Cursed to love

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Серая пелена дождя затянула город, размывая огни фонарей в дрожащие акварельные пятна, и мост через Ханган стоял почти пустой, продуваемый всеми ветрами разом. Феликс ненавидел сентябрьские ливни. В Австралии дожди были шумными, тропическими, после них воздух пах мокрой зеленью. Здесь же, в Сеуле, дождь пах лишь бетоном и тоской. Феликс плотнее запахнул воротник легкой ветровки, которая уже безнадежно промокла, и в сотый раз проклял свою привычку забывать зонт. Его кеды хлюпали по лужам, в ушах играл шумный бит, но даже музыка не могла заглушить монотонный стук капель и собственные мысли, которые в такую погоду всегда сворачивали куда-то не туда — в сторону одиночества и щемящей пустоты, которую он таскал за собой с самого переезда. Он почти прошел половину моста, когда заметил его. Темный силуэт на фоне стальных перил и свинцового неба. Человек стоял неподвижно, и было в этой неподвижности что-то глубоко неправильное. Никто не стоит на мосту в такой ливень просто так, чтобы полюбоваться видом. Феликс сбавил шаг, вытащил один наушник, и мир обрушился на него шумом воды и ветра. Пригляделся. Парень. Высокий, неестественно тонкий, одетый в черные джинсы и черную водолазку, которые облепляли его фигуру, как вторая кожа. Мокрые темные волосы прилипли ко лбу изящными змейками. Он стоял, чуть откинув голову назад, и смотрел в небо — точнее, сквозь него, словно за серой ватой туч мог разглядеть что-то. Весь его вид кричал о какой-то потусторонней, болезненной красоте. Сердце Феликса пропустило удар, а затем забилось быстро-быстро, буйной птицей о ребра. Мгновенно, острое, как лезвие, любопытство, тут же заполонило все мысли. Парень на мосту был прекрасен, как грех, за который и умереть было не жалко, но дело было даже не в этом. От него веяло тайной, а Феликс, с его любопытством, которое вечно брало верх над инстинктом самосохранения, никогда не мог пройти мимо тайны. К тому же, поза у незнакомца была… двусмысленная. Он стоял слишком близко к краю. Черт. Черт, черт, черт. Он же не собирается?.. Ноги сами понесли его вперед. Мысли в голове заметались, выстраиваясь в лихорадочный, панический план. Главное не спугнуть. Подойти небрежно, заговорить, отвлечь. Он читал где-то, что людям в таком состоянии нельзя задавать прямые вопросы, это их только замыкает. Нужно что-то глупое, бытовое, что-то, что отвлечет их от суицидальных мыслей. Он остановился в паре метров, старательно делая вид, что просто устал и хочет отдышаться. Облокотился на мокрые перила, чувствуя, как холодная вода моментально пропитывает рукав, и посмотрел на темную, стремительно несущуюся воду реки. — Отличная погодка для прогулок, да? — сказал он достаточно громко, чтобы перекричать дождь, стараясь вложить в голос максимум непринужденного веселья. — Прямо как в Лондоне, наверное. Я никогда не был в Лондоне, но по фильмам, очень похоже. Он перевел взгляд на незнакомца и широко, открыто улыбнулся своей лучшей улыбкой, которая обычно превращала даже самых суровых аджумм, в божьих одуванчиков. Улыбка вышла чуть нервной, но искренней. Парень медленно, как в полусне, опустил голову и повернулся к Феликсу. И тут Феликс пропал окончательно. Дело было не в симметричных чертах лица, хотя и они были на грани возможного для человеческой природы. Дело было в глазах. Темные, почти черные в этом освещении, они смотрели на Феликса с выражением ленивого, холодного удивления. В них не было ни страха, ни тоски, ни того отчаянного, прощального блеска, который ожидал увидеть Феликс. В них была лишь бездонная, равнодушная тишина. — Простите? — голос у парня оказался низким, с легкой хрипотцой, но произнес он это четко. Простите? Феликс озадаченно моргнул. Они были ровесниками, плюс-минус пара лет. Обычно в таких ситуациях корейцы сразу переходили на панибратский тон или спрашивали возраст, чтобы определить иерархию. Но это вежливое, дистанцированное «простите» прозвучало так, словно между ними была пропасть в сотню лет. Это было неожиданно… и жутко интригующе. — Я говорю, погода — дрянь, — уже увереннее повторил Феликс, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Но для эффектного появления в чьей-то жизни, самое то. Знаешь, как в дорамах: сильный ливень, мост, загадочный незнакомец… Он говорил первое, что приходило в голову, пытаясь засыпать эту ледяную стену между ними ворохом глупых слов. Лишь бы парень не смотрел так отстраненно. Лишь бы он просто отошел от края. — Вы пытаетесь меня развлечь? — спокойно спросил парень. Феликс слегка растерялся, но сдаваться не привык. Его улыбка стала еще шире, хотя внутри уже начал закручиваться липкий узел страха. — Пытаюсь, — честно признался он. — В такой дождь стоять тут одному, наверное, тоскливо. И мысли в голову лезут всякие. А я как раз специалист по разгону тоски. У меня есть печенье с предсказаниями в рюкзаке, правда, они, скорее всего, превратились в кашу… и еще коллекция смешных мемов в телефоне. Могу показать, если хочешь. Он сделал крошечный шаг ближе. Парень никак не отреагировал. — Вы очень… навязчивый, — снова это «Вы», произнесенное с убийственной вежливостью. — И, судя по всему, приняли меня за кого-то, кем я не являюсь. Успокойтесь. Я не собираюсь кончать с собой, так что Ваш героический порыв пропадает втуне. Феликс выдохнул с облегчением, которое вырвалось из груди облачком пара. Он даже нервно рассмеялся. — Ох, слава богу! Я уж подумал… знаешь, поза у тебя была… очень опасная. — Я просто наслаждаюсь погодой, — отстраненно произнес парень, и его взгляд снова скользнул к горизонту, затянутому тучами. — У всего есть своя красота. Даже у агонии сентября. Феликс замер. Странный выбор слов. Довольно пугающий. — Понял, — медленно произнес Феликс, чувствуя себя полным дураком, но почему-то не в силах уйти. — Тогда я, наверное… пойду? Прости за беспокойство. Он действительно хотел уйти. Вернее, одна его часть кричала об этом во все легкие, требуя бежать от этого жутковатого типа без оглядки. Но другая, больная часть его души, которая вечно совала нос куда не просят, приковала его ноги к асфальту. Парень посмотрел на него в упор, и в его темных глазах впервые промелькнул свет. Больше похожий на искорку адового кострища. — Не извиняйтесь. Ваша наивность довольно… забавна. Это было сказано вроде как без оскорбления, но Феликса будто пощечиной ударили. Наивность? Он открыл рот, чтобы возразить, но именно в этот момент парень сделал движение. Легко, почти небрежно, он оттолкнулся от перил. Одно текучее, неуловимо грациозное движение широких плеч и сильных рук — и вот он уже стоит на узкой полоске с внешней стороны, спиной к пропасти. Капли дождя барабанили по его лицу, но он даже не морщился. Его глаза, в которых теперь плясал полноценный огонь, смотрели прямо в глаза Феликса. Мир схлопнулся в одну точку ужаса. Воздух застрял в горле, превратившись в колючий ком. — НЕТ! — закричал он, бросаясь вперед, но пальцы схватили лишь пустоту. Парень улыбнулся. Широкой, торжествующей улыбкой, полной безумного, какого-то запредельного счастья. И в тот же миг, раскинув руки, словно для объятий, он рухнул спиной вниз, в серую мглу и ревущую воду. Феликс врезался животом в ледяные перила, перегнувшись вниз, пытаясь разглядеть, зацепиться взглядом, сделать хоть что-то. Время остановилось. В ушах только свой собственный крик, разрывающий глотку, и оглушительный стук сердца. Черная вода с жадностью поглотила фигуру, не оставив на поверхности ничего, кроме кругов, которые тут же разбил дождь. — Нет, нет, нет, господи, нет… — шептал он трясущимися губами, судорожно выхватывая из кармана телефон. Мокрыми, негнущимися пальцами он набрал номер экстренной службы. Кое-как, заикаясь и глотая слова, объяснил ситуацию, прокричал адрес моста, умоляя приехать быстрее. Его всего трясло. Он смотрел вниз, в темную воду, и ничего не видел. Совсем ничего. Феликс простоял на мосту до приезда спасателей и полиции. Он промок до костей, но холода не чувствовал. Давал показания, описывал парня, его одежду, его странное, нездешнее лицо, его безумную улыбку. Полицейский, записывающий его слова, смотрел на него с сочувствием, но Феликс видел в его глазах проблеск скепсиса. — Может, парень просто дурачился? Может, он хороший пловец? В такую погоду самоубийцы не выбирают мост, с которого почти невозможно утонуть из-за уровня воды. Но Феликс знал, что он видел. Он не дурачился. В его падении не было ни борьбы, ни сожаления. Только абсолютная, немыслимая свобода. Спасатели искали до темноты. Ничего. Течение в тот вечер было сильным, и даже водолазов решили привлекать только на следующий день. Тело не нашли. Поздно ночью, сидя в своей маленькой квартире, Феликс не мог найти себе места. Он заварил себе чай, но кружка так и стояла нетронутой. Перед глазами стояло лицо парня в момент падения. Эта улыбка… Он выглядел как человек, который знает, что с ним не случится ровным счетом ничего. И от этой мысли мурашки бегали по спине сильнее, чем от ледяного ливня. Он достал блокнот. Рисование всегда помогало ему успокоиться, разложить по полочкам мысли. Он начал набрасывать портрет. Острые скулы, линия изящного носа, разрез глаз… Но у него никак не получалось передать их выражение. Сначала они выходили просто красивыми. Потом — отстраненными. Потом — надменными. Но ни один вариант не воспроизводил того, что Феликс увидел в последний миг, жуткой, манящей бездны, полной векового одиночества и дикого, нечеловеческого веселья. Он с досадой отложил карандаш. Не выходит. Словно этот парень был каким-то фантомом, который не желал быть запечатленным. В ту ночь Феликс почти не спал. Он ворочался, проваливался в тяжелое забытье, и ему снилась темная вода, которая обнимала его, тянула на дно, и чужой, красивый голос шептал ему на ухо: «Вы очень навязчивый». Он просыпался в холодном поту, а за окном все так же безнадежно барабанил дождь.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Солнце выглянуло на четвертый день. Феликс смотрел на него почти с обидой. Яркие, наглые лучи заливали аудиторию, высвечивая каждую пылинку в воздухе, и мир за окном выглядел до отвращения нормальным. Студенты смеялись, спешили на пары, обсуждали какие-то глупые новости из соцсетей. Жизнь продолжалась. А тела все не было. Никаких новостей. Ни одной заметки в сводках происшествий. Ни единого упоминания о чертовски привлекательном парне, который три дня назад на глазах у Феликса сиганул с моста в ледяную воду. Спасатели прочесали берег, водолазы обшарили дно в радиусе километра — ничего. Полицейский, принимавший у Феликса показания, отмахнулся, усталым голосом сообщил, что, скорее всего, тело унесло течением дальше, чем предполагалось, и теперь остается только ждать, когда труп всплывет. — Обычно это происходит через три-пять дней, — сказал он как заученный монолог. — Как только вода успокоится, тело всплывет само. Не переживайте, мы оповестим вас, если понадобится опознание. Феликс положил трубку и понял, что его тошнит. От этой реальности, в которой красивый, странный, невероятный парень должен был превратиться в «тело». В раздутый, обезображенный водой труп. Но дни шли, солнце светило, а тела все не было. И именно это сводило Феликса с ума. Он сидел в университетской библиотеке, в своем любимом углу у окна, обложившись книгами, которые в обычной жизни вызвали бы у него лишь академический интерес. Но сейчас каждая строчка отдавалась в висках горячим пульсом, заставляя сердце биться быстрее. Феликс был студентом факультета фольклористики, мифологии и культурной антропологии — и сейчас он впервые в жизни чувствовал, что его образование может пригодиться не только для сдачи экзаменов и утомительных споров с профессорами. Вампиры. Конечно, первыми на ум пришли именно они. Классика жанра, старая как мир. Бледная кожа, нечеловеческая красота, ночной образ жизни, водобоязнь… Стоп. Водобоязнь? Вампиры в большинстве мифов не могли пересекать проточную воду. А этот парень добровольно прыгнул в реку, да еще и смотрел на нее с какой-то странной нежностью. Нет, вампир бы не стал бросаться в Ханган ради забавы. Феликс зачеркнул «вампир» в своем блокноте и перевернул страницу. Оборотни? Тоже нет. Лунный цикл не совпадал, да и их регенерация, судя по легендам, не спасала от смерти в случае серьезных травм, таких как утопление. Призраки, духи, демоны? Слишком бесплотно. А тот парень был до боли реален. Феликс углубился в изучение восточноазиатских мифов. Корейские кумихо, девятихвостые лисы, способные принимать человеческий облик. Японские кицунэ и екаи. Китайские небожители, изгнанные с небес и обреченные скитаться по земле. Он составлял списки, выписывал цитаты, сопоставлял характеристики. Затем он переключился на европейский материал. Гомункулы и големы — искусственные создания, не обладающие душой, но способные к бесконечному существованию. Алхимические легенды о философском камне и эликсире бессмертия. Кельтские предания о сидах — народе холмов, прекрасных и жестоких, для которых человеческая жизнь была лишь мимолетной забавой. За три дня он прочел больше, чем за весь прошлый семестр, и его блокнот распух от заметок, обрывков теорий и вопросительных знаков. Рядом с текстом он рисовал быстрые скетчи, пытался еще раз запечатлеть это лицо. Острые скулы, изгиб губ, разрез глаз. Раз за разом у него