секунду до этого полные ясности, мгновенно погрузились в шок. Они выражали физиологическое недоумение перед тотальным отказом тела. Джерард не впился в рану двумя руками, у него отказал инстинкт самосохранения задолго до. Его руки лишь разминулись в стороны в судорожном, агоническом вздрагивании. Из разреза хлестала кровь сильными, синхронными с угасающим пульсом толчками, разбрызгиваясь по полу, по ногам, по аппаратуре, по Фрэнку теплыми брызгами, неостывшей жизни. Сознание покинуло Джерарда почти сразу. Его колени подкосились, тело перестало слушаться в моменте. Он осел тяжело, безвольно, как огромная кукла. Спина выгнулась в последней, дугообразной судороге, затем он рухнул в быстро растущую лужу собственной крови. Там, на холодном полу, его тело еще несколько секунд жутковато подергивалось, издавая тихие булькающие звуки, пока жизнь не покинула его окончательно. Воздух в комнате мгновенно изменился. Резкий, медный запах крови, знакомый и все равно каждый раз шокирующий, смешался со сладковатым, тошнотворным запахом содержимого опорожнившегося кишечника — последним, унизительным аккордом биологии человека. На полу, под телом, стало растекаться темное пятно, смерть была повсюду. Фрэнк стоял над ним, все еще сжимая в руке окровавленный скальпель. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь последними, редкими звуками из раны Джерарда. Он смотрел на неподвижное тело, и чувствовал только абсолютную, всепоглощающую пустоту, которая была гуще и реальнее, чем запах смерти, заполнявший все вокруг. Фрэнк медленно, опустился на колени в теплую, липкую лужу. Она впитывалась в ткань его джинс, отдавая остаточным теплом Джерарда. Он устроился рядом, плечом к плечу, как делал столько раз, чтобы мир сжимался до размеров одной комнаты, до их одних. Он долго смотрел на Джерарда, на его лицо, с которого еще не сошла гримаса последнего изумления. Потом его взгляд опустился на свои собственные руки. Инструменты. Всегда только инструменты. Сначала гитара — инструмент для музыки. Потом нож — инструмент для боли. Потом шприц — инструмент для забвения. Теперь скальпель — инструмент для смерти. А сам он? Фрэнк Айеро? Где он во всем этом? Есть ли он вообще? Спокойно, без дрожи, он загнул рукав своей рубахи на левой руке, взял скальпель, который все еще сжимал в другой руке. Не было никакой поэзии, никакого театра, все это с собой забрал Джерард. Осталась только механика последнего, самого логичного жеста. Первый разрез был длинным и методичным. Он провел лезвием по внутренней стороне запястья, от основания ладони и почти до сгиба локтя. Фрэнк ожидал боли, но сначала было лишь чувство глубокого, холодного расхождения тканей по старым татуировкам и шрамам. А потом — тепло. Мгновенно из разреза проступила ярко-алая кровь. Она вытекала ровными длинными каплями, стекала на пол, сливаясь с кровью Джерарда. И тут случилось то, чего он не предвидел: пальцы его левой руки вдруг предательски разжались, сухожилия, перерезанные по всей длине, отказались слушаться. Боль пришла секундой позже — острая, жгучая, заставляющая сжаться желудок. Правой, еще послушной рукой, он нащупал упавший скальпель на полу. Переложить его в левую руку, было уже невозможно. Пришлось действовать иначе, Фрэнк закусил скальпель в зубах. Пытаясь изо всех сил, повторить те же действия на правой руке. Лезвие вошло под углом, резко дернулось, прочертив глубокую, неровную борозду. Эффект, однако, был тот же: вторая алая струя присоединилась к первой, но била она уже слабее. Фрэнк выплюнул скальпель и раскинул руки. Звон металла об пол был самым громким, остаточным звуком в комнате. Он откинулся назад, упершись спиной в стену. Посмотрел на свои руки, положенные ладонями вверх на колени, как у человека, принимающего дары Бога. Кровь текла свободно, без помех, с каждой пульсацией в висках мир становился тише, а тепло вокруг него больше. Зрение начало плыть, резкие очертания студии расплылись в пятна. Единственным четким пятном в мире стало неподвижное лицо Джерарда рядом. Затем положил свою ослабевшую ладонь поверх руки Джерарда. Фрэнк не двигаясь, «держал» за руку свою величайшую потерю и свою величайшую любовь. В этом прикосновении была точная, необратимая геометрия конца. Два тела, два остывающих сгустка плоти, соединенные в последний раз в точке, где их пути — насильственный и добровольный — окончательно сошлись. Мысли Фрэнка угасали, как искры. Сначала исчезли слова. Потом образы. Потом чувства. Потом боль. Осталось только тепло. Только покой. Только чувство совершенной, абсолютной правильности. Наступил глубокий, всепоглощающий покой и чувство совершенной, абсолютной правильности. Ад, который они строили вдвоем, наконец-то обрел своего последнего, верного спутника. Спектакль был окончен. Занавес падал не из бархата, а из нарастающей темноты, и это было красиво. Снаружи начинался новый день, но уже не для них.

«Mama, we all go to hell.

It's really quite pleasant, once you're there.»