Art is a corpse.

***

В квартире Джерарда в Нью-Джерси, царила обманчивая тишина, звенящая пауза между актами безумного спектакля. Фрэнк разбирал гитарные педали. Джерард сидел за столом, склонившись над листами, заляпанными чернилами и акварелью. Рисунки были хаотичны до тошноты — скелеты в парадных мундирах, чьи пустые глазницы смотрели прямо в душу, плачущие клоуны, у которых слезы разъедали грим вместе с кожей, любимые монстры Джерарда — мерзкие, но прекрасные в своем уродстве. Эскизы для «The Black Parade». — Я — он, — тихо произнес Джерард. Фрэнк поднял голову, отложив педаль, он знал этот тон. — Кто? — Пациент. — Джерард повернулся к нему. Его глаза были огромными, полными жуткого прозрения. — Это не персонаж, Фрэнки. Это диагноз и его нужно лечить, но не таблетками. Его нужно... наказать. Он подошел к Фрэнку, встал перед ним на колени, взяв его руки в свои. — Он вел развратную жизнь. Он пил, трахался, предавал, губил все, к чему прикасался. И теперь он сожалеет так, что это жжет изнутри, ему нужно искупление, чтобы плоть кричала так же громко, как душа. Фрэнк смотрел на него, не отрываясь. Он видел холодную, выверенную решимость. И в его груди ёкнуло — знакомое, темное и сладкое предвкушение. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Фрэнк, хотя уже знал ответ. — Порежь меня, — выдохнул Джерард, и его глаза блестели фанатичным блеском. — Порежь меня в такт музыке, что играет у нас в голове, преврати мою кожу в партитуру. Посоли раны, чтобы горели, как его совесть, как его стыд, как все те ночи, которые он не мог вспомнить утром. А потом... — он сглотнул, и кадык дернулся под кожей. — Потом трахни меня как дешевую шлюху, которой он позволил себе стать. Сделай это грубо, без жалости. Я должен это почувствовать, я должен понять его, через себя. Фрэнк не раздумывал ни секунды. Его ответ был одним словом, вырвавшимся из самой глубины его существа, где любовь и одержимость, нежность и садизм сплелись в один тугой узел. — Да.

***

Они остались в гостиной, посреди творческого беспорядка. Фрэнк зажег несколько свечей, дрожащий свет которых отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени. Он принес из кухни пачку крупной соли — сегодняшний инструмент познания. Джерард сбросил с себя одежду, обнажая голое тело. Он был беззащитным, просто идеальным в своей уязвимости, и встал спиной к Фрэнку. Фрэнк провел пальцем по лезвию ножа, кровь выступила мгновенно — тонкая алая ниточка на подушечке. Так выглядит правда.