получалось что-то почти правильное, но каждый раз он с досадой понимал, что на бумаге выходит лишь тень. Бледное отражение того, что он видел. Но если честно, он не верил в свои теории до конца. Разум взрослого, современного парня, выросшего в мире технологий и науки, отказывался принимать мысль о том, что мифы могут оказаться реальностью. Это просто невозможно. Этого не бывает. Вампиры, духи, бессмертные существа — все это сказки для детей и материал для его курсовых, не более. Но верить в смерть того незнакомца не хотелось в тысячу раз сильнее. Феликс закрыл книгу «Мифологические архетипы смерти и воскрешения в культурах Восточной Азии» и потер уставшие глаза. В библиотеке было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды. Он посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату, золотило крыши. Сегодня он снова не нашел ответа. Ему нужно было проветрить голову. Он собрал книги, сдал их библиотекарю и вышел на улицу. Ноги сами понесли его в сторону Хангана, к тому самому мосту. Это уже стало привычкой — каждый вечер он проходил этим маршрутом, вглядывался в воду, словно река могла выплюнуть того парня обратно, прямо в объятия Феликса. Сегодня он решил сделать крюк и зайти в небольшой парк неподалеку. Там было тихо, цвели поздние астры, а у входа стоял киоск с кофе, где Феликс иногда покупал американо перед лекциями. Он сел на скамейку, вытащил из рюкзака очередную книгу и попытался сосредоточиться на чтении. Строчки плыли перед глазами. Мысли снова и снова возвращались к одному и тому же. Куда исчезает человек, который не оставляет тела? И тут он его увидел. Сначала — просто движение в очереди у киоска. Феликс поднял голову машинально, безо всякой надежды. А затем мир вокруг замер, сжался в одну точку, и из легких будто выбили весь воздух. Это был он. Тот самый парень. Живой. Стоял у киоска и протягивал баристе купюру. Одетый в свободную белую рубашку, заправленную в черные брюки. Его темные волосы мягкими волнами спадали на плечи. Солнце играло в прядях, и в этом свете он выглядел не менее смертоносным, чем в дождевых сумерках. Прекрасный, невозможный и живой! Книга выпала из рук Феликса, глухо ударившись о землю. Он даже не заметил. Его тело среагировало быстрее разума. Он вскочил со скамейки и ринулся вперед, не разбирая дороги, едва не врезавшись в пожилую пару, прогуливающуюся по аллее. Кровь грохотала в ушах. Сердце колотилось где-то в горле. — ЭЙ! — закричал он, даже не осознавая, что переходит на хриплый, срывающийся крик. — ЭЙ, ПОДОЖДИ! Парень обернулся. Медленно, с той же ленивой грацией, которую Феликс уже видел на мосту. В его руке был стакан с холодным кофе, на поверхности которого еще плавали кусочки льда. Их взгляды встретились, и Феликса пронзило током. Это был точно он. Тот же разрез глаз. Те же губы. Та же родинка под глазом. — ЖИВОЙ! — выдохнул Феликс, подбегая так близко, что едва не сбил парня с ног. Слова путались, вылетали изо рта бессвязной очередью — все, что накопилось за эти три дня кошмара и бессонницы. — Господи боже, ты живой! Я же видел, как ты упал, я думал, что ты погиб! Столько дней искал хоть какую-то информацию, хоть что-то! Я вообще думал, что у меня поехала крыша! Ты живой, ты настоящий, ты просто не представляешь… Он рванулся вперед, чтобы обнять этого невозможного, живого, реального человека — просто чтобы убедиться, что тот не мираж, не его больное воображение. Ладонь уперлась ему прямо в лоб. Феликс замер, оставаясь на расстоянии вытянутой руки. Парень держал его легко, как назойливого щенка. Его рука была холодной от стакана с кофе, и это прикосновение к горячей коже Феликса ощущалось как ожог. Он все еще тянулся вперед, беспомощно размахивая руками, но преодолеть этот барьер не мог — парень держал его на удивление крепко. — Прошу прощения, — произнес он все тем же низким, чуть хрипловатым голосом, который Феликс узнал бы из тысячи. И снова это безупречно вежливое, невыносимо дистанцированное обращение. — Боюсь, Вы меня с кем-то путаете. Феликс застыл. Руки, которые он все еще тянул к парню, медленно опустились. — Что? — переспросил он, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Что значит «путаю»? Это же ты. Я тебя запомнил. У меня до сих пор твое лицо перед глазами стоит. Каждую ночь, каждую минуту! Я видел, как ты спрыгнул с моста! Его голос сорвался почти на визг. Он ненавидел то, как истерично сейчас звучал. Но ничего не мог с собой поделать. Три дня неопределенности, страха и надежды разом выплеснулись наружу, сметая всю его обычную сдержанность. Парень чуть склонил голову набок, и в его темных глазах промелькнуло что-то, очень похожее на скуку. — Прыгнул с моста? — переспросил парень, и его бровь чуть изогнулась. — Звучит как весьма странный способ провести вечер. Рекомендую Вам больше отдыхать. Стресс и недосып могут вызывать самые причудливые галлюцинации. — Какие, к черту, галлюцинации?! — взорвался Феликс. Он отступил на полшага, уворачиваясь от руки, которая все еще упиралась в его лоб, и теперь смотрел на парня в упор. — Я был там! На мосту! Шел дождь! Ты стоял там один, а потом перепрыгнул через перила и полетел в воду! Я вызвал спасателей! Я давал показания полиции! Я… я думал, что ты умер! Он снова шагнул вперед, но парень снова мягко и уверенно отодвинул его все той же рукой. На этот раз кончики его пальцев коснулись груди Феликса, и тот застыл, потому что это прикосновение было ледяным даже сквозь одежду. — Послушайте, — произнес парень, и его голос стал тише. — Я совершенно не понимаю, о чем Вы говорите. Мне очень жаль, если Вы пережили что-то травмирующее, но я не имею к этому никакого отношения. А теперь, если позволите… Он сделал движение, чтобы обойти Феликса, но тот не двинулся с места, преграждая путь. — Нет, — сказал Феликс упрямо. — Нет, нет и нет. Я тебя узнал. Я запомнил каждую черту твоего лица. Я знаю, что это ты! Впервые на лице парня что-то дрогнуло — едва заметная тень раздражения, промелькнувшая в глубине темных глаз. Он поднес стакан с кофе к губам и сделал глоток, не сводя с Феликса немигающего взгляда. — Допустим, — медленно произнес он, и его губы тронула холодная, чуть насмешливая улыбка. — Допустим, я тот самый человек. Что Вы собираетесь делать с этой информацией? Феликс открыл рот. Закрыл. Снова открыл. У него не было готового ответа. Все его теории, все его записи, бессонные ночи — все это сводилось к одному простому, отчаянному желанию: чтобы этот парень был жив. А теперь, когда он стоял перед ним живой и невредимый, Феликс понял, что совершенно не готов к следующему шагу. — Я… — начал он, и его голос прозвучал жалко даже для него самого. — Я просто хочу понять. — Понять что? — Как ты выжил. Почему тебя не нашли. Почему ты… почему ты вообще прыгнул? Это был розыгрыш? Трюк? Или… — он запнулся, потому что следующее слово звучало, — или что-то другое? Что-то, что я не смогу понять? Парень молчал несколько секунд. Просто смотрел на Феликса, как смотрят на особенно надоедливую муху. Затем он вздохнул и достал из кармана брюк телефон. — Ваше любопытство делает вам честь, позвольте заметить, — произнес он, и в его голосе прорезалась та же интонация, что и на мосту. — Однако я не заинтересован в том, чтобы быть чьим-то объектом исследования. Поэтому позвольте дать вам два совета, совершенно бесплатно. Он поднял глаза от экрана телефона — Феликс только сейчас заметил, что он даже не включил его, а просто держал для вида — и посмотрел прямо в душу. — Первое: перестаньте изучать мифы в попытке найти там ответы на вопросы, которые Вас не касаются. Это вредно для психики. И второе… Он невесомо шагнул в сторону, и Феликс, потеряв бдительность, не успел его остановить. Ловко обогнув, парень склонился со спины и шепнул на ухо. — Забудьте меня. И он ушел. Просто развернулся и зашагал по аллее, не оборачиваясь, не ускоряя шаг, не выказывая ни малейшего беспокойства. Его белая рубашка мелькала среди деревьев, пока не скрылась за поворотом. Феликс стоял как громом пораженный. Его руки дрожали. В голове гудело. Ни одна из его теорий не подготовила его к тому, что этот парень будет просто… отрицать очевидное. Смотреть ему в глаза и врать с такой спокойствием, словно Феликс был сумасшедшим. — Забудьте меня, — прошептал Феликс, передразнивая его интонацию, голос сорвался в истеричный смешок. — Ага. Конечно. Обязательно. Прямо сейчас возьму и забуду. Он резко развернулся и направился обратно к скамейке, где сиротливо лежала его книга, раскрытая на странице с иллюстрацией девятихвостой лисы. — Черта с два, — пробормотал он себе под нос, поднимая книгу и отряхивая ее от пыли. — Черта с два я тебя забуду. Сердце все еще колотилось где-то в горле, он попытался собрать мысли в кучу. Живой. Он живой, здоровый, пьет кофе, носит дизайнерские рубашки и смотрит на Феликса как на грязь под ногтями. И самое главное — он здесь, в этом городе, в этом районе. Он существует. А это значит, что его можно найти.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Одержимость — слишком громкое слово. Феликс предпочитал называть это «целенаправленным исследованием». На деле же все выглядело куда менее благородно. Прошла почти неделя после встречи в парке, и за эту неделю Феликс скатился до банальной слежки. Не круглосуточной, у него все-таки были пары, подработка в кофейне и остатки гордости. Но каждый свободный час он проводил в районе того моста, в том парке, бродил по окрестным улицам с таким одержимым видом, что на него начали коситься местные торговцы. Он высматривал белую рубашку, темные волосы, эту особую, летящую походку. И на пятый день его упорство принесло плоды. Парень вышел из кофейни с неизменным стаканом холодного кофе в руке. На этот раз он был одет во все черное: свободные брюки, легкий пиджак поверх водолазки и тяжелые ботинки. Выглядел он как наследный принц какого-то мрачного королевства. Феликс, сидевший на скамейке через дорогу с раскрытой книгой для прикрытия, едва не выронил и книгу, и челюсть в придачу. Он осторожно двинулся следом, стараясь держаться на расстоянии. В голове крутилась куча противоречивых мыслей. Парень же, к счастью, шел неторопливо, явно никуда не спеша. Иногда останавливался, рассматривал витрины, и тогда Феликс нырял за угол или делал вид, что увлеченно читает объявление на столбе. Один раз парень повернул голову, и Феликс готов был поклясться, что на этих безупречных губах промелькнула легкая, едва заметная усмешка. Но нет, не может быть. Если бы он заметил слежку, он бы ускорил шаг. Или позвал полицию. Или просто испарился. Он не стал бы так спокойно продолжать прогулку. Если только… если только его это не забавляло. Феликс тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Он перешел дорогу, стараясь не терять объект из виду. Парень тем временем поднялся по широким ступеням и скрылся за стеклянными дверями Национального музея. Феликс остановился как вкопанный. Музей? Серьезно? Этот пугающий, невозможный, возможно-бессмертный то ли вампир, то ли кто похуже — пошел в музей? Смотреть на экспонаты, как обычный турист? Эта мысль была до того нелепой, что Феликс тихо фыркнул, а затем, уже не скрываясь, поспешил следом. Он купил билет, торопливо сунул рюкзак в камеру хранения и вошел в прохладный, пахнущий древностью сумрак музейных залов. Он нашел его в зале традиционной корейской живописи. Парень стоял перед большой картиной на шелке, заключенной в стеклянную витрину. Это был старинный горизонтальный свиток с изображением гор и облаков, выполненный тушью и бледной минеральной краской, уже тронутой временем. В зале было пусто — будний день, туристов мало, только где-то вдалеке слышался приглушенный гул экскурсионной группы. Феликс замер в паре метров позади, не решаясь подойти ближе. Его сердце снова заколотилось где-то в горле, но теперь к страху примешивалось другое, более сложное чувство. Затылок парня — линия шеи, переходящая в плечи, темные волосы, собранные в свободный пучок, из которого выбивались короткие пряди у висков, — выглядел до странности беззащитно. Феликс никогда раньше не думал, что затылок может быть красивым. Но у этого парня все было красивым. И трепетным. Было в том, как он стоял, совершенно неподвижно, чуть склонив голову набок, сцепив руки за спиной, что-то невероятно трогательное. Словно он и картина вели безмолвный диалог. Словно он действительно понимал то, что застыло в этих мазках туши столетия назад. — Можете подойти ближе, — произнес парень, не оборачиваясь. — Я Вас не укушу. По крайней мере, не в музее. Феликс аж подскочил на месте и издал сдавленный, почти неприличный звук — что-то среднее между писком и стоном. Он ожидал совсем другого исхода. Что парень разозлится, вызовет охрану, скажет что-то уничижительное. — Я… я не… — начал Феликс, и его голос прозвучал до отвращения виновато. — Откуда ты узнал, что я здесь? — От Вас, позвольте заметить, разит решимостью за версту, — парень наконец обернулся, и на его лице не было ни гнева, ни раздражения. Только все то же ленивое, слегка скучающее любопытство. — Вы преследуете меня от самой кофейни. И делаете это, честно говоря, из рук вон плохо. Если бы Вы были шпионом, Вас бы расстреляли еще на первом перекрестке. Феликс открыл рот, чтобы возразить, но понял, что возразить нечего. Он действительно преследовал, и его действительно заметили. Оставалось только принять это