Art is a corpse.

***

Группа пыталась джемить, но звук не складывался. — Джерард, черт возьми, сосредоточься! — Рэй отложил гитару с раздражением. — Мы тут уже час бьемся над этим проигрышем. Ты хоть слышишь, что я играю? Джерард медленно перевел на него взгляд. — Слышу, — его голос был плоским. — Это дерьмо... Звучит как... как отходняк после плохой вечеринки. Беззубо и неопасно. Рэй сдержанно выругался и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Майки пожал плечами и потянулся за сигаретой, а Фрэнк молчал. Он чувствовал, как по его спине ползет холодный пот. Этот проигрыш — его детище, его гитарная партия. — Фрэнки, — Джерард повернулся к нему. — Твоя партия... она не режет, даже не пугает. Она как раз из тех, от которых... «they scare the living shit out of me». Пытаются казаться крутыми, а на деле — просто шум. Фрэнк дни напролет просидел над этим риффом, а Джерард одним предложением превратил его в мусор. — Может, хватит нести чушь? — сквозь зубы сказал Фрэнк. — Это не чушь, — Джерард встал так близко, что Фрэнк чувствовал его дыхание. — Ты играешь безопасно, как хороший мальчик. А наша музыка... она должна быть как ебучие, страшные подростки. Неудобной, непредсказуемой. Они вырвут нам головы... А ты... — он покачал головой, — ты предлагаешь аккуратную фальшь. Джерард наблюдал за Фрэнком несколько секунд, затем развернулся и молча вышел из комнаты. Он закрыл дверь с тихим, вежливым щелчком, создавая впечатление слов: дискуссия окончена, ты и твое творчество не стоят даже моей ярости.

***

Джерард сидел за столом и рисовал. На листе бумаги он с фотографической точностью изобразил Фрэнка. Не Фрэнка Томаса Айеро Младшего, гитариста MCR, а Фрэнка-подростка. Неуверенного парнишку, скрывающего челкой, прыщи на лбу, в отцовской кожанке не по размеру. Рисунок был безжалостным в своей реалистичности, он вытаскивал на свет все те комплексы, которые Фрэнк давно похоронил под татуировками и панк-роком. Джерард добавил тень под глазами нарисованному мальчику, углубив выражение испуга. — Зачем? — грубо спросил Фрэнк. Джерард наконец посмотрел на него. — Чтобы помнить, — ответил он просто. — Откуда мы пришли. А то ты, кажется, начал забывать. — Он провел пальцем по изображению испуганных глаз. — «They scare the living shit out of me...» Знаешь, я ведь не о абстрактных подростках, я о нас. И о том, что мы носим в себе. Джерард показал Фрэнку его душу — и объявил ее банальной, испуганной и недостойной их искусства. Фрэнк стоял, глядя на свое юное, напуганное альтер эго на бумаге. Вся его злость, все возмущение растворились, сменившись леденящим осознанием. Джерард был прав в главном, сегодня он играл безопасно, потому что боялся показать себя с рисунка. Он пошел в спальню. Джерард лежал на кровати, читая какую-то книгу по искусству, и выглядел абсолютно спокойным. — Что мне нужно сделать? — Его голос был сдавленным. — Чтобы это... перестало быть фальшью? Джерард медленно опустил книгу, его взгляд был тяжелым и проницательным. — Перестань его бояться, — сказал он тихо. — Прими его, используй, слейся с ним. Унизь меня, преврати в ничто! Они ведь и правда пугают... Прячутся внутри и их нужно... вывести на чистую воду.

«They said all teenagers scare the living shit out of me

They could care less as long as someone'll bleed

So darken your clothes or strike a violent pose

Maybe they'll leave you alone, but not me».

Повисла тишина, Фрэнк стоял, сжимая и разжимая кулаки, он чувствовал, как ярость искажает его лицо, но не находил выхода. Ударить? Задушить? Это было бы слишком просто, все это уже было, слишком примитивно. И тут его взгляд упал на металлическую коробку, сдвинутую на видное место. Он подошел, откинул крышку, среди карандашей лежали ножницы. Он... он оставил их тут специально? — мелькнуло в голове у Фрэнка. Как оставляют нож для ритуального самоубийства? Или что на этот раз в его голове? Или все же случайная случайность? Но, как, кстати. Ярость превратилась в твердое и острое решение. Он взял ножницы, с ледяной целеустремленностью, подошел к кровати, и резко приказал: — Повернись. Джерард повиновался без звука, укладываясь на живот. Щелчок за щелчком, прядь за прядью. Он срезал волосы, оставляя неровные, уродливые островки. Он не создавал образ — он, буквально, уничтожал его, превращал Джерарда Уэя во что-то новое. Затем он нашел в ящике тюбик помады и, небрежно размазал ее по его губам, как делают дети, тайком пробуя мамину косметику. Результат был отталкивающим и жалким. Он закончил и отступил на шаг, чтобы оценить результат. — Встань, — скомандовал Фрэнк. Он повернул Джерарда к себе и, не встречая сопротивления, повалил обратно. Секс был быстрым, грубым и функциональным. Без поцелуев, без ласк. Лишь движение, трение, физическое доминирование. Это был акт утверждения власти, обратный захват своего. Джерард лежал на спине, безвольный, запыхавшийся, с размазанным по лицу косметикой, наступил ключевой момент наибольшей уязвимости. Фрэнк наклонился к его уху, его голос был ровным, лишенным всякой эмпатии. Он звучал как голос внутри головы, внушающий тебе твою же никчемность. — Ну что, — прошептал он. — Доволен своим новым открытием?