Первый порез: Фрэнк взял щепотку соли. Крупные, сероватые кристаллы блестели в свете свечей, как крошечные осколки стекла. Он поднес ее к первому, самому верхнему порезу — к тонкой красной улыбке, рассекающей кожу чуть ниже лопатки, к «первой строчке исповеди». — Потребность в лекарстве… — прошептал он и посыпал солью порез. Тихий, шипящий звук исповеди. Джерард издал стон, все его тело напряглось, выгнувшись в неестественной арке защиты. Мускулы на спине заходили ходуном под кожей, судорожно сокращаясь в попытке убежать от боли, которую невозможно обогнать. Фрэнк пристально наблюдал, как соль впивается в живую открытую плоть, как кровь смешивается с белыми кристаллами, превращаясь в розоватую, едкую кашу. Второй порез: Вторая полоса расцвела чуть ниже, параллельно первой, словно строка нотного стана, ожидающая диссонирующего аккорда. «The sharpest lives are the deadliest to lead» — думал Фрэнк, ведя лезвием. Он вел медленно, смакуя каждый миллиметр расходящейся плоти. Кровь бежала за лезвием, оставляя за собой алый след. Каждая капля — воспоминание: вечеринки, где Джерард улыбался так широко, что трескались губы, чужие постели, где он искал тепло, дни, когда он не мог вспомнить свое имя. «Безрассудная жизнь» — красивое название для такого простого действия, как бегство от себя. Третий порез (глубже): Третий разрез был глубже, откровеннее. Кожа расступилась моментально, обнажая нежную, пульсирующее мясо. Это была дверь в самое нутро Пациента. «Give me a shot to remember…» — Фрэнк шептал строчку в такт своим движениям, и нож становился продолжением его руки, его воли, его любви. Соль, которую он зачерпнул и втер в открытую глубину раны, была тысячами крошечных зеркал — каждое отражало лицо того, кем Джерард позволил себе стать. Лицо, искаженное гримасой наслаждения и боли одновременно. Четвертый порез (ритуальный): Следующая линия легла на ребро, над самым сердцем. Она пульсировала в такт бешеному ритму ударных из припева. «And you sold us the world…» — мир, который они продали, был миром иллюзий, и цена за него была выжжена теперь на теле Джерарда. Фрэнк забивал рану солью, не жалея, и кристаллы впивались в мякоть, как осколки разбитой вдребезги реальности, о которой они пели в своих песнях. Пятый порез (финальный, самый глубокий): Последний, самый глубокий порез, он провел у самого основания позвоночника, где таится первобытный страх и животная боль. Это была «the sharpest life», воплощенная в плоти, что режет своего хозяина острее любого ножа. «And you can take all the pain away from me...» — кровь хлынула, заливая пальцы Фрэнка, стекая по ягодицам Джерарда на пол, впитываясь в ковер темными пятнами. Соль, которую Фрэнк засыпал в новую трещину, впиталась мгновенно, словно рана сама жаждала ее, молила об этом. «Let my flesh be my confession. Let my pain be the cure». Тело Джерарда превратилось в карту его падений, его страхов, его кошмаров. Красные дорожки порезов, покрытые белой коркой, пересекали спину, шрамы после пыток, которым он сам себя подверг. Фрэнк был возбужден до боли. Его член был напряжен, и пульсировал в такт бешеному сердцебиению. Он не стал готовить Джерарда, не стал тратить время на смазку — какая, к черту, смазка, когда есть кровь, когда есть соль, когда есть эта обнаженная правда? Он просто раздвинул его ягодицы, сдирая кристаллы соли с кожи, и проник в него одним резким, безжалостным толчком. Это было вторжение, усугубленное абразивным ужасом. Твердые, острые грани соли, осыпавшиеся с кожи, были втиснуты внутрь вместе с ним. Разрыхленные влагой тела и кровью, соль превратились в едкую, царапающую пасту, рвущую слизистые в хлам. Джерард взвыл от боли. Это был крик, в котором не осталось ничего человеческого. Его тело, уже измученное жжением, снова взбунтовалось, пытаясь судорожно сжаться от нового, невообразимого дискомфорта. Внешняя агония сливалась с внутренней — кольца боли смыкались, создавая замкнутый круг, из которого не было выхода. Внутри на слизистой, соль жгла так, будто Джерарда трахал сам дьявол. Фрэнк слышал этот вой, чувствовал, как тело под ним содрогается в конвульсиях, как мышцы то сжимаются мертвой хваткой, то расслабляются в изнеможении. И это подстегивало его одержимость, потребность довести до конца то, что они начали. Это было осквернение самой интимности, разрушение всех границ. Он входил в него как живое орудие пытки. Он с каждым толчком продвигаясь все дальше, все глубже, добавляя к боли Джерарда жгучий встречный огонь для себя самого, его член тоже горел, раздираемый солью. Два тела, трущихся друг о друга в соленом аду, пока не сотрутся в порошок, пока не исчезнут, пока не останется только чистый, дистиллированный, стерильный крик. Пот стекал с Фрэнка градом, капал с волос на спину Джерарда, смешиваясь и превращаясь в соленые ручьи. Весь мир сузился до тела, превращенного в жертвенный алтарь, до боли, возведенной в абсолют, до этого единственного момента, в котором они существовали оба — вне времени, вне пространства, вне морали. ВМЕСТЕ. — Чистый... — корчась от боли, бормотал Фрэнк. — ...