с остатками достоинства. — Извини, — пробормотал он, подходя ближе и останавливаясь рядом с парнем, но на безопасном расстоянии. — Я просто… Мне очень нужно было тебя найти. — Я заметил. Парень снова отвернулся к картине, и Феликс почувствовал странную смесь облегчения и укола. — Это «Горы истинного вида», — внезапно заговорил парень, и его голос изменился: стал мягче, интимнее, почти мечтательным. — Написан в конце восемнадцатого века, примерно за десять лет до смерти художника. Ким Хондо, знаете такого? Феликс кивнул, хотя парень этого не видел. Конечно, знал. Кто на его факультете не знал великого Танвон Ким Хондо, одного из главных живописцев эпохи Чосон? Но парень продолжил, не дожидаясь ответа. — Эта работа редкая. Он почти не писал таких горизонтальных свитков — предпочитал небольшие листы. И тушь здесь необычная: видите этот оттенок серого на дальних горах? — он указал на едва различимые, полупрозрачные пики, тонущие в тумане. — Он смешивал сосновую сажу с толченым жемчугом. Говорил, что жемчуг дает свечение, как облака на рассвете. На самом деле он просто любил все блестящее, как сорока. Парень легко, почти нежно усмехнулся, и от этой усмешки у Феликса внутри все сжалось. Он рассказывал о художнике, словно знал его лично. Словно сам стоял рядом с ним и смотрел, как тот смешивает краски. — Когда он заканчивал эту работу, у него уже болели пальцы, — продолжил парень, чуть понизив голос. — Он старался не показывать этого заказчику, но линия вон там, на сосне, все-таки дрогнула. — Откуда… — голос Феликса сорвался в шепот. — Откуда ты это знаешь? Парень повернул голову и посмотрел на него своим обычным, ничего не выражающим взглядом. — Я вижу, что Вы изнываете от любопытства, — произнес парень, игнорируя вопрос. — Это начинает утомлять. Поэтому, чтобы Вы отстали от меня раз и навсегда, я позволю Вам задать три вопроса. Только три. И после этого Вы исчезнете из моей жизни. Идет? Феликс судорожно кивнул. Три вопроса. Всего три. Его разум заметался, перебирая сотни возможных формулировок, сотни вещей, которые ему отчаянно хотелось узнать. Нужно было выбрать самые важные, самые главные. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух со свистом вырывается сквозь зубы. — Первый вопрос, — выпалил он, боясь передумать. — Как тебя зовут? Парень изогнул бровь. На его лице проступило нечто, похожее на удивление — но сдержанное, процеженное сквозь сито самообладания. — Вы преследуете меня неделю, — медленно произнес он. — Вы потратили на это, полагаю, не один десяток часов. И первый вопрос, который Вы решаете задать — мое имя? — Да, — твердо сказал Феликс, хотя его щеки начали предательски розоветь. — Да, это важно. Парень чуть склонил голову и посмотрел на Феликса так, словно видел его впервые. Затем его губы тронула легкая, почти теплая улыбка. — Хван Хёнджин, — сказал он. — Меня зовут Хван Хёнджин. Феликс беззвучно повторил это имя губами, пробуя его на вкус. Хёнджин. Оно подходило ему. Острое, изящное, благородное, как он сам. — Второй вопрос, — Феликс набрал в легкие побольше воздуха и выпалил, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Ты вампир? На мгновение в зале повисла абсолютная, звенящая тишина. А затем Хван Хёнджин сделал то, чего Феликс совершенно не ожидал. Он рассмеялся. Настоящий, глубокий, грудной смех, от которого у глаз Хёнджина собрались тонкие морщинки, живые, теплые, совершенно человеческие. Он откинул голову, прядь волос упала ему на лицо, и он смахнул ее длинными пальцами, все еще продолжая смеяться. — Вампир, — повторил он, отсмеявшись, и вытер уголок глаза. — Господи, Вы действительно перечитали все мифы, до которых смогли дотянуться, да? Ваши библиотечные карточки, наверное, горят от перегрузки. Феликс стоял ни жив ни мертв. Смех Хёнджина застал его врасплох, выбил из колеи. Он был прекрасен, когда смеялся. Прекрасен и пугающ. — И… что? — выдавил Феликс. — Ты не вампир? — Нет, — Хёнджин все еще улыбался. — Я не вампир. Технически. — Что значит «технически»? — на автомате спросил Феликс и тут же зажал себе рот рукой. — Стой, это не третий вопрос! Это не считается! Хёнджин снова хмыкнул. — Считается. Но я отвечу бесплатно, потому что это забавно. Видите ли, Феликс… Феликс вздрогнул. Он не называл ему своего имени, вроде бы. Но Хёнджин произнес его так легко, так обыденно, словно знал всегда. — …я не вампир. Но где-то в середине пятнадцатого века, в Европе — точнее уже не вспомню, кажется, в Трансильвании, хотя там вообще скучно и кормят отвратительно — я имел неосторожность, в порыве страсти, перекусить горло одному особенно навязчивому охотнику на ведьм. Он выжил, к сожалению, и распустил слухи. С тех пор все эти сказки про клыки, гробы, серебряные пули и боязнь чеснока… — Хёнджин небрежно махнул рукой, — это все я. Виноват, каюсь. Но нет, я не вампир. Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было сказано с такой будничностью, с такой скучающей интонацией, что на мгновение его мозг просто отказался обрабатывать информацию. — Тогда… — Феликс сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. — Тогда кто ты? Хёнджин посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Затем наклонился чуть ближе, сокращая дистанцию до минимума, и понизил голос до потустороннего шепота. — Инопланетянин. Феликс моргнул. Раз. Второй. — Что? — Я инопланетянин, — повторил Хёнджин с абсолютно серьезным лицом. — Прилетел на Землю много веков назад. Моя летающая тарелка сломалась, а запасные детали, увы, не предусмотрены гарантией. С тех пор я обречен скитаться среди людей и питаться их… любопытством. Феликс аж потух. Плечи опустились, лицо вытянулось, и он почувствовал, как внутри него что-то гаснет. — Серьезно? — переспросил он обиженно. — Инопланетянин? Это так… глупо. — Глупо? — Хёнджин изогнул бровь. — А вампиры, значит, не глупо? — Вампиры хотя бы романтично! — выпалил Феликс и тут же прикусил язык, потому что это прозвучало до унизительного по-детски. Хёнджин снова хихикнул — на этот раз коротко, скорее даже фыркнул. — Не переживайте, я шучу, — сказал он и отступил на шаг, возвращая между ними безопасную дистанцию. — Я самый обычный, скучный человек. Просто с небольшим проклятием. Проклятие. Феликс почувствовал, как его сердце снова забилось быстрее, но теперь от азарта. Проклятие. Вот оно. Вот то самое слово, которое объясняло все и не объясняло ничего. — Какое проклятие? — спросил он, забыв про счетчик вопросов. — Сколько тебе лет? У тебя есть суперсилы? — Это уже четвертый и пятый вопросы, — напомнил Хёнджин с мягкой, почти отеческой укоризной. — А у Вас остался только один. Феликс стиснул зубы. Черт. Черт, черт, черт. Он потратил драгоценные вопросы на имя и вампира. Нужно было думать стратегически. Чувствовать, куда ветер дует. Но у него никогда не получалось думать, когда он волновался. — Тогда вот мой третий вопрос, — сказал он, глядя прямо в глаза Хёнджину. — Сколько тебе лет? Правда. Серьезно. Я хочу знать. Хёнджин долго молчал. Так долго, что Феликс уже начал думать, что ответа не будет, что парень сейчас просто развернется и уйдет, как в прошлый раз. Затем Хёнджин тяжело вздохнул всем телом. — Знаете, Феликс, — произнес он, и в его голосе впервые не было ни насмешки, ни холода, ни даже той странной, ленивой благосклонности, с которой он позволял себя преследовать. Только усталость. — Вы представляете для меня утомительную проблему. Феликс моргнул. — Что? — Вы упрямы, — продолжил Хёнджин. — Вы любопытны сверх меры. У вас отвратительное чувство самосохранения — гоняться за тем, кто при вас прыгнул с моста, это, знаете ли, тревожный симптом. И у Вас, — он сделал крошечную паузу, и его глаза скользнули по лицу Феликса, — судя по этим щенячьим глазам, уже начала формироваться эмоциональная привязка. Могу я попросить Вас остановиться? Феликс задохнулся от возмущения. Эмоциональная привязка? Что за напыщенная, высокомерная… — Эмоциональная привязка? — повторил он вслух, и его голос сорвался почти на визг. — Да с чего ты взял?! Я просто хочу узнать правду! Это научный интерес! Я вообще-то антрополог, между прочим! — О да, антрополог, — Хёнджин криво усмехнулся. — Поэтому Вы и рисовали мой портрет снова и снова? Чисто в научных целях? Феликс подавился воздухом. — Ты… откуда ты вообще знаешь про это?! — Я наблюдателен, — отрезал Хёнджин, и в его голосе снова прорезалась сталь. — В отличие от некоторых. И позвольте полюбопытствовать: почему Вы так упорно мне «тыкаете»? Смена темы была настолько резкой, что Феликс на мгновение потерял нить разговора. Он моргнул, переваривая вопрос. — Что? — «Ты», — повторил Хёнджин, и его лицо приобрело то самое холодное, вежливо-непроницаемое выражение, которое Феликс уже начал ненавидеть. — Вы обращаетесь ко мне на «ты», хотя я Вам такого права не давал. Ваши родители настолько плохо Вас воспитали, что Вы не в состоянии соблюдать элементарные социальные границы с незнакомцами? Или это австралийская привычка, и в вашей культуре так принято? Каждое слово било точно в цель. Феликс почувствовал, как его лицо заливается краской от еле сдерживаемой злости. Австралийская привычка? Воспитание? Социальные границы? Да этот парень при нем прыгнул с моста! О каких социальных границах вообще может идти речь?! Но спорить было глупо. Скандалить в музее перед древней картиной — еще глупее. И главное — Феликс чувствовал, что за этим резким выпадом скрывается что-то еще. Какой-то странный, отчаянный защитный механизм, который он не мог пока расшифровать. — Извините, — процедил он, с усилием и явной неискренностью. Он натянуто улыбнулся, чувствуя, как сводит скулы. — Прошу прощения за мою грубость. — Принимается, — легко отозвался Хёнджин и, судя по его довольному лицу, ему было абсолютно плевать на искренность извинений. Ему важен был сам факт капитуляции. Феликс сделал глубокий вдох — раз, второй, третий — пытаясь взять эмоции под контроль. Он не мог позволить этому разговору закончиться так же, как в парке. Хёнджин снова ускользнет, а он останется ни с чем. Нет уж. — Хорошо, — сказал он, когда голос перестал дрожать. — Давайте заново. Мой третий вопрос. Сколько Вам лет? Хёнджин посмотрел на него долгим, испытующим взглядом. — Я не буду отвечать на этот вопрос, — сказал он тихо. — Вы исчерпали свой лимит. — Но Вы не ответили на третий… — Я позволил Вам задать три вопроса, — перебил его Хёнджин. — А не получить три ответа. Учитесь читать мелкий шрифт, антрополог. Он развернулся, явно собираясь уходить, и внутри Феликса что-то щелкнуло. Нет. Только не снова. Только не так. Он не мог позволить этому парню исчезнуть опять, оставив его в подвешенном состоянии, с кучей новых вопросов и ни единым ответом. Он шагнул вперед и, почти не думая, выбросил руку. — Подождите! Его пальцы сомкнулись вокруг чужого запястья. Кожа Хёнджина была холодной — неестественно холодной для живого человека. Но она была плотной, реальной, ощутимой. И под ней, где-то глубоко, Феликс почувствовал пульс. Хёнджин замер. Его взгляд медленно опустился на их руки, туда, где пальцы Феликса сжимали его запястье, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Феликсу захотелось немедленно сбежать из страны. — Один вопрос, — выдохнул Феликс, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. — Не как часть лимита. Просто… вопрос. Можно?.. Хёнджин поднял глаза. В них было какое то странное любопытство, он выглядел совсем иначе, словно в минуту поменял свою личность, взгляд стал живее, лицо моложе. Все эти маленькие детальки. — Ну попробуйте. Феликс сглотнул. — Можно я буду звать тебя «хён»? В музейном зале снова повисла тишина. Хёнджин смотрел на него безо всякого выражения, не двигаясь, даже не моргая. Затем он мягко, но решительно высвободил свое запястье из хватки Феликса. — Нет, — сказал он просто. И театрально закатив глаза, развернулся на каблуках своих тяжелых ботинок так резко, что полы черного пиджака взметнулись крыльями, быстро зашагал к выходу из зала. Феликс стоял, чувствуя, как его рука, все еще поднятая в воздухе, медленно опускается. «Нет». Он сказал «нет». Вообще-то это было обидно. Даже очень. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жил его безнадежный, упрямый оптимизм, разгорался костерок надежды. Ну, он же не сказал «прекратите за мной ходить, извращенец, иначе я вызову полицию». Он просто сказал «нет». Да это ж почти флирт. Феликс сунул руки в карманы, чувствуя, как его губы помимо воли растягиваются в широкой, глупой улыбке, и направился к выходу из музея.