Пепел

За три дня до Берлина что-то пошло не так. ‎ ‎Нил почувствовал это сразу, как только вошел в репетиционную. Воздух был наэлектризован — не творческой энергией, а чем-то темным, вязким. Кевин стоял у окна, неестественно прямой, и не играл. Его гитара лежала на стойке, и это было плохим знаком. Кевин никогда не расставался с гитарой добровольно. ‎ ‎Аарон сидел на краю сцены, сжимая в руке телефон с такой силой, что побелели костяшки. Ники отсутствовал — впервые за всё время. Рене стояла в углу с бутылкой воды, которую забыла открыть. ‎ ‎И Эндрю. ‎ ‎Эндрю сидел за установкой. Он не крутил палочку. Палочки лежали на малом барабане — две идеально параллельные линии, которые он не касался. Его лицо было абсолютно пустым. Пустее, чем обычно. И это было самым страшным знаком из всех. ‎ ‎— Что случилось? — спросил Нил, останавливаясь в дверях. ‎ ‎Никто не ответил. Кевин повернулся от окна, и Нил увидел его лицо — серое, с красными пятнами на скулах. ‎ ‎— Рико, — сказал он. — Рико опубликовал пост. ‎ ‎— Какой пост? ‎ ‎Кевин протянул телефон. Нил взял. Экран светился — твиттер, аккаунт с верифицированной галочкой. Имя: Рико Морияма. Фото профиля: идеально уложенные волосы, идеальная улыбка, холодные глаза. ‎ ‎Запись была короткой. Всего несколько строк. ‎ ‎«Некоторые группы думают, что могут спрятать свои секреты за громким звуком. Но у каждого звука есть эхо. У каждого эха — источник. Скоро вы всё услышите. #MONSTER #СкороВЭфире #СекретыНеГорят». ‎ ‎Нил перечитал трижды. Смысл не менялся. ‎ ‎— Он знает, — сказал он. — Обо мне. ‎ ‎— Нет, — голос Эндрю прозвучал глухо, как удар по том-тому, который забыли настроить. — Он знает что-то. Но не всё. Если бы он знал о тебе, он бы ударил точнее. Это общая угроза. Направленная на группу. На всех нас. ‎ ‎— Но почему сейчас? ‎ ‎— Потому что мы приближаемся к Берлину, — ответила Дэн, входя в репетиционную с планшетом в руках. Судя по ее лицу, она не спала всю ночь. — Потому что они знают: если мы выйдем на сцену с новым вокалистом и это сработает, они потеряют рычаги давления. Им нужно сорвать концерт. Или хотя бы выбить нас из колеи. ‎ ‎— У них получается, — тихо сказал Аарон. — Ники не выходит из своей комнаты со вчерашнего вечера. Рико упомянул его семью на встрече, а теперь этот пост... ‎ ‎— Что с Ники? — перебил Нил. Он не знал Ники так хорошо, как остальных, но за три недели успел понять: если Ники молчит, значит, случилось что-то действительно плохое. ‎ ‎— Его отец, — ответила Рене. Голос у нее был спокойный, но в нем звенела сталь. — Рико намекнул, что у него есть информация о семье Ники. О том, как они отреклись от него. И о том, что Ники пытался... сделать с собой после этого. ‎ ‎Нил замер. В висках застучало. Он знал этот тип угроз. Знал, как они работают. Сначала — намек. Потом — утечка. Потом — публичное уничтожение. ‎ ‎— Что мы можем сделать? — спросил он. ‎ ‎— Играть, — повторил Эндрю слова, сказанные несколько дней назад. Но сейчас в его голосе не было уверенности. Только упрямство. — Это единственное, что у нас есть. ‎ ‎— Этого может быть недостаточно. ‎ ‎Эндрю поднял голову. Их взгляды встретились. В глазах барабанщика было что-то, чего Нил не видел раньше. Не гнев. Не страх. Что-то более глубокое. Что-то, похожее на... ‎ ‎Ярость. Холодную, контролируемую ярость человека, который привык защищать своих любой ценой. ‎ ‎— Ты не знаешь, на что я готов ради этой группы, — произнес Эндрю. ‎ ‎— Так покажи, — ответил Нил. ‎ ‎В комнате стало тихо. Слишком тихо. Дэн перестала печатать. Аарон поднял голову. Даже Кевин, погруженный в собственный страх, повернулся к ним. ‎ ‎Эндрю медленно встал из-за установки. Он двигался так, как двигался всегда — плавно, экономно, — но сейчас в каждом его шаге чувствовалась угроза. Не направленная на Нила. Направленная на всё, что стояло за этим разговором. ‎ ‎— Ты хочешь увидеть? — спросил он, подходя ближе. Расстояние между ними сократилось до полуметра. До вытянутой руки. — Хочешь знать, что я могу сделать с людьми, которые угрожают моей группе? ‎ ‎— Я хочу знать, что мы будем делать, — Нил не отступил. — Потому что я не собираюсь сидеть и ждать, пока Рико уничтожит нас по одному. ‎ ‎— А что ты собираешься делать? Бежать? Это ты умеешь лучше всего. ‎ ‎Слова ударили хлестко. Точно в цель. Нил почувствовал, как внутри что-то сжалось — старый инстинкт, приказывающий отступить, спрятаться, исчезнуть. ‎ ‎Но он не отступил. ‎ ‎— Я здесь, — сказал он. — Я всё еще здесь. Хотя мог бы бежать. Мог бы исчезнуть в первую же ночь, когда услышал имя Мориама. Но я остался. Так что не говори мне о бегстве. ‎ ‎Эндрю смотрел на него. Долго. Очень долго. Его глаза — обычно пустые, как стекло, — сейчас напоминали лед на реке в марте. Тонкий. Готовый треснуть. ‎ ‎— Почему? — спросил он наконец. