беззвездная ночь

пламя багряной птицы ii

в зале боевых искусств который день невыносимо жарко. сначала мидей думает, это из-за феникса. феникс может проводить по его пальцам красный огонь, как маленькие молнии, но сейчас он молчит, а тело все равно будто постоянно на грани смертельного жара. в зале боевых искусств светит солнце, и фаенон