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Книжный магазин «Сосновый свет» притаился в тихом переулке недалеко от университета — крошечный, старый, забитый книгами от пола до потолка так плотно, что пыли здесь было всегда больше чем кислорода. Феликс любил это место. Здесь его никто не трогал, здесь можно было часами рыться в пыльных стопках, находя настоящие сокровища за смешные деньги, и бармен… то есть бариста… то есть продавец — пожилой господин Ким — никогда не прогонял его, даже если Феликс застревал в кресле на полдня, читая книгу, которую не собирался покупать. Сегодня он зашел сюда с четкой, академической целью. Работа по даосской мифологии не собиралась писать себя сама, а нужная монография, «Алхимия бессмертия в раннем даосизме» за авторством какого-то французского профессора с труднопроизносимой фамилией, водилась только здесь, господин Ким держал ее специально для него. Феликс толкнул тяжелую деревянную дверь, звякнул колокольчик, и он шагнул в теплый, ламповый полумрак. И замер как вкопанный прямо на пороге, потому что в одном из кресел, в самом дальнем углу, под торшером с оранжевым абажуром, сидел Хван Хёнджин. Это было так неожиданно, так возмутительно случайно, что Феликс на секунду засомневался в реальности происходящего. Хёнджин сидел, закинув ногу на ногу, и читал маленький томик в потертой обложке. Свет от торшера падал на его лицо мягким золотом, высвечивая острые скулы, рассыпанные по лбу пряди волос, длинные ресницы, бросавшие тени на щеки. На нем был мягкий свитер кремового цвета с широким воротом, который сползал с одного плеча, открывая острую ключицу, и простые черные джинсы. Такой домашний, уютный и теплый. Феликс сглотнул и инстинктивно дернулся назад, за стеллаж, пытаясь спрятаться. Но было поздно, острый взгляд уже поднялся от книги и впился в него. Глаза Хёнджина изучающе блуждали по его лицу, потом медленно, почти лениво, скользнули вниз по шее, плечам, оценивая его одежду, позу, то, как он замер с одной ногой еще не переступившей порог. Феликс почувствовал себя бабочкой, пришпиленной к стенду. От этого взгляда все внутри сворачивалось в горячий, тугой узел. А затем Хёнджин моргнул, и его губы тронула легкая, едва заметная улыбка — не теплая, а, скорее, удивленно-насмешливая. Сколько же видов этой улыбки у него было, Феликс каждый раз удивлялся, как одними только губами он мог показывать такие столь разные эмоции. Причем едва шевеля ими. Этими прекрасно-пухлыми губами. Он снова опустил взгляд к книге, словно ничего не произошло. Словно Феликс был не более чем забавной рябью на гладкой поверхности его дня. И вот это — это молчание, это кричащее игнорирование — задело Феликса куда сильнее, чем любые колкости. — Привет, хён! — с нажимом промямлил он, чувствуя, как голос подводит, срываясь в какой-то щенячий регистр. Хёнджин не поднял взгляда. Вообще никак не отреагировал. Перевернул страницу, пробежался глазами по строчкам, его лицо оставалось совершенно непроницаемым. Внутри Феликса боролись противоречивые порывы: развернуться и уйти, сохранив остатки достоинства, или остаться и сделать вид, что он вообще не придал значения этой встрече. Достоинство проиграло с разгромным счетом. Потому что зайти в книжный, увидеть его и трусливо сбежать, было бы признанием собственной слабости. А Феликс, черт возьми, был не из тех, кто сбегает. Обычно. Он подошел ближе. Достаточно близко, чтобы создавать дискомфорт. Облокотился на соседний стеллаж и начал болтать. — Какой хороший магазин, правда? Я тут часто бываю. Господин Ким знает меня в лицо, даже скидку иногда делает. А ты… Ты что читаешь? Стихи? — он вытянул шею, пытаясь разглядеть обложку, — О, Юн Донджу! Знаю его. «Ночь подсчета звезд». Красивое. У меня была курсовая по корейской поэзии двадцатого века в прошлом семестре. Кстати, о курсовых, я сейчас пишу работу по даосизму, поэтому и зашел сюда. Алхимия бессмертия. — он нервно хохотнул, осознавая иронию. — Даосы верили, что можно обрести вечную жизнь через внутреннюю алхимию и специальные практики. Очищение тела, дыхательные упражнения, всякое такое. А еще они искали эликсир бессмертия. Киноварь, золото, травы… Забавно, да? Хёнджин перевернул страницу. Феликс почувствовал, как его щеки начинают теплеть от унижения, но остановиться уже не мог. Слова лились из него бессвязным потоком. Он говорил о погоде, о магазине, о своей курсовой, обо всем что приходило в голову. Хёнджин не реагировал. Вообще. Ни единым движением. Ни кивком, ни вздохом, ни раздраженным поджатием губ. Он просто читал, и каждая перевернутая им страница ощущалась ударом поддых. Феликс уже почти выдохся, чувствуя себя полным идиотом, когда Хёнджин наконец пошевелился. Он медленно закрыл книгу, отложил ее на столик рядом с недопитым стаканом кофе, и поднялся из кресла. И подошел. Вплотную. Это было стремительно, текуче, неумолимо. Одно мгновение — и Хёнджин возвышается над Феликсом, сократив расстояние до абсолютного, невозможного минимума. Феликс ощутил жар чужого тела, запах сандала и кофе, увидел мельчайшие прожилки в темной радужке его глаз. И покраснел. Мгновенно, от корней волос до ворота футболки, боясь сделать вдох. Хёнджин медленно, почти ласково, склонился к его уху. И когда он заговорил, низким, хриплым шепотом, Феликс физически ощутил электрический разряд, прошедший сквозь все тело. — Правда в том, что я не хочу иметь с тобой ничего общего. «Тобой». Не «Вами». Впервые за все время их знакомства Хёнджин перешел на «ты», и от этого перехода у Феликса внутри все оборвалось. — То, что ты видел на мосту, было спектаклем. Фокусом. Мне стало скучно, а ты подвернулся под руку. Ты был лишь зрителем. — каждое слово он произносил с ужасающей нежностью. — Представление окончено. Занавес. Аплодисментов не надо. Он распрямился и взглянул Феликсу прямо в глаза. Его лицо было холодным и прекрасным. А в медовых глазах напротив читался приговор. — А теперь, — произнес он одними губами, — проваливай. Феликс смотрел на него во все глаза, чувствуя, как предательски щиплет в носу. Казалось, еще немного и из глаз хлынут слезы. Он сглотнул, пытаясь прогнать ком, застрявший в горле. — Я не верю. Хёнджин чуть прищурился, но ничего не сказал. — Ты можешь говорить что угодно, — продолжил Феликс, и каждое слово давалось ему с усилием, но он вкладывал в них все свое упрямство. — Можешь притворяться жестоким и холодным. Можешь пытаться меня прогнать. Но я видел твои глаза на мосту. Там не было скуки. Там была… пустота. И она была черт возьми настоящей… Он сделал паузу, переводя дыхание, и добавил — почти беззвучно, но отчетливо, глядя прямо в расширившиеся зрачки напротив: — …хён. В книжном магазине повисла оглушительная тишина. Где-то вдалеке тикали часы господина Кима. Где-то на соседней улице просигналила машина. А здесь, в круге оранжевого света от торшера, они стояли так близко, что их тени сливались в одну. Хёнджин молчал. Что-то промелькнуло в его глазах — быстрое, почти неуловимое, как рябь на воде от брошенного камня. Но уже в следующую секунду оно исчезло, схороненное под привычной маской ледяного высокомерия. Он отступил на шаг. — Вот как, — играючи произнес он. — Что ж, тогда давай поговорим начистоту, раз ты такой настойчивый. Послушай меня внимательно, Ли Феликс. В глазах помутнело. — Я не человек. Я не то существо, которому нужна компания, утешение или, упаси боже, чувства. Я не разбиваюсь, когда падаю с мостов. Я не умираю, вообще. Я видел, как рождаются и умирают империи. Я видел, как люди, которые клялись любить меня вечно, превращались в пыль. Все, что ты можешь получить, приближаясь ко мне, — это боль. Я не могу умереть, но я могу сделать так, чтобы страдал ты. Феликс слушал, боясь дышать, боясь моргнуть, боясь пропустить хотя бы слово. Где-то на задворках сознания его мозг антрополога лихорадочно фиксировал детали. Но все это меркло перед одним, главным, произнесенным так буднично признанием. — Ты… не можешь умереть? — прошептал он, зацепившись за главную деталь. — Ты бессмертный? Хёнджин закатил глаза. Жест был таким знакомым, таким почти родным уже, что Феликс чуть не улыбнулся, несмотря на весь ужас ситуации. — Технически, — сухо произнес Хёнджин. — Но ты разгадал мою загадку. Да, я не могу умереть. Тебе от этого легче? Хочешь проверить? Что-то изменилось в его голосе. Раздражение, которое раньше скрывалось под слоями вежливости и льда, теперь поднималось на поверхность, застревая где-то в горле острыми краями. Он говорил громче, быстрее, и в его глазах разгорался опасный, лихорадочный блеск. — Хочешь, я сейчас возьму вон тот нож для бумаги и проткну себе сердце? Оно конечно зарастет за минуту. Но зрелище, поверь моему опыту, будет мерзким. И он сделал это. Реально почти сделал. Мгновенным движением схватил с ближайшего стола узкий серебряный нож для бумаги и без малейшего колебания приставил его к своей груди. Острие уперлось прямо в тонкий свитер, туда, где под тканью, под ребрами, билось сердце. Феликсу показалось, что время остановилось. Он увидел, как пальцы Хёнджина сжимаются на рукояти ножа. Увидел, как побелели костяшки. Увидел решимость в темных глазах человека, которому действительно ничего не стоит вспороть себе грудную клетку просто ради того, чтобы доказать свою правоту. — Не надо! — сорвался с места Феликс. Он дернулся вперед и вцепился в запястье Хёнджина обеими руками. Его пальцы сомкнулись вокруг холодной кожи мертвой хваткой. Нож замер в миллиметре от груди. — Я верю, — выдохнул Феликс, глядя снизу вверх в расширенные глаза Хёнджина. Голос дрожал, но руки держали крепко. — Я верю тебе, хён. Пожалуйста. Не надо. Опусти нож. Хёнджин медленно, очень медленно опустил нож. Феликс не отпускал его запястье, боясь, что он передумает, но Хёнджин не делал новых попыток. Он просто стоял и с досадой смотрел на Феликса. — Знаешь что, Ли Феликс, — произнес он наконец. — Ты представляешь для меня утомительную проблему. Я уже говорил это, но, кажется, придется повторить. — Говорил, — подтвердил Феликс, все еще не отпуская его руку. — Но я все еще здесь. Хёнджин выдохнул через нос, длинный, страдальческий выдох. Затем высвободил свое запястье из хватки, аккуратно положил нож обратно на стол и отступил на шаг. — Хорошо, — сказал он, глядя куда-то поверх плеча Феликса, в окно. — Раз ты такой упрямый, давай заключим сделку. — Сделку? — насторожился Феликс. Его сердце все еще колотилось где-то в висках после пережитого ужаса. — Я признаю, что ты видел то, что видел. Я признаю, что я бессмертен. Я даже, упаси боже, признаю, что мое имя Хван Хёнджин и что ты, кажется, не собираешься оставлять меня в покое, — он говорил с явной неохотой. — Но у всего есть границы. Ты можешь задавать мне вопросы. Можешь… преследовать меня в публичных местах, раз уж тебе это так нравится. Но ты не лезешь в мою личную жизнь, не пытаешься меня «спасти» или «вылечить», и не говоришь мне, что я должен «научиться любить» или какую-нибудь подобную банальность. Идет? Феликс моргнул. — Ты… разрешаешь мне задавать вопросы? — Я смиряюсь с неизбежным, — поправил его Хёнджин. — Есть разница. Феликс почувствовал, как его лицо помимо воли расплывается в широкой, глупой, сияющей улыбке. Он знал, что выглядит сейчас как щенок, которому дали лакомство. Но ему было все равно. — Я согласен! — выпалил он прежде, чем Хёнджин успел передумать. — Никаких попыток «вылечить». Никаких банальностей. Только вопросы. И… может быть, иногда кофе? — Не наглей, — отрезал Хёнджин. Он развернулся, взял со столика свой томик стихов и направился к выходу. У двери он на секунду задержался и бросил через плечо: — И кстати о твоей курсовой. Даосская алхимия бессмертия — чушь. Киноварь токсична, золото не усваивается, а дыхательные упражнения просто вызывают гипервентиляцию. Можешь процитировать меня в своей работе. Ссылайся на «анонимный, но достоверный источник». Дверь звякнула и закрылась за ним, оставляя Феликса одного в ламповом полумраке книжного магазина. Он все еще улыбался, широко и беззащитно, во весь рот. — Хорошо, хён, — прошептал он в пустоту. — Как скажешь. Он подошел к стойке, где господин Ким, все это время делавший вид, что увлеченно сортирует квитанции, пододвинул к нему заказанную книгу. — Твой друг — интересный человек, — заметил господин Ким, не поднимая глаз. — Очень… старомодный. — Вы даже не представляете насколько, — пробормотал Феликс, прижимая книгу к груди. — Спасибо, что не вызвали полицию. — В моем магазине случались вещи и постраннее, — философски заметил господин Ким. — Студенты, знаешь ли. Вечно с ними что-то. Феликс заплатил за книгу, сунул ее в рюкзак и вышел на улицу. Солнце клонилось к закату, и город купался в золотом, медовом свете. Он знал, что Хёнджин уже далеко, но не мог отделаться от ощущения, что тот все еще где-то рядом. Где-то за поворотом. Где-то в тенях. Бессмертный. Настоящий бессмертный. С проклятием. С историей, уходящей вглубь веков. И он — единственный человек, которому позволено задавать вопросы. Что ж. Вопросов у Феликса было много. Очень много.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Прошло четыре дня, в течение которых Феликс успел сдать черновик курсовой, получить выговор от профессора Ли за «излишне мистические интерпретации исторических фактов», отработать две смены в кофейне и примерно двадцать семь раз порываться написать Хёнджину. Последнее было особенно глупо, потому что номера телефона у него не было. Как и адреса. Как и вообще каких-либо контактов, кроме смутного понимания, что Хёнджин где-то существует. Бессмертный, раздражающий, невыносимый, до боли желанный. И что их следующая встреча зависит исключительно от воли случая. Или от того, насколько хорошо Феликс умеет ждать в парке. Сегодня он подготовился. В его рюкзаке, аккуратно упакованная в картонную коробку с бантиком, лежала дюжина кексов — шесть ванильных с лимонной глазурью и шесть шоколадных с малиновой начинкой. Он испек их сам, в пять утра, потому что после смены в кофейне не мог заснуть, а готовка всегда его успокаивала. Кексы вышли красивые. Ровные золотистые шапочки, глазурь застыла глянцевой корочкой. Феликс честно старался. Он думал, что, может быть, если прийти не с пустыми руками, если предложить что-то простое и человеческое, Хёнджин не будет смотреть на него с таким ледяным высокомерием. Может быть, он улыбнется по-настоящему. Может быть, он возьмет кекс, откусит кусочек, и что-то в его вечной, бессмертной душе чуть-чуть оттает. Феликс был дураком. Он понимал это уже сейчас, шагая по аллее парка с коробкой в руках, но остановиться не мог. Надежда — его личное проклятие, не менее сильное, чем бессмертие Хёнджина. Парк встретил его золотым октябрьским солнцем и шорохом опавших листьев под ногами. На скамейке у пруда, в том самом месте, где Феликс впервые увидел его живым после моста, сидел Хван Хёнджин. Он был один. Одетый в длинное черное пальто, которое делало его похожим на персонажа викторианского романа, он сидел, закинув ногу на ногу, и кормил уток. Просто бросал кусочки хлеба в воду, наблюдая, как птицы суетятся и дерутся за крошки, и на его лице было выражение абсолютного, почти детского покоя. У Феликса перехватило дыхание. Он на секунду замер, просто глядя на эту картину, и в груди разлилось что-то теплое и щемящее. Бессмертное существо, кормит уток в городском парке. В этом было столько несочетаемого, столько трогательного, что он чуть не выронил коробку. — Хён! — крикнул он, подходя ближе, и его голос прозвучал радостно. Слишком радостно для человека, которого каждый раз грубо посылают куда подальше. Хёнджин повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Феликса, потом опустился на коробку в его руках, и бровь чуть изогнулась в немом вопросе. — Доброе утро, — поздоровался Феликс, немного запыхавшись, хотя прошел всего ничего. — Я… я тут подумал, что мы в прошлый раз как-то не очень закончили. И решил… вот. Он протянул коробку. Его щеки горели, и он ненавидел себя за это — ну почему он всегда краснеет как помидор в присутствии этого мужчины? Это же просто кексы. Просто жест доброй воли. Ничего особенного. — Я испек их сам, — добавил он, когда Хёнджин не двинулся с места. — Тут ванильные с лимоном и шоколадные с малиной. Я не знаю, что ты больше любишь, поэтому сделал два вида. Они свежие, я сегодня утром пек. Хёнджин медленно, очень медленно перевел взгляд с коробки на лицо Феликса. — Спасибо, — нейтрально сказал он. Его рука потянулась к коробке. Длинные пальцы сомкнулись на картоне. Феликс уже начал улыбаться, уже позволил себе крошечную, робкую надежду… А затем Хёнджин взял коробку и, не глядя, ленивым движением швырнул ее через плечо. Коробка описала в воздухе короткую дугу и приземлилась на траву позади скамейки. Крышка отлетела в сторону. Кексы высыпались на землю, покатились по пожухлой траве, пачкаясь в грязи и листьях. Глазурь размазалась. Шоколадная крошка рассыпалась. Утки, забыв про хлеб, заинтересованно покосились на неожиданное угощение. Феликс замер. Его рука все еще была вытянута вперед, туда, где секунду назад была коробка. Улыбка застыла на лице, превращаясь в жуткую, оскаленную маску. В горле запершило. Горячая, горькая обида подкатила к самому горлу, и глаза предательски защипало. Он правда старался. Долго выбирал рецепт, колдовал над глазурью, старательно упаковывал их, что самому было жалко есть. А этот… этот… даже не посмотрел. Просто взял и вышвырнул, как мусор. Как будто это ничего не значило. Как будто он ничего не значил. Да что с ним не так? С этим Хван Хёнджином? Что нужно сделать, чтобы он хотя бы просто посмотрел по-человечески? Что нужно сделать, чтобы бессмертное чудовище хотя бы на секунду увидело в нем живого человека? Он сидел молча, глядя на рассыпанные по траве кексы, и чувствовал, как внутри закипают слезы. Он не позволит им пролиться. Ни за что. Он сожмет зубы, задержит дыхание, он будет считать до десяти, до ста, до тысячи — но не заплачет перед ним. В носу предательски щипало, и Феликс знал, что его глаза уже наверняка покраснели. Он шмыгнул носом — тихо, почти беззвучно, надеясь, что Хёнджин не услышит. Затем сделал глубокий вдох, медленный выдох, и почувствовал, как ком в горле чуть-чуть, самую малость, уменьшается. Он не будет плакать. Он уже не ребенок. Ему двадцать два года, он взрослый человек, и он не будет реветь из-за того, что какой-то бессмертный придурок выкинул его кексы. Еще один вдох. Еще один выдох. Наконец он почувствовал, что может говорить, и медленно, все еще не оборачиваясь, произнес в пространство перед собой: — Это было грубо. В ответ тишина. — Я старался, — добавил он тише, и его голос чуть дрогнул, но он справился. — Ты мог бы просто сказать «нет, спасибо». Тишина все еще звенела. Феликс нахмурился и повернулся лицом к Хёнджину. Тот смотрел на него. Прямо на него. И судя по всему, смотрел уже давно — его темные глаза были настойчиво прикованы к лицу Феликса. Он изучал его каждую черточку, каждую ресничку, каждую предательскую красноту вокруг глаз. И на его губах играла странная улыбка. — Чего смотришь? — спросил Феликс, надувая губы в инстинктивной, детской обиде. Хёнджин чуть склонил голову набок, и его улыбка стала чуть шире, отчего у Феликса предательски екнуло сердце. — Ты милый, — сказал Хёнджин. Феликс моргнул. Его мозг, все еще занятый переработкой обиды, не сразу осознал смысл этих двух простых слов. А когда осознал, щеки моментально вспыхнули новым пожаром. — Что? — переспросил он, уверенный, что ослышался. — Ты милый, — повторил Хёнджин с той же легкой. — Сидишь тут, надулся как мыльный пузырь, глаза красные, волосы растрепались, а в них… — он потянулся и, прежде чем Феликс успел отшатнуться, вытащил из его волос маленький сухой листок, застрявший там после прогулки по аллее, — …лист. Он покрутил листок в пальцах и отбросил в сторону. Феликс следил за его движениями завороженно, не в силах отвести взгляд. — Ты только что выкинул мои кексы, — напомнил он хрипло, цепляясь за остатки обиды, как за спасательный круг. — Ага, — легко согласился Хёнджин. — Удивлен, что ты не заплакал. — Я… я вообще-то собирался, — признался Феликс и сам не понял, зачем сказал это. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. — Я знаю, — кивнул Хёнджин. — Ты совсем не умеешь держать лицо. Именно поэтому ты милый. Феликс уставился на него, пытаясь понять, издеваются над ним или нет. Хёнджин открыто смотрел в ответ, без обычного ледяного фильтра. И впервые за все время их знакомства Феликс увидел там что-то теплое и грустное одновременно. — Зачем ты выкинул кексы? — спросил он тихо. Хёнджин вздохнул и отвернулся к пруду. Его профиль на фоне золотых деревьев был как с картинки. — Не ем еду из незнакомых рук, — ответил он. — Уже лет триста как. У меня от яда чудовищная изжога. Он замолчал, глядя, как утки вылавливают из воды последние крошки хлеба. Феликс молчал тоже, переваривая услышанное. — И еще, — добавил Хёнджин, не оборачиваясь, — потому что я хотел посмотреть, что ты сделаешь. Заплачешь? Уйдешь? Накричишь на меня? Проклянешь? Большинство людей сделали бы что-то из этого. — Ну и что? Доволен тем, что увидел? — с вызовом спросил Феликс. Хёнджин повернулся к нему, и в его глазах снова была та самая трудночитаемая, мягкая грусть. — Ну ты меня заинтриговал. Мы разговаривали от силы пару раз, а ты уже так одержим мной. Это забавно. Между ними повисла пауза, неловкая до смерти, со стороны Феликса и спокойная словно так и надо, со стороны Хёнджина. Солнце поднялось выше, золотя воду в пруду, и парк потихоньку наполнялся звуками. Обычный, смертный мир продолжал вращаться вокруг них. — Сколько тебе лет? — спросил вдруг Феликс, нарушая тишину. — Мне нужна точная цифра. — Семьсот сорок шесть, — произнес он. — В этом году исполнилось. Если, конечно, я не сбился со счета где-то в семнадцатом веке. Там был один особенный период в гареме Османской империи, и я мог пропустить пару десятилетий. Феликс открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Семьсот сорок шесть лет. Это не укладывалось в голове. Он, конечно, уже знал, что Хёнджин бессмертен, но услышать точную цифру, услышать, как он говорит об этом так буднично… — Так мне называть тебя аджосси? — Поскольку ты набиваешься ко мне в друзья, то лучше оставь «хён», хотя по имени мне привычнее. — Ты родился в… — он попытался быстро посчитать в уме, — …в тысяча двести семьдесят восьмом году? — Примерно, — пожал плечами Хёнджин. — Тогда еще правила династия Коре. Монголы периодически вторгались. Мой отец был чиновником при дворе, мать — наложницей из китайского посольства. Меня прокляли, когда мне было двадцать пять. Вроде бы. Я уже не помню точно. — Кто проклял? За что? — Это уже не один вопрос, — напомнил Хёнджин, но в его голосе не было прежней резкости. — Ты пользуешься моим хорошим настроением, Ли Феликс. — Я просто хочу узнать о тебе побольше, — честно ответил Феликс. — Ты самый удивительный человек, которого я когда-либо встречал. И я говорю это не потому, что ты бессмертный. Ну, не только поэтому. Ты просто… удивительный. И пугающий. И безумно раздражающий. — Спасибо, — сухо отозвался Хёнджин. — Кажется. — И еще ты красивый, — добавил Феликс неожиданно для самого себя, и его щеки снова залились краской, но он не отвел взгляда. — Очень красивый. Ты, наверное, слышал это миллион раз, но я все равно скажу. Когда ты улыбаешься, у меня внутри все переворачивается. Хёнджин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты странный, — произнес Хёнджин наконец. — Для такого робкого девственника, ты слишком открыто и смело говоришь о своих желаниях. — Потому что это правда, — протараторил Феликс. Потом, осознав то, что сказал Хёнджин, добавил. — И я не девственник. Они еще немного посидели молча. Хёнджин рассказывал что-то о пруде — что он был здесь еще двести лет назад, что тогда тут водились карпы, а на месте парка было рисовое поле, — а Феликс слушал, впитывал каждое слово, и где-то на середине рассказа про карпов его осенило. Он влюбился. Влюбился по-настоящему. Не просто вспыхнул любопытством, не просто увлекся очередным «интересным человеком», как это бывало с ним десятки раз раньше. А влюбился так, как не влюблялся еще никогда. Глубоко, безнадежно, до дрожи в пальцах, до сладкой ноющей боли где-то под ребрами. Как глупо. Как невероятно, абсолютно, катастрофически глупо. Он, Ли Феликс — человек, который влюблялся в новых знакомых с частотой, заставлявшей его друзей закатывать глаза, — умудрился влюбиться в самого недоступного, самого невозможного, самого опасного парня из всех возможных. В бессмертное существо, которое старше его на семьсот с лишним лет, которое выкидывает, с любовью испеченные кексы и прыгает с мостов, которое называет его «утомительной проблемой» и смотрит на него, как на забавную зверушку. В существо, которое не хочет иметь с ним ничего общего. Именно в этот момент Хёнджин, закончив рассказ про карпов, повернулся к нему и снова поймал его взгляд. И Феликс понял, что Хёнджин все видит. Все, что написано у него на лице. Всю эту глупую, беспомощную, сияющую влюбленность, от которой он не мог спрятаться, даже если бы захотел. Хёнджин ничего не сказал. Только вздохнул почти неслышно. — Тебе стоит идти, — произнес он после долгой паузы. — У тебя там курсовая вроде. — Я дописал, — соврал Феликс. — Почти. — Иди, — повторил Хёнджин уже тверже. — Тебе правда стоит идти. Пока ты не сделал что-то, о чем потом пожалеешь. — Я никогда не жалею, — ответил Феликс, поднимаясь со скамейки. Его ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но он широко улыбался. — Это мое главное достоинство. Но все же решил не испытывать удачу и уйти. На сегодня был явно перевыполнен план эмоций на день. За его спиной, на скамейке у пруда, бессмертный человек по имени Хван Хёнджин смотрел ему вслед и улыбался уголками губ. У него было очень, очень плохое предчувствие. Но почему-то впервые за семьсот сорок шесть лет это плохое предчувствие не вызывало желания немедленно исчезнуть.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Феликс сам не понимал, как дошел до жизни такой. Вот только что он был приличным студентом, с неплохими оценками, подработкой в кофейне и репутацией милого, пусть и слегка чокнутого парня. А теперь он — взломщик. Уголовник. Человек, который проник в чужую квартиру без приглашения, нарушив не только закон, но и тот самый договор, который сам же и заключил с Хёнджином всего несколько дней назад. «Не лезть в личную жизнь» — звучало ведь просто, да? Как дважды два. Но нет, его любопытство снова победило, переехав остатки совести тяжелым катком. Он нашел адрес случайно. Почти случайно. Три дня наблюдений — ладно, слежки, — и вот он уже стоит перед элитным жилым комплексом в центре Сеула, задрав голову к верхним этажам, где, по его расчетам, располагался пентхаус Хван Хёнджина. Консьерж внизу оказался на удивление невнимательным или Феликсу просто повезло проскользнуть мимо него, пока тот увлеченно смотрел бейсбольный матч на маленьком телевизоре за стойкой. Дальше — лифт с зеркальными стенами, в которых Феликс видел свое бледное, решительное лицо. Длинный коридор с мягким ковровым покрытием. И вот она — дверь пентхауса с электронным замком. Код он подобрал с четвертой попытки. Год рождения Хёнджина — 1278. Какой идиот использует год своего рождения в качестве пароля? Бессмертный идиот, которому плевать на все. Замок пиликнул, дверь открылась, и Феликс, затаив дыхание, шагнул внутрь. Квартира была… невероятной. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывали вид на город, залитый предзакатным солнцем. Пол из темного дерева, стены цвета слоновой кости, минимум мебели — но каждая вещь выглядела как музейный экспонат. Шелковый ковер ручной работы, старинный комод с инкрустацией, низкий столик из цельного куска черного дерева. Пахло сандалом, старыми книгами и чем-то еще — тем самым запахом, который Феликс уже ассоциировал с Хёнджином. Но больше всего его поразили фотографии. Они были повсюду. Десятки, если не сотни снимков в рамах разного размера, черно-белые и цветные, старые монохромы и современные цифровые отпечатки. И на всех — люди. Разные лица, разные эпохи, разные страны. Мужчины и женщины, молодые и старые, одетые в костюмы разных веков. Они улыбались в объектив, позировали на фоне пейзажей, сидели в кафе, смеялись, обнимались. И на каждом втором снимке, где-то с краю, в углу, или в отражении зеркала, или просто в компании других людей, мелькало лицо Хёнджина. Одинаково молодое, одинаково прекрасное, одинаково неизменное. Феликс бродил по комнате как зачарованный, хватая то одну рамку, то другую. Его сердце колотилось где-то в горле. Вот Хёнджин в Париже, на фоне Эйфелевой башни. Вот он в Сеуле, в традиционном ханбоке, окруженный людьми в таких же нарядах. Вот он на пляже, с закатанными штанами, смеется — смеется! — и его глаза сияют так, как Феликс никогда не видел. Кто эти люди? Где они сейчас? Почему их так много, и почему на всех снимках Хёнджин выглядит таким… счастливым? Время летело незаметно. Феликс так погрузился в разглядывание чужой жизни, растянувшейся на столетия, что совершенно забыл об осторожности. Он не услышал, как открылась входная дверь. Не услышал шагов. Не услышал ничего, пока не стало слишком поздно. — Хёни, ты уверен, что нам стоит… ой, а у тебя тут уютненько, — произнес женский голос. — Давно хотел заглянуть, — вторил ей мужской голос, более высокий, с дразнящими нотками. — Я редко кого-то приглашаю, так что наслаждайтесь, пока я добрый, — голос Хёнджина, бархатный и полный того самого ленивого превосходства, которое Феликс сразу узнал. Черт. Черт, черт, черт. Феликс заметался по спальне, в которую он, как дурак, забрел во время своей экскурсии. Окно? Высоко, он же не Хёнджин — не выживет. Шкаф? Слишком очевидно. Ванная? Не успеет пробежать через коридор. Он нырнул за кровать и прижался спиной к прохладной стене. Сердце грохотало так, что, казалось, его было слышно во всей квартире. Дыхание сбилось, ладони вспотели. Твою мать, о чем он думал? Нет, он вообще не думал. Он просто хотел узнать Хёнджина лучше, а теперь его, чего доброго, арестуют за незаконное проникновение, и профессор Ли точно не примет это как уважительную причину для пропуска. Дверь в спальню открылась. Феликс зажмурился, молясь всем богам, даосским бессмертным и кому угодно еще, чтобы его не заметили. Но кровать была низкой, и он мог только надеяться, что никто не заглянет за нее. А потом начались звуки. Три голоса сплелись воедино, прерываясь влажными, горячими звуками поцелуев. Тихое, дразнящее хихиканье девушки, низкий стон мужчины, и этот утробный, глубокий смех Хёнджина, от которого у Феликса внутри все сжалось и одновременно перевернулось. Шорох одежды, падающей на пол. Скрип кроватных пружин. Снова поцелуи, долгие, мокрые, с языком, судя по звукам. Феликс застыл, боясь дышать. Его лицо горело. Его тело предавало его самым постыдным образом. — Боже, какой ты горячий… — выдохнула девушка, и ее голос сорвался в стон. — Не отвлекайся, — мурлыкнул Хёнджин в ответ, и кровать снова скрипнула. Феликс зажмурился сильнее, пытаясь думать о чем угодно. О курсовой. О даосской алхимии. О том, что это уголовно наказуемо. О том, что он вообще-то девственник, и его личный опыт в таких делах ограничивается просмотром пары сцен в дорамах. Но каждый новый звук, каждый вздох, каждый стон, каждое влажное причмокивание, отдавался у него где-то внизу живота горячей, пульсирующей волной. Он начал возбуждаться, проклиная себя последними словами. Ну конечно же он соврал. Тогда, в парке, когда думал, что готов к чему угодно. Он не был готов. Он вообще не представлял, что такое готовность, пока не оказался за кроватью бессмертного мужчины, который в этот самый момент занимался сексом с двумя людьми одновременно. Твою мать. Почему звуки такие возбуждающие? — Хёни… — пропела вдруг девушка прямо над его ухом. Феликс замер. Ледяной холод прошиб его от макушки до пят. Он медленно, очень медленно повернул голову. Лицо девушки свисало с края кровати вниз головой. Длинные волосы струились по покрывалу, губы приоткрыты, а в глазах плясали искорки пьяного любопытства. Она покачивалась в такт движениям, которые происходили на кровати, и ее щеки раскраснелись от возбуждения. Увидев перепуганное лицо Феликса, она расплылась в широкой, почти безумной улыбке. — Хёни, — повторила она громче, обращаясь к кому-то на кровати, — ты почему прятал такого очаровательного малыша от нас? На секунду все звуки стихли. Феликс в панике отполз от кровати, подальше от свисающего лица, и только тогда увидел то, что происходило на ней. Боже. Это было… Это было намного горячее, чем в его мыслях. Намного, намного горячее. Смуглый, мускулистый парень, с растрепанными волосами, лежал на спине, выгибаясь на простынях. Хёнджин стоял на коленях позади девушки, входя в нее сзади резкими, глубокими толчками, и одновременно склонившись, покрывал языком и губами член парня, упирая его за щеку. Его тело было голым, каждая линия, каждая мышца, изгиб костей вырисовывались в мягком свете закатных лучей, льющихся сквозь панорамное окно. Капля пота скатилась с его скулы, прочертила дорожку вниз по шее, по груди, обогнула сосок, прокатилась по жилистому торсу и ниже, ниже… Феликс резко поднял глаза, заливаясь таким яростным пунцом, какого с ним не случалось никогда в жизни. И встретился взглядом с Хёнджином. Тот смотрел прямо на него. В упор. Поверх сплетения тел, поверх всего этого жаркого, влажного безумия. Его темные глаза горели опасным, хищным блеском, и в уголках его губ играла абсолютно-пугающе довольная улыбка. — Не отвлекайтесь, дорогуши, — промурлыкал он, не разрывая зрительного контакта с Феликсом. Он наклонился и жарко, глубоко поцеловал парня. С языком, с напором, с такой откровенной, властной чувственностью, что Феликс забыл, как дышать. Затем, одним текучим движением, Хёнджин отстранился и встал с кровати. Голый. Абсолютно голый. Прекрасный… Феликс судорожно сглотнул, не в силах отвести взгляд, хотя каждая клеточка его мозга кричала: «Отвернись! Закрой глаза! Беги!» Но он не мог. Он просто смотрел, прикованный к месту, чувствуя, как его собственное тело пылает от стыда и возбуждения в равной мере. — Я… я… — залепетал он, и его голос сорвался в какой-то жалкий писк. — Прости, я не должен был… я просто… я случайно… то есть не случайно, но я не хотел… прости, пожалуйста… Хёнджин молча подошел к прикроватной тумбочке. Взял телефон. — Привет, сержант Со, — произнес он в трубку совершенно буднично. — Можешь прийти ко мне? Да, сейчас. Нет, ничего срочного, просто… тут у меня незваный гость пробрался. Сидит, глазками хлопает, извиняется. Он сделал паузу, слушая ответ, и его губы тронула легкая усмешка. — Нет, я помню, что ты замужем. Это не… развлечение. Дело в другом. Он повернул голову к Феликсу и посмотрел на него с высоты своего роста. Голый, потный, пахнущий сексом и чем-то мускусным, с хищной улыбкой, от которой у Феликса по спине бежали мурашки, а в паху становилось предательски тесно. — Да, солнце? — произнес он, и это адресовалось явно не собеседнику в трубке. Феликс издал какой-то жалкий, сдавленный звук. «Солнце». Он назвал его «солнце». Этим тоном. С этой улыбкой. Феликс чуть не кончил от одного этого взгляда. Хёнджин быстро закончил разговор и отложил телефон. Парочка на кровати, кажется, даже не заметила его отсутствия, они продолжали, переплетясь в ленивых ласках. А Хёнджин тем временем обошел кровать, сокращая расстояние между собой и Феликсом до нуля, и опустился на корточки рядом с ним. Боже, как от него пахло. Жар, секс, мускус, что-то слегка соленое и терпкое. Этот запах окутал Феликса, проникая в легкие, в кровь, в каждую клеточку тела. Он постыдно сглотнул слюну, и Хёнджин это заметил. Конечно, заметил. Его улыбка стала чуть шире. — Знаешь, что я думаю? — спросил он тихо, почти интимно, и его дыхание коснулось щеки Феликса. Феликс отрицательно помотал головой, не доверяя своему голосу. — Я думаю, что ты нарушил наш договор, — продолжил Хёнджин. — Ты влез в мою личную жизнь. Проник в мой дом. Подсматривал за мной. И… Его взгляд скользнул вниз, задержавшись на очевидной выпуклости в джинсах Феликса, и он низко хмыкнул. — …тебе понравилось то, что ты увидел. Феликс хотел провалиться сквозь землю. Хотел, чтобы кровать разверзлась и поглотила его целиком. Хотел зажмуриться, но не мог отвести взгляда от глаз Хёнджина — темных, глубоких, полных того самого опасного, искрящегося веселья, которое обещало ему большие неприятности. Почти сразу же дверь в квартиру открылась, и послышался громкий, раскатистый бас: — Что у тебя стряслось? Давай быстрее. Хёнджин неторопливо поднялся, не выказывая ни малейшего смущения от своей наготы. Он прихватил с кресла шелковый халат, накинул его на плечи, не завязывая, и шагнул навстречу вошедшему. — Ой, сержант Со пришел, — произнес он с улыбкой и легкой издевкой в голосе. В дверях спальни стоял широкоплечий мужчина в свободной футболке и шортах. У него было суровое, обветренное лицо, короткий ежик волос с проседью на висках и тяжелый, сканирующий взгляд. — Хван, сколько раз тебе повторять, что я уже капитан полиции, а не сержант, — прорычал он, но смотрел на Хёнджина так же как все — с полным обожанием. Хёнджин медленно, вальяжно подошел к нему и, остановившись в паре сантиметров, заглянул сверху вниз в суровое лицо капитана. Его улыбка стала чуть шире, чуть более интимной. — Хван? — переспросил он с наигранным удивлением. — А еще не так давно ты, кажется, стонал подо мной совершенно другое. Капитан Со побагровел так глубоко и основательно, что его лицо сравнялось цветом с лицом Феликса. Он открыл рот, закрыл, снова открыл и наконец взорвался коротким, яростным ругательством, от которого у Феликса уши свернулись в трубочку. — Хван, ты… ты невозможный человек! — прорычал он, сжимая и разжимая кулаки. — При посторонних? Ты вообще думаешь, что говоришь?! — Я всегда думаю, что говорю, — отозвался Хёнджин, потягиваясь в своем шелковом халате. — И это не посторонние. Это мои гости. Он обернулся к парочке на кровати, которая теперь сидела, натянув на себя край покрывала, с любопытством наблюдая за развитием событий. — Кстати, дорогуши, к сожалению вам пора, — объявил Хёнджин и, наклонившись, поцеловал девушку. Затем, перегнувшись через нее, поцеловал и парня, запустив пальцы в его растрепанные волосы. — Чанбин у нас страшно суровый, когда злится, а злится он, судя по цвету лица, прямо сейчас. Так что бегите, пока он вас не арестовал за аморальное поведение. — За аморальное… — начал капитан и снова выругался, на этот раз тише, но не менее экспрессивно. Девушка со смехом скатилась с кровати, подхватила разбросанную по полу одежду, натянула платье одним ловким движением. Парень последовал ее примеру, и через минуту они оба, все еще взъерошенные и раскрасневшиеся, выскользнули из спальни. Входная дверь хлопнула. — Чанбин, — протянул Хёнджин разочарованно, провожая взглядом закрывшуюся дверь. — Ты спугнул моих любовников. Теперь ты должен мне хороший секс. И, если честно, я в принципе согласен на тебя и твоего мужа. Если вы до сих пор такие же гибкие, как пятнадцать лет назад. Капитан Со издал звук, подозрительно напоминающий рычание. — Хван, я женат. Счастливо. И тот… инцидент… был разовой акцией, о которой я предпочел бы забыть. — Ну конечно разовой, — мурлыкнул Хёнджин, и его улыбка стала совершенно неприличной. — Именно поэтому вы до сих пор живете в том же доме, что и я. Чтобы каждую ночь, наверное, активно забывать. — Ты подарил нам эту квартиру, — процедил Чанбин сквозь зубы, и на его скулах заходили желваки, — в благодарность за то, что мы с Чаном спасли твою бессмертную задницу в Пусане. И нечего сейчас переиначивать. Скажи честно: ты поселил нас в том же доме, что и ты сам, только для того, чтобы каждую ночь вызывать меня, когда очередной любовник не хочет уходить? Хёнджин поджал губы, изображая глубокую задумчивость, но его глаза лучились весельем. — Честно? Нет. С теми, кого ты выгнал, я только начинал. Капитан Со тяжело вздохнул всей грудью. — Ладно, — произнес он, устало потирая переносицу. — С теми разобрались. Зачем ты меня вызвал сейчас? Если это очередной твой спектакль, Хван, клянусь, я… — Нет-нет, на этот раз все серьезно, — перебил его Хёнджин и, развернувшись на пятках босых ног, подошел к Феликсу. Феликс все еще сидел на полу, вжавшись спиной в стену, и боялся даже пошевелиться. Когда Хёнджин приблизился, в своем распахнутом халате, все еще пахнущий сексом и чужими духами, его сердце ушло в пятки, а потом подскочило к самому горлу. Хёнджин остановился рядом и вдруг, без предупреждения, запустил пальцы в его волосы. Длинные, прохладные пальцы мягко прошлись по макушке, поглаживая, перебирая пряди, и от этого прикосновения, неожиданно нежного, Феликс забыл, как дышать. — Я звонил по поводу вот этого солнышка, — произнес Хёнджин обманчиво мягко. — Меня преследуют, сержант Со. Этот