Ты теперь... чистый... Это была ложь, и они оба это знали, ничего нельзя было отмыть — ни кровью, ни слезами, ни спермой, ни солью. Грязь сидела слишком глубоко в каждой клетке, в каждой молекуле ДНК, в каждом воспоминании. Но в этом огненном трении, они могли хотя бы на мгновение почувствовать, что платят по счетам. Что каждая слеза, каждая капля крови, каждая крупица соли — это плата за грехи, за искусство, за их невозможную, святую в своем уродстве любовь. Фрэнк продолжал двигаться на автомате, не контролируя себя, захлебываясь в волнах собственного отчаяния и невыносимой боли, разрывающей пах изнутри. И когда финальная судорога сжала его тело в кулак, когда оргазм ударил, он закричал — тем же криком, которым за мгновение до этого кричал Джерард. Два голоса слились в один, два тела содрогнулись одновременно, два наказания соединились в одном финальном акте самоуничтожения. Фрэнк рухнул на окровавленную спину. Чувствовал, как тело Джерарда бьется под ним в конвульсиях, как дергаются мышцы, как вздрагивают лопатки. Чувствовал, как его собственная кровь смешивается с кровью Джерарда, чувствовал, как медленно, неохотно возвращается способность дышать. Они лежали, не в силах пошевелиться, пригвожденные к полу тяжестью содеянного. Два распятых тела, два обескровленных сердца, две души, которые только что прошли через ад и вернулись обратно, обугленные до черноты, но все еще живые. И где-то в тишине, сквозь общую боль, Фрэнк услышал сдавленный шепот Джерарда: — Спасибо. И в этом «спасибо» была вся глубина их падения и вся высота их понимания друг друга. В свете умирающего пламени гостиная выглядела как место преступления, что, в общем-то, и было правдой. На полу, на некогда бежевом ковре, теперь красовалось тёмное, влажное пятно, в котором угадывались отпечатки их тел. Рядом валялась пачка соли, как улика, и складной нож, лезвие которого тускло поблёскивало кровью. Повсюду были брызги крови — на разбросанных эскизах «The Black Parade», на гитарных педалях, на ножке стола... Каждая капля крови, почти чёрная в этом свете, была молчаливым свидетелем ритуала очищения. Джерард лежал в центре этого хаоса, и его внутренний мир был его точным отражением. Физическая боль была глубоким, тлеющим пепелищем. Каждое движение, каждый вдох отзывался тупым, глубоким нытьем, напоминая ему о цене, которую заплатило его тело. Он искал лекарство — и нашёл его в лезвии и соли, впивающихся в плоть, пока не исчезнут грязные, уставшие взгляды пресыщенной любви, что толкала его на дно. «So you can leave like the sane abandoned me». — Эта строка эхом отдавалась в пустоте. «Спасибо», — прошептали его губы. Это была благодарность за присутствие, за то, что в этот момент абсолютного падения, когда он добровольно распял себя на кресте из собственного воображения, Фрэнк был там. Как соучастник, как палач, как единственный свидетель его человечности, проявленной через бесчеловечное саморазрушение. Он был тем, кто дал ему «a shot to remember» — выстрел, который невозможно забыть. Его взгляд упал на один из эскизов, забрызганный кровью. Капля упала прямо на лицо одному из героев, растёкшись тёмным ореолом вокруг нарисованной головы. И в этом Джерард увидел завершение своей работы. Его боль, его кровь, его соль стали частью искусства. Он понимал: завтра нужно будет встать, перевязать раны, скрыть рубцы и снова примерить роль Джерарда Уэя — фронтмена группы My Chemical Romance. Но часть его души навеки останется лежать здесь, на залитом кровью и слезами полу, в облике наказанного Пациента. Потому что свою самую яркую и настоящую жизнь он прожил именно здесь... в этом тихом сговоре с тем, кто любил его достаточно сильно, чтобы причинять боль. Достаточно глубоко, чтобы разделить с ним падение. Достаточно честно, чтобы не отворачиваться, когда тьма внутри выползает наружу. И это осознание было ужасным, отталкивающим, грязным, но при этом правдой.