«To make you a new discovery».

Джерард ничего не ответил. — Они боятся тебя? — продолжал Фрэнк, его губы почти касались ушной раковины. — «They scare the living shit out of me?» Не смеши меня. Они тебя жалеют. Или вообще не замечают, ты для них — просто шут. Грязный, испуганный мальчик, который нацепил на себя маску псевдопророка. Думаешь, кто-то верит в эту хуйню? Все видят! Все чувствуют твою фальшь. Он делал паузы, давая словам впитаться. — Думаешь, твое искусство нужно им? Им нужен цирк, зрелище, шоу уродов, где можно поорать и покидаться помоями. А за кулисами... ты никому не интересен, ты никому не нужен. Ни Рэю, ни Майки, ни твоим родителям. Они терпят тебя. Терпят ради музыки, ради бабла, ради шоу, которое ты ведешь. Но ты им не нужен. Ты — просто инструмент, средство достижения цели. Фрэнк провел пальцем по его вспотевшему виску, жестко смахивая каплю пота. — Кроме меня. — Это прозвучало приговором. — Я единственный, кто видит тебя настоящего. Этого жалкого, одинокого уродца, и я единственный, кто согласен это терпеть. Потому что ты — мой. Мой проект, моя вещь, мой Джерард. Джерард лежал, уставившись в потолок, и по его щекам текли слезы. Эти слезы обозначали победу, окончательного крушение произошло. Фрэнк наблюдал за этим и чувствовал полное, садистское удовлетворение, теперь он владел его страхом, его неуверенность, его душой. Он лег рядом, повернувшись к нему спиной. В комнате стояла тишина, наполнена новым, ужасающим смыслом. Они оба были испуганными подростками, прячущимися за грубой прозой.

«So darken your clothes or strike a violent pose».

Они надели самые темные одежды и приняли самые жестокие позы, и все равно это не помогло. Мир не оставил их в покое, они не оставили в покое друг друга. Их личный манифест против всего мира свелся сегодня: к грязной комнате, сломанному человеку и тирану, который шептал ему на ухо, что он ничто.

POV ФРЭНК

Вот и все. Сломался. Не от боли... а тихо. Изнутри. И я это сделал. Я. Я лежу, притворяясь спящим, и слушаю тихие, прерывистые всхлипы рядом. Не чувствую ни победы, ни радости. «Сделай новое открытие». Ну что ж, открытие сделано. Ты — никто. Испуганный мальчик в отцовской косухе? Он хотел, чтобы я его увидел? Чтобы я его боялся? А я... я его принял и обнял. И теперь во мне... он стал сильнее. Черт, чуть не усмехнулся вслух!

«They scare the living shit out of me».

Да, Джерард. Теперь ты по-настоящему боишься, не абстрактных «кого-то», а меня. Потому что я — это ты. Твое самое уродливое отражение. И я не уйду. Он мой. Не потому что я так хочу, а потому что ему некуда больше деться. После того, что я ему сказал... после того, что он позволил мне сделать... ему некому верить. Я стал его единственной реальностью. И это... это даже страшнее, чем просто иметь его тело.

КОНЕЦ POV

POV ДЖЕРАРД

Да. Именно так. Слезы текут по моему лицу, соленые и настоящие, но я ликую. Получилось! Все сработало безупречно. Он вошел в роль, которую я для него написал. Стал тем, кем я хотел его видеть... моим палачом, моим зеркалом, моим единственным Богом. Он там, за спиной, думает, что сломал меня? Как смешно. Он всего лишь собрал тот пазл, который я для него терпеливо складывал. Фрэнк произнес те слова, что я сам вложил ему в уста. «Ты никому не нужен». О, это была не правда. Это была самая сладкая, самая восхитительная ложь, которую я когда-либо слышал от него. Потому что если я никому не нужен... значит, я свободен. Я смотрю в потолок и физически чувствую, как с меня спадают эти тяжелые, невыносимые слои — Джерард Уэй, фронтмен, голос поколения, хрупкий гений. Все это сбрито, смыто, стерто его руками. Осталось только вот это — дрожащее от кайфа существо в луже его спермы и собственных слез.

«To make you a new discovery».

Я просил его открыть во мне что-то новое, и он открыл. Ничто. Совершенную, прекрасную пустоту, и это ничто — всецело принадлежит ему. От этой мысли мое тело содрогается в немом смешке. Он думает, что владеет мной? Каждым моим молчаливым взглядом, каждым жестом отчаяния, это я направлял его. Я создатель этого великолепного разрушения. Я поворачиваюсь и утыкаюсь лицом в подушку, чтобы заглушить хохот, который рвется наружу. Вот оно... Искусство... Самое честное, что мы когда-либо делали. Два испуганных подростка, которые притворяются монстрами, и в этой игре находят единственную правду, которую могут вынести. И правда эта проста: я — ничто. И пока есть он — тот, кто согласен держать это ничто в своих руках и называть своим — я бессмертен. А ножницы - это ножницы. Как и он сам.

КОНЕЦ POV