мальчик ходит за мной по пятам уже несколько недель. Он не дает мне спокойно жить. Он выследил, где я обитаю. И, как ты можешь заметить, пробрался в мою квартиру, без моего на то разрешения. Он сложил руки на груди и преувеличенно оскорбился, строя из себя жертву обстоятельств. Бедного, несчастного бессмертного, чью приватность так бесцеремонно нарушили. Феликс не мог поверить своим ушам. Он поднял взгляд на Хёнджина, но тот смотрел на капитана, и его лицо выражало праведное негодование вперемешку с глубокой, трагической обидой. — Он следил за мной. Он проник в мой дом. Он спрятался за моей кроватью. И бог знает, что бы он сделал дальше, если бы я не позвонил тебе! — Хёнджин драматично прижал ладонь к груди, прямо к тому месту, под которым билось его древнее сердце. — Я… я бы ничего не сделал! — пискнул Феликс, обретая наконец дар речи. — Я просто хотел посмотреть! — Посмотреть? — повторил Чанбин ледяным тоном, и Феликс понял, что лучше бы он молчал. Капитан Со тяжело вздохнул, так, как вздыхает человек, который уже понял, что вечер перестает быть томным, и приблизился к Феликсу. Его шаги были тяжелыми, уверенными, и каждое движение источало власть, которая не имела ничего общего со сверхъестественным. Просто власть человека при исполнении. — Вставай, парень, — сказал он, и его голос не предвещал ничего хорошего. — Проедемся до участка. Феликс никогда в жизни не испытывал такого ужаса. Он читал про страх в книгах. Он думал, что знает, что это такое, после того, как увидел прыжок Хёнджина с моста. Но то, что он почувствовал сейчас, было совершенно другого порядка. Участок. Полиция. Арест. Уголовное дело. Звонок родителям. Исключение из университета. Пятно на репутации. Тюрьма? Нет, не тюрьма, он же не украл ничего, но все равно — проникновение со взломом, это статья… Кровь отхлынула от его лица так резко, что он физически почувствовал, как становится бледным до прозрачности. Его руки затряслись мелкой, противной дрожью, пальцы похолодели и онемели. Тяжелая рука капитана Со легла на его плечо и Феликс дернулся, как от удара током. — Я… я не хотел… правда, я не… — залепетал он, слова путались, натыкаясь друг на друга. — Вставай, — повторил Чанбин безо всякого сочувствия. Феликс попытался подняться. Но ноги подкашивались, словно кости внезапно заменили на желе. Он ухватился за стену, но стена тоже была ненадежной — или это его пальцы так тряслись, что не могли удержаться за гладкую поверхность. Еле-еле, цепляясь за что попало, он сумел встать, и мир вокруг закачался. В глазах потемнело. Краски поблекли, звуки стали доноситься как сквозь толстый слой ваты, комната поплыла. Слезы сами скапливались в глазах, застилая и без того расплывающийся обзор мутной пеленой. Капитан Со еще что-то говорил, его губы двигались, и Феликс слышал обрывки слов, но смысл не доходил до его сознания. Голова пошла кругом. Перед глазами заплясали черные мушки. Колени подогнулись, и Феликс, не издав ни звука, начал заваливаться набок. Последнее, что он увидел перед тем, как темнота сомкнулась над ним полностью, было лицо Хёнджина. Выражение, промелькнувшее в его глазах, не походило ни на что из того, что Феликс видел раньше. Там было что-то, очень похожее на испуг. А потом не было ничего.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

Очнулся он на чем-то мягком, на диване, кажется. В нос ударил резкий запах нашатыря, и Феликс закашлялся, пытаясь отвернуться. В голове гудело, во рту стоял мерзкий привкус, но сознание потихоньку возвращалось. Первое, что он увидел, нависающее над ним лицо капитана Со. С озабоченно сведенными бровями, он выглядел не столько суровым полицейским, сколько уставшим мужчиной средних лет, у которого и без того проблем хватает. — Очухался, — выдохнул Чанбин и убрал ватку с нашатырем. — Ну и напугал ты нас, парень. — Я… — Феликс облизал пересохшие губы. — Я не специально. — Знаю, — неожиданно мягко ответил капитан. — Потерять сознание специально вообще сложно. Ты когда в последний раз ел? Феликс попытался вспомнить. Завтрак? Нет, он не завтракал, слишком нервничал перед вылазкой. Обед? Сидел в засаде у дома Хёнджина. Ужин? Не успел. Получается… — Вчера, — признался он тихо. — Кажется. Чанбин вздохнул — третий или четвертый раз за вечер. — Сиди здесь, — приказал он, поднимаясь. — Я сейчас принесу что-нибудь. Воды хотя бы. Он вышел из комнаты, и Феликс остался один. Ну, почти один. Потому что в кресле напротив, закинув ногу на ногу, сидел Хёнджин и смотрел на него. Халат был запахнут и завязан, очевидно, за то время, пока Феликс был в отключке, Хёнджин счел нужным привести себя в относительный порядок. Его лицо было непроницаемо, но взгляд обшаривал Феликса с головы до ног. — Ты упал в обморок, — произнес Хёнджин после долгой паузы. — Я… да, — Феликс сглотнул, чувствуя, как его щеки снова начинают гореть. — Прости. Я не хотел создавать проблемы. Ни тебе, ни капитану. Я просто… — Просто вломился в мой дом, — закончил за него Хёнджин. — Без плана отступления. Безо всякой мысли о том, что будет дальше. Феликс молчал. Возразить было нечего. — Ты полный идиот, — сказал Хёнджин, но произнес это так, словно «идиот» было синонимом чего-то другого. — Знаю, — прошептал он, опуская глаза. — Но я просто хотел узнать о тебе побольше. Ты такой… и фотографии… и все эти люди… я просто хотел понять. Хёнджин ничего не ответил. Он сидел в кресле, залитый мягким светом торшера, и смотрел на Феликса с выражением, в котором смешались досада, удивление и, где-то глубоко, на самом дне темных глаз, что-то очень теплое, спрятанное за семью замками. — Сержант Со не стал бы везти тебя в участок, — наконец сказал он. — Капитан Со! — послышалось из глубины квартиры. — «Капитан» Со, — кривляясь исправился Хёнджин, — просто припугнул бы тебя и вывел из здания. Какой же ты пугливый. Никогда не было проблем с законом? Феликс поднял голову, не веря своим ушам. — Но… — Но, — перебил его Хёнджин, голос снова стал жестким, — это последнее предупреждение. Ты нарушил наш договор. И если ты сделаешь это еще раз, если ты еще раз переступишь черту, которую я прочертил… Он не закончил фразу. Ему и не нужно было. — Я понял, — выдохнул Феликс. — Я правда понял. Прости, хён. Хёнджин закрыл глаза и устало откинулся на спинку кресла. — Ты и твое «хён», — пробормотал он. — Вот почему ты так упорно продолжаешь это говорить? Ведь ясно же сказал, что можешь называть меня по имени. — Потому что тебе идет, — ответил Феликс и сам удивился тому, как твердо прозвучал его голос. — Ты выглядишь как хён. И пахнешь как хён. И заботишься как хён, даже когда делаешь вид, что тебе плевать. Хёнджин открыл глаза и посмотрел на него. Долго. Внимательно. А потом его губы тронула та самая странная улыбка. Не то теплая, не то холодная. Капитан Со вернулся с кухни как раз вовремя, неся стакан воды и тарелку с чем-то, отдаленно напоминающим рисовые крекеры. Феликс, все еще бледный и слегка дрожащий, принял стакан обеими руками и сделал несколько жадных глотков. Вода потекла по пересохшему горлу живительным бальзамом, и мир вокруг начал понемногу обретать четкость. — Спасибо, — прошептал он, не поднимая глаз. — Не за что, — буркнул Чабин. Он постоял еще немного, переводя тяжелый взгляд с Феликса на Хёнджина и обратно, затем покачал головой. — Хван, ты уверен, что не хочешь писать заявление? — Уверен, — лениво отозвался Хёнджин из своего кресла. — Можешь идти, капитан. — Ага, — сухо ответил Чанбин. — И если ты еще раз вызовешь меня посреди ночи из-за очередного… — он запнулся, подбирая цензурное слово, — …очередного поклонника, клянусь, я лично найду шамана, который снимет с тебя твое проклятие самым болезненным способом. — У тебя есть знакомый шаман и ты молчишь? — оживился Хёнджин. — Я так давно ищу сексуального колдуна. Последний, к кому я обращался, оказался шарлатаном. Пытался изгнать из меня злых духов с помощью петушиной крови и плясок. Очень неприятно, между прочим. Чанбин только закатил глаза и, коротко кивнув Феликсу, вышел из комнаты. Входная дверь хлопнула, и в пентхаусе воцарилась тишина. Феликс сидел на диване, сжимая в руках пустой стакан, и не знал, куда девать глаза. Хёнджин все еще был в халате. Все еще пах сексом. Все еще смотрел на него этим своим особенным взглядом, от которого хотелось одновременно провалиться сквозь землю и замереть на месте, чтобы он смотрел вечно. — Значит, все-таки девственник, — произнес Хёнджин. Феликс подавился воздухом. Его щеки, только начавшие обретать нормальный цвет, моментально снова залились краской. На этот раз такой яростной, что, казалось, еще немного, и от его лица можно будет прикуривать. — Я… откуда ты… я не говорил… — Не говорил, — согласился Хёнджин. — Но ты так краснеешь. Да и твоя реакция на звуки из спальни была… — он сделал паузу, и в его глазах заплясали огоньки, — …очень выразительной. В этом нет ничего постыдного. Феликс хотел что-то сказать, но издал лишь нечленораздельный звук. Его пальцы сильнее сжались на стакане. — И? — спросил Хёнджин. — Что «и»? — Хочешь? Феликс замер. Его мозг, все еще не оправившийся после обморока, попытался обработать этот вопрос и не смог. Хёнджин смотрел на него все с тем же выражением. Никакой подсказки. — Ч-чего хочу? — выдавил Феликс. — Секс, — произнес Хёнджин. — Со мной. Сейчас. Ты хочешь? Мир вокруг Феликса рухнул. Звуки исчезли. Время остановилось. Осталось только его лицо. Пунцовое, горящее, полыхающее так, что уши, шея, плечи, кажется, даже кончики пальцев налились краской. Он хотел. Боже, как он хотел. Но услышать это вот так, прямо, без обиняков, от человека, который еще десять минут назад угрожал сдать его полиции… — Я… — его голос сорвался, дал петуха, и Феликс резко вскочил с дивана. Мир качнулся. Перед глазами поплыли цветные пятна, ноги подкосились, и он начал заваливаться вперед, прямо туда, где на полу валялись забытые кем-то кружевные трусики. Хёнджин поймал его. Легко, как пушинку, сжал в объятиях, не давая рухнуть лицом в пол, и плавным, текучим движением усадил к себе на колени. — Ох, так ты согласен? — промурлыкал Хёнджин, и его руки сомкнулись на талии Феликса крепче. — Хорошо. Идем. Он легко поднялся, как будто Феликс вообще ничего не весил, и понес его в спальню. — Стой, стой, стой! — залепетал Феликс, судорожно хватаясь за плечи Хёнджина. — Я не… я не говорил… я не соглашался! Это нечестно! Ты сам все решил, я даже… — …сам запрыгнул мне на колени, — снова закончил за него Хёнджин, переступая порог спальни. Та самая кровать на которой всего полчаса назад… Феликс зажмурился, отгоняя картинки, которые его мозг предательски подсовывал. Хёнджин опустился на край кровати, усаживая Феликса к себе на колени лицом к лицу, так близко, что их носы почти соприкасались. Его руки лежали на бедрах Феликса. Дыхание касалось губ. Его глаза смотрели прямо в глаза напротив, и в их темной глубине горел опасный, манящий огонь. Феликс готов был взорваться на миллион осколков. Прямо здесь. Прямо сейчас. Рассыпаться звездной пылью по этой огромной кровати, и пусть потом Хёнджин собирает его по кусочкам — если захочет. Он хотел убежать. Хотел закричать. Хотел что-то сказать, умное, колкое, достойное. Но больше всего на свете он хотел, чтобы этот парень поцеловал его. Прямо сейчас. Немедленно. Потому что если он не сделает этого в ближайшую секунду, Феликс, кажется, умрет. По-настоящему. — Хён… — выдохнул он, и это прозвучало жалко, сбивчиво, почти умоляюще. — Я… я не… хён… Хёнджин начал медленно приближаться. Его губы были совсем рядом, в миллиметре, в волоске, в атоме от губ Феликса. Его дыхание щекотало кожу, ресницы почти касались щеки Феликса. Еще чуть-чуть и… Он рассмеялся. Тихо, низко, грудным смехом, от которого завибрировало все его тело, а вместе с ним и тело Феликса. И резко отпрянул, так легко, как будто ничего не было. Оставляя губы Феликса тянуться к пустоте. Феликс замер в этом дурацком, унизительном положении и осознание произошедшего обрушилось на него ледяной волной. Так унизительно. Так бесконечно, абсолютно, уничтожающе унизительно. Он медленно открыл глаза. Хёнджин смотрел на него с улыбкой чеширского кота. — Иди домой, солнышко, — произнес он почти нежно, если бы нежность могла быть такой безжалостной. — И больше не пробирайся в квартиру к злому дяде. Он легонько похлопал Феликса по бедру. — Сержант Со, — он выделил голосом старое звание, — с радостью отвезет тебя домой. Постучи в квартиру три семь ноль два. Феликс все еще сидел на коленях у Хёнджина, чувствуя, как горят его щеки, как колотится сердце, как в паху предательски тесно, а в горле стоит ком обиды пополам с невысказанным желанием. Он был зол. Он был унижен. Он был возбужден. И он был все еще безнадежно, бесповоротно влюблен. — Вставай-ка, пока я не передумал и не довел начатое до конца. Учитывая твое состояние — и моральное, и физическое, — это будет не столько удовольствие, сколько преступление. А у меня, знаешь ли, есть некоторые стандарты. Феликс медленно, на ватных ногах, поднялся с его колен. Хёнджин тоже встал, поправил халат и направился к выходу из спальни. У двери он оглянулся через плечо. — Кстати, — добавил он. — Ты был очень милым, когда тянулся за поцелуем. Феликс издал сдавленный звук, средний между стоном и проклятием. Он вышел из спальни, оставляя Феликса одного — красного, растрепанного, с грохочущим сердцем и полным хаосом в голове.

