Пепел

За день до Берлина всё пошло не по плану. ‎ ‎Нил понял это, едва переступив порог. Вместо привычного гула настраиваемых инструментов — тишина. Вместо суетящегося Мэтта с кабелями — неподвижная фигура у окна. Вместо Кевина, который обычно уже стоял у микрофона и что-то раздраженно выговаривал Аарону, — пустое место. ‎ ‎— Где Кевин? — спросил Нил. ‎ ‎Мэтт обернулся. Лицо у него было мрачное. ‎ ‎— У врача. ‎ ‎— Что случилось? ‎ ‎— Рука, — Мэтт поморщился. — Старая травма. Он переиграл вчера — шесть часов без перерыва. Думал, никто не заметит. Заметили. ‎ ‎Нил вспомнил вчерашний вечер. Кевин действительно задержался после репетиции — сказал, что будет просматривать записи. Видимо, «просматривать» означало «играть до изнеможения в одиночестве, пока никто не видит». ‎ ‎— Это серьезно? ‎ ‎— Дэн повезла его к специалисту. Сказала, что к вечеру вернутся. Но генеральная репетиция... ‎ ‎— Отменяется? ‎ ‎— Нет, — голос раздался из-за ударной установки. Эндрю сидел на своем месте, хотя Нил мог поклясться, что секунду назад его там не было. — Не отменяется. Играем без него. ‎ ‎— Без Кевина? — Аарон, входящий в зал следом за Нилом, замер. — Это невозможно. Он ведет всю ритм-секцию. ‎ ‎— Ты — ритм-секция, — отрезал Эндрю. — Ты и я. Справимся. ‎ ‎— А соло-партии? ‎ ‎— Их возьмет Нил. ‎ ‎Нил моргнул. ‎ ‎— Я не знаю все партии Кевина. ‎ ‎— Выучишь. У тебя есть два часа. ‎ ‎— Эндрю... ‎ ‎— Ты говорил, что хочешь быть полезным, — Эндрю наконец поднял голову. Его взгляд был прямым и тяжелым. — Вот твой шанс. Или ты только на словах смелый? ‎ ‎Нил сжал челюсти. Он знал эту провокацию. Эндрю проверял его — на прочность, на готовность, на способность держать удар. И отступать сейчас значило проиграть. ‎ ‎— Я выучу, — сказал он. — Дайте мне записи. ‎ ‎Через пятнадцать минут у него были ноты и аудиофайлы. Через тридцать он уже разбирал первые такты. Ники сидел рядом, подсказывал аппликатуру — он знал партии Кевина наизусть, потому что «кто-то же должен страховать нашего перфекциониста, когда он решает устроить марафон». Аарон молча настраивал гитару. Мэтт возился с мониторами. Рене принесла чай. ‎ ‎Эндрю не играл. Он просто сидел за установкой и смотрел на Нила. Не отрываясь. ‎ ‎Нил чувствовал этот взгляд кожей — как легкое прикосновение, которое могло стать ударом, но пока оставалось просто присутствием. Странное чувство. Непривычное. ‎ ‎Через два часа они начали прогон. ‎ ‎Без Кевина звук был другим — более резким, менее отполированным. Аарон держал ритм жестко, но нервно — пара ошибок, которые Эндрю исправлял ударами по тарелкам, резкими, как окрики. Ники играл громче обычного, пытаясь заполнить пустоту, оставленную отсутствием соло-гитары. А Нил... ‎ ‎Нил справлялся. ‎ ‎Не идеально. Пара нот смазалась. Один переход пришлось повторить трижды. Но к третьему прогону он уже вел мелодию, а не просто следовал за ней. Пальцы вспоминали то, чего он никогда не учил специально — старые мышечные паттерны, вбитые в детстве, когда отец заставлял его играть часами. Тогда это было наказанием. Сейчас — спасением. ‎ ‎— Стоп, — сказал Эндрю посреди четвертого прогона. — Достаточно. ‎ ‎— Я еще не доиграл, — возразил Нил. ‎ ‎— Ты доиграл достаточно, чтобы не облажаться завтра. Остальное добьем на саундчеке. ‎ ‎— Но... ‎ ‎— Ты споришь с моим решением? ‎ ‎Нил замолчал. Эндрю смотрел на него с тем же непроницаемым выражением, но где-то в глубине глаз — или Нилу это только казалось — промелькнуло что-то иное. Не удовлетворение, но что-то близкое. ‎ ‎— Нет, — ответил Нил. — Не спорю. ‎ ‎— Прогресс, — сухо заметил Эндрю и отвернулся. — Перерыв двадцать минут. Потом работаем над вокалом. ‎ ‎Все выдохнули. Ники отложил бас и потянулся так, что хрустнули позвонки. Аарон молча вышел из комнаты. Мэтт начал перематывать кабели. ‎ ‎Нил остался на месте. Пальцы левой руки чуть дрожали — от перенапряжения или от чего-то еще. Он смотрел на пустой стул Кевина и думал о том, что завтра на кону стоит больше, чем просто концерт. ‎ ‎— Справишься, — сказал Эндрю. ‎ ‎Нил обернулся. Барабанщик стоял в двух шагах у него за спиной. Когда он успел подойти? Нил не слышал шагов. ‎ ‎— Я не говорил, что не справлюсь. ‎ ‎— Ты думал об этом. Я видел. ‎ ‎— Ты не умеешь читать мысли. ‎ ‎— Умею читать лица. У тебя на лице всё написано. ‎ ‎— И что же там написано? ‎ ‎Эндрю чуть склонил голову набок. Его взгляд медленно прошелся по лицу Нила — от лба к подбородку, — как будто он действительно читал невидимые строки. ‎ ‎— «Я недостаточно хорош для этого. Я всех подведу. Мне стоит уйти, пока не поздно», — произнес он монотонно. — Примерно так. ‎ ‎Нил замер. Это было слишком точно. Слишком близко к тому, что действительно крутилось в подсознании. ‎ ‎— Ты тоже это чувствуешь? — спросил он. ‎ ‎— Иногда. Но я не ухожу. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎Эндрю помолчал. Его пальцы крутили палочку — медленно, лениво. ‎ ‎— Потому что если я уйду, они развалятся. Кевин сломается. Ники потеряется. Аарон возненавидит меня еще больше, чем сейчас. А ты... — он сделал паузу. — Ты опять побежишь. ‎ ‎— Это не твоя ответственность. ‎ ‎— Я знаю, — Эндрю пожал плечами. — Но это мой выбор. ‎ ‎Он развернулся и пошел обратно к установке. Нил смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри что-то сжимается и разжимается одновременно. Этот человек, который отказывался от прикосновений и не говорил о чувствах, только что рассказал ему больше, чем мог рассказать кто-либо другой. Не словами — смыслом. ‎ ‎«Это мой выбор». ‎ ‎Не долг. Не обязанность. Выбор. ‎ ‎--- ‎ ‎Кевин вернулся вечером. ‎ ‎Он вошел в репетиционную с перевязанным запястьем и таким выражением лица, будто ему только что сообщили о конце света. Дэн шла следом, держа в руках какие-то медицинские бумаги. ‎ ‎— Растяжение, — объявила она. — Не разрыв. Повезло. Но врач сказал — минимум неделя покоя. Никаких нагрузок. ‎ ‎— Мы играем завтра, — глухо произнес Кевин. — Какая неделя покоя? ‎ ‎— Ты можешь быть на сцене, — Дэн говорила твердо, но без напора. — Но играть будешь по минимуму. Основные партии берет Нил. ‎ ‎Кевин перевел взгляд на Нила. В его глазах читалась целая гамма — от сомнения до отчаяния. ‎ ‎— Ты знаешь партии? ‎ ‎— Выучил, — ответил Нил. ‎ ‎— Все? ‎ ‎— Все, что нужны для завтрашнего концерта. ‎ ‎Кевин долго смотрел на него. Потом, без единого слова, подошел к стойке, взял свою гитару и протянул ее Нилу. ‎ ‎— Это основная, — сказал он. — Настроена под мой стиль. Тебе может быть непривычно. ‎ ‎— Я справлюсь. ‎ ‎— Знаю, — Кевин впервые за вечер поднял на него глаза. — Я слышал запись вашего прогона. Дэн скинула. ‎ ‎— И? ‎ ‎— Ты