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Почему ты остался? ‎ ‎Нил открыл рот — и закрыл. Ответ был у него в голове, но он не знал, как облечь его в слова. Потому что музыка? Потому что больше некуда идти? Потому что здесь, в этой комнате с кричащим Кевином и молчащим Эндрю, он впервые за много лет почувствовал что-то, отдаленно напоминающее... ‎ ‎Дом? Нет. Слишком громкое слово. Слишком опасное. ‎ ‎— Потому что я не люблю, когда мне угрожают, — сказал он наконец. — И потому что Рико Морияма — это проблема, которую нужно решить. А я хорошо решаю проблемы. ‎ ‎— Ты — проблема, — возразил Эндрю, но в его голосе больше не было яда. Только констатация факта. ‎ ‎— Значит, мы подходим друг другу. ‎ ‎Эндрю моргнул. Медленно. Как будто перезагружался. ‎ ‎— Ты невозможный человек, — сказал он. ‎ ‎— Я знаю. ‎ ‎— Ты бесишь меня. ‎ ‎— Я знаю. ‎ ‎— И ты стоишь слишком близко. ‎ ‎Нил опустил взгляд. Между ними действительно оставалось меньше полуметра. Он не заметил, как это произошло. Не заметил, как пространство между ними сократилось до расстояния, на котором можно было чувствовать чужое дыхание. ‎ ‎Он должен был отступить. Должен был извиниться за вторжение. Эндрю не позволял никому подходить так близко — Нил знал это, видел, как Эндрю реагирует на прикосновения, на случайные касания, на любую попытку сократить дистанцию. ‎ ‎Но он не отступил. ‎ ‎И Эндрю ничего не сказал. ‎ ‎— Ладно, — произнесла Дэн, разрушая тишину. — Это всё очень трогательно, но у нас проблема. Рико опубликует что-то еще. Возможно, сегодня. Возможно, перед концертом. Мы должны быть готовы. ‎ ‎— К чему именно? — спросил Аарон. ‎ ‎— Ко всему, — ответил за Дэн Кевин. Его голос всё еще дрожал, но в нем появилась сталь. — Рико знает мою историю. Знает, что он сломал мне руку. Знает, почему я ушел из его группы. Если он расскажет... ‎ ‎— Он не расскажет, — перебил Эндрю. Он всё еще стоял рядом с Нилом, но теперь смотрел на Кевина. — Потому что если он расскажет твою историю, ему придется рассказать и свою. А он не готов. ‎ ‎— Откуда ты знаешь? ‎ ‎— Потому что он трус, — Эндрю пожал плечами. — Все садисты — трусы. Они ломают тех, кто слабее, и боятся тех, кто сильнее. Мы не слабее. Мы просто еще не показали ему этого. ‎ ‎Нил слушал и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Эндрю говорил о садистах с таким знанием дела, будто сам прошел через их руки. Будто знал, что значит быть сломанным, — и решил никогда больше не ломаться. ‎ ‎— Я пойду к Ники, — сказала Рене, нарушая паузу. — Ему нельзя оставаться одному. ‎ ‎— Я с тобой, — Аарон поднялся. — Он мой кузен. ‎ ‎Они вышли. Дэн села за стол и открыла ноутбук — начинала готовить официальный ответ на случай, если Рико действительно что-то опубликует. Кевин взял гитару, но не заиграл. Просто держал ее, как якорь. ‎ ‎Нил и Эндрю остались стоять друг напротив друга. Полметра расстояния. Тишина. ‎ ‎— Ты всё еще стоишь слишком близко, — заметил Эндрю. ‎ ‎— Ты всё еще не отошел, — ответил Нил. ‎ ‎— Я никогда не отхожу первым. ‎ ‎— Я тоже. ‎ ‎Эндрю чуть склонил голову набок. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес — тот самый, который Нил заметил в первый день. Искра, гаснущая раньше, чем успеет разгореться. ‎ ‎— Ты странный, — сказал Эндрю. ‎ ‎— Ты тоже. ‎ ‎— Я знаю. ‎ ‎Он развернулся и пошел обратно к установке. Нил остался стоять на месте, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не знал, что это было. Не знал, почему он не отступил. Не знал, почему Эндрю позволил ему остаться так близко. ‎ ‎Но он знал одно: что-то изменилось. ‎ ‎Между ними появилась трещина. Тонкая, как волос, — но достаточная, чтобы сквозь нее начал просачиваться свет. ‎ ‎— Репетиция, — скомандовал Эндрю, беря палочки. — Хватит разговоров. Мы играем. ‎ ‎Нил взял гитару. Занял место у микрофона. Кевин наконец-то начал играть — нервно, рвано, но играть. ‎ ‎И они зазвучали. ‎ ‎Весь остаток дня они репетировали. Без перерыва. Без обсуждений. Музыка была единственным, что имело значение, — и они вкладывали в нее всю ярость, весь страх, всю решимость, которые накопились за эти дни. ‎ ‎К вечеру вернулся Ники. Глаза красные, но улыбка — на месте. Кривая, ненастоящая, но всё же улыбка. ‎ ‎— Я в порядке, — сказал он прежде, чем кто-то спросил. — Ну, почти. Давайте играть. ‎ ‎И они играли. До хрипоты. До боли в пальцах. До темноты за окнами. ‎ ‎А когда репетиция закончилась и все разошлись, Нил задержался в пустой комнате. Сидел на краю сцены, крутил в пальцах медиатор и думал о словах Эндрю. ‎ ‎«Ты всё еще стоишь слишком близко». ‎ ‎Но он не отошел. ‎ ‎И, возможно — только возможно, — это что-то значило. ‎