･ﾟ✧: ･.☾｡･ﾟ✧: ･

И вот он стоял перед этой дверью. Обычной, деревянной, с аккуратной табличкой «3702» и не мог заставить себя постучать. Потому что одно дело, быть арестованным на месте преступления, а совсем другое, добровольно явиться к капитану полиции домой и сказать: «Здравствуйте, я тот самый преступник, которого вы чуть не забрали в участок, пожалуйста, отвезите меня домой». Он уже занес руку, чтобы постучать, как дверь внезапно открылась сама. На пороге стоял мужчина. Совершенно не капитан Со. Этот был мягче, теплее, с добрыми глазами, в которых светились искорки любопытства, с вьющимися волосами, чуть тронутыми сединой на висках, в домашней футболке с изображением какой-то рок-группы и свободных штанах. Он держал в руке кружку с чаем, от которой поднимался парок, и смотрел на Феликса с выражением легкого удивления. — О, — произнес он, и его голос был непривычно мягким. — А я думал, мне показалось, что кто-то топчется за дверью. Ты к Чанбину? — Я… — Феликс сглотнул ком в горле, чувствуя, как его глаза снова предательски щиплет. — Меня послал Хёнджин. Хван Хёнджин. Он сказал, что капитан Со… что он отвезет меня домой. Я… я не хотел беспокоить, если это неудобно, я могу и сам… Его голос сорвался в какой-то жалкий, дрожащий шепот, и он понял, что еще немного и слезы, которые он героически сдерживал последние полчаса, хлынут прямо на пороге чужой квартиры. Мужчина устало выдохнул, оглянулся вглубь квартиры и крикнул: — Бинни! Откуда-то из недр коридора донесся приглушенный голос капитана: — Я же сказал Хвану, что если еще раз… — Тут мальчишка, — перебил его мужчина, и в его голосе прозвучала легкая, теплая усмешка. — Говорит, его послал Хёнджин. Чтобы ты отвез его домой. В коридоре повисла пауза. Затем послышался тяжелый, обреченный вздох, и Чанбин появился в поле зрения с полотенцем на бедрах и мокрыми после душа волосами. Увидев Феликса, он замер на секунду, прикрыл глаза и что-то беззвучно прошептал, судя по движению губ, явно не молитву. — Этот… — начал он и осекся, бросив взгляд на мужчину с кружкой. — Чан, это тот самый парень, про которого я рассказывал. Который пробрался в квартиру к Хвану. — А, — произнес Чан, и в его глазах промелькнуло что-то, подозрительно похожее на сочувствие. — Тот самый. Ну, заходи тогда, чего на пороге стоять. — Я… меня не обязательно в дом пускать, — промямлил Феликс, отступая на шаг. — Мне просто домой. Если можно. Я не хотел доставлять неудобства. Вообще никому. Ни капитану, ни вам, ни Хёнджину. Я вообще ничего не хотел. Его голос снова дрогнул, и он замолчал, боясь, что если скажет еще хоть слово, то просто разрыдается прямо здесь. Чан переглянулся с Чанбином. Потом снова посмотрел на Феликса и что-то в выражении его лица смягчилось. — Бинни, — сказал он тихо, но с нажимом. — Отвези мальчика домой. — Я только из душа… — Бинни. Капитан Со посмотрел на мужа, потом на Феликса, потом снова на мужа и, видимо, проиграл в этой безмолвной битве, потому что его плечи опустились. — Ладно, — буркнул он. — Дай хоть одежду накину. Чан, завари ему чай пока. Он еле на ногах стоит. И ушел вглубь квартиры. Чан посторонился, пропуская Феликса внутрь. — Заходи. Не бойся. Мы не кусаемся. Ну, Чабин иногда кусается, но только по особым случаям. Феликс неловко переступил порог. Квартира была совсем не похожа на пентхаус Хёнджина. Эта была уютная, обжитая, с семейными фотографиями на стенах и подушками на диване. Он стоял посреди коридора, чувствуя себя абсолютно лишним, пока Чан не сунул ему в руки теплую кружку. — Пей. У тебя шок, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Чанбин сказал, ты в обморок упал. Давно такое? — Впервые, — честно ответил Феликс, делая глоток. Чай был сладким, с медом, и странным образом действительно помогал. — Ну еще бы, — хмыкнул Чан. — Хван Хёнджин, такой стресс, к которому готовиться надо минимум за неделю. Из глубины квартиры появился Чанбин, уже в кофте, свободных штанах и с ключами от машины в руке. Он выглядел уставшим, но уже не таким суровым, как полчаса назад. — Поехали, — сказал он коротко. — Вернусь через полчаса. — Не спеши. И будь с ним помягче, — Чан чуть понизил голос, но Феликс все равно услышал. — Парень и так на пределе. Чанбин что-то проворчал в ответ и направился к выходу. Феликс, торопливо поблагодарив Чана и вернув кружку, последовал за ним. Чанбин вел молча, сосредоточенно глядя на дорогу, и Феликс, сидя на пассажирском сиденье, чувствовал себя нашкодившим школьником. Ночной город проносился за окном цепочками огней, дождь снова заморосил, мелкий, противный, совсем как в тот день на мосту. — Откуда ты знаешь Хвана? — спросил вдруг Чанбин, нарушая тишину. Феликс вздрогнул. — Я… мы встретились месяц назад. На мосту. Он… спрыгнул. Чанбин тихо выругался сквозь зубы. — Хван и его спектакли, — пробормотал он. — Никогда не меняется. И ты, значит, решил, что он умер. — Да. А потом встретил его в парке. Живого. — И с тех пор преследуешь его, — закончил за него Чанбин. — Я просто хотел понять, — сказал Феликс, глядя в окно. — Кто он. Что он. Почему он не умер. Я учусь на факультете культурной антропологии и фольклористики. Для меня это… это как диссертация, которая сама идет в руки. Я не мог просто пройти мимо. — Но теперь это уже не диссертация, — тихо заметил Чабин. Феликс ничего не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов. Они проехали еще пару кварталов, прежде чем Чанбин заговорил снова. — Знаешь, как я познакомился с Хваном? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Двадцать лет назад. Я тогда был еще сержантом, молодым и глупым. Его пытались убить, всадили нож в сердце прямо посреди улицы. Я был на дежурстве, оказался рядом. Вызвал скорую, пытался остановить кровь. А он просто встал, вытащил нож из груди, и сказал: «Спасибо за заботу, сержант, но мне это не требуется, а вы чертовски горячий, встретимся за ужином?». Феликс невольно фыркнул, представив себе эту картину. Очень в духе Хёнджина. — Я, конечно, не поверил, — продолжил Чанбин. — Решил, что у него шок. Поехал за ним. Пытался отвезти в больницу. В итоге он просто устал от меня и сказал правду. Показал свой дневник, фотографии. Показал то, что не показывал никому. И знаешь, почему? — Почему? — Потому что ему было скучно, — Чанбин горько усмехнулся. — Я был для него развлечением на пару месяцев, не больше. Так же, как и ты сейчас. Как и все остальные. Феликс почувствовал, как внутри что-то холодное сжимается в тугой узел. — Ты сказал «на пару месяцев», — прошептал он. — А потом? — А потом он исчезает, — просто ответил Чабин. — Или делает так, что исчезаешь ты. У него это хорошо получается — обрывать связи. За семьсот лет он натренировался до совершенства. В машине повисла тишина. Дождь барабанил по крыше, дворники мерно скрипели по стеклу. Феликс смотрел на мелькающие за окном огни и чувствовал, как его сердце сжимается все сильнее. — Ты знаешь что-нибудь о его проклятии? — спросил он наконец. — Откуда оно? Почему он бессмертный? Чанбин долго молчал. Так долго, что Феликс уже решил, что ответа не будет. Затем капитан тяжело вздохнул и заговорил, тщательно подбирая слова. — По рассказам Хёнджина, это случилось давно. Он встретил шамана. — Шамана? — Да. Настоящего. Одного из тех, кто жил в горах и говорил с духами. Хван… он тогда был еще более безрассудным, чем сейчас. Он соблазнил этого шамана Чабин помолчал, перестраиваясь в другой ряд. — Потом разбил ему сердце. Не специально. Он вообще редко делает такие вещи специально. Он просто устал. Потерял интерес. Исчез. А шаман… шаманы не прощают такого. Он проклял его. И Хёнджин будет жить вечно пока не испытает настоящую любовь. Как в сказке, скажи же? Феликс почувствовал, как по спине бегут мурашки, от какой-то щемящей, пронзительной печали. — И? — спросил он тихо. — За семьсот лет он так и не… — Как видишь — нет, — сказал Чанбин. — И, честно говоря, он не особо старается. Ему нравится быть бессмертным. Нравится играть с людьми. Смотреть, как они влюбляются в него, а потом забывать их, как надоевшие игрушки. Он кайфует от своей вечности, Феликс. И вряд ли это изменится. Феликс смотрел на огни ночного города и чувствовал, как внутри него что-то рушится. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он одними губами. Чабин остановил машину на светофоре и повернулся к нему. Его лицо было усталым, но глаза смотрели с какой-то странной, неожиданной теплотой. — Потому что ты не первый, — сказал он. — И, бьюсь об заклад, не последний. Я просто хочу, чтобы ты знал правду и был осторожен в своих чувствах, пока не зашел слишком далеко. — Уже поздно, — прошептал Феликс, и это было самое честное, что он сказал за весь вечер. Чабин посмотрел на него долгим, понимающим взглядом и ничего не ответил. Оставшуюся часть пути они проехали в молчании. Машина мягко шуршала шинами по мокрому асфальту, дождь барабанил по стеклам, а Феликс сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думал о шамане, который проклял красивого мальчика семьсот лет назад. О том, как, наверное, сильно нужно любить, чтобы проклясть. И о том, как, наверное, безнадежно нужно быть сломленным, чтобы наслаждаться своей вечностью, играя с чужими сердцами. Когда машина остановилась у его подъезда, Чанбин заглушил двигатель и повернулся к Феликсу. — Дальше сам, — сказал он. — И, Феликс… — М? — Если он когда-нибудь переступит черту, не ту, о которой ты думаешь, а другую, сразу звони мне. У тебя есть мой номер? Нет? Запиши. Феликс записал номер дрожащими пальцами и вышел из машины. Дождь сразу же намочил его волосы, но он даже не заметил. Он стоял на тротуаре, глядя, как красные габаритные огни машины капитана Со исчезают за поворотом, и чувствовал себя очень, очень маленьким. Очень глупым. И очень влюбленным. В лифте он прислонился спиной к зеркальной стене и закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Хёнджина, то которое он видел лишь мельком. В музее, когда Хёнджин рассказывал про художника. То лицо было живым. Настоящим. И Феликс готов был поклясться, что в тот момент Хёнджин не играл. Может быть, шаман ошибся. Может быть, за семьсот лет что-то изменилось. Может быть, Хёнджин не настолько безнадежен, как думает о себе сам. А может быть, Феликс просто дурак.