играешь иначе, чем я. Менее технично. Но более... — он замялся в поисках слова. — Живо. Это не комплимент. Это констатация. Но для завтрашнего концерта сойдет. ‎ ‎— Спасибо. ‎ ‎— Не благодари. Просто не облажайся. ‎ ‎Нил взял гитару. Она была тяжелее его собственной — дорогой инструмент, который чувствовал каждое прикосновение. Почти как живой. ‎ ‎--- ‎ ‎Ночь опустилась на базу быстро. Один за другим музыканты расходились по комнатам — завтрашний день требовал сил. Кевин ушел первым, всё еще мрачный, но уже не такой раздавленный. Ники и Аарон ушли вместе — Аарон что-то тихо говорил, а Ники кивал. Рене пожелала всем спокойной ночи и исчезла бесшумно, как всегда. ‎ ‎Нил задержался в репетиционной. Проверял настройку, перебирал аккорды, оттягивал момент, когда придется остаться наедине с собственными мыслями. ‎ ‎— Ты всегда уходишь последним, — раздался голос от двери. ‎ ‎Эндрю. Конечно. ‎ ‎— Ты тоже. ‎ ‎— Я не ухожу. Я жду, когда все уйдут, чтобы остаться одному. Ты мне мешаешь. ‎ ‎— Извини. ‎ ‎Эндрю не ответил. Просто стоял в дверях — черная толстовка, светлые волосы, палочка, замершая в пальцах. Тишина растянулась на несколько долгих секунд. ‎ ‎— Ты выучил партии быстрее, чем я ожидал, — сказал он наконец. ‎ ‎— Это комплимент? ‎ ‎— Это констатация. ‎ ‎Нил чуть заметно хмыкнул и вернулся к гитаре. Проверил строй — идеально. Инструмент Кевина звучал глубже, богаче, чем его собственный. На таком хотелось играть бесконечно. ‎ ‎— У тебя есть план? — спросил он, не поднимая головы. — На случай, если завтра что-то пойдет не так? ‎ ‎— У меня всегда есть план. ‎ ‎— Поделишься? ‎ ‎— Нет. ‎ ‎— Почему? ‎ ‎Эндрю шагнул в комнату. Остановился в нескольких шагах от Нила. ‎ ‎— Потому что ты новичок, — сказал он. — И потому что я не доверяю тебе настолько. ‎ ‎Нил поднял голову. Их взгляды встретились. В темноте репетиционной глаза Эндрю казались почти черными. ‎ ‎— А насколько ты мне доверяешь? — спросил Нил. ‎ ‎— Достаточно, чтобы не вышвырнуть за дверь. ‎ ‎— Это уже что-то. ‎ ‎— Это почти ничего. ‎ ‎— Почти — лучше, чем совсем. ‎ ‎Эндрю не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на Нила с тем же изучающим, оценивающим выражением, что и в первый день. Но теперь в этом взгляде было что-то еще. Что-то, чему Нил не мог подобрать названия. ‎ ‎— Завтра ты выйдешь на сцену перед двадцатью тысячами человек, — произнес Эндрю. — Ты будешь стоять в свете прожекторов. Тебя будут снимать. Твое лицо увидят. В том числе те, от кого ты прячешься. Ты понимаешь это? ‎ ‎— Понимаю. ‎ ‎— И всё равно идешь. ‎ ‎— Иду. ‎ ‎Эндрю чуть склонил голову. В его глазах мелькнула та самая искра — холодная, оценивающая. ‎ ‎— Ты либо очень смелый, либо очень глупый, — сказал он. ‎ ‎— Возможно, и то и другое. ‎ ‎— Возможно, — Эндрю развернулся к двери. — Завтра в шесть утра. Не опаздывай. ‎ ‎— Не опоздаю. ‎ ‎Эндрю вышел. Шаги стихли в коридоре. Нил остался один — с чужой гитарой в руках и странным чувством, которое он отказывался анализировать. Что-то изменилось. Не между ними — внутри него самого. Он не мог объяснить это словами, но чувствовал: завтрашний концерт — не просто выступление. Это точка невозврата. ‎ ‎Он застегнул кофр и погасил свет. Завтра Берлин. Завтра всё начнется — или закончится. ‎ ‎Но сегодня он всё еще здесь. И этого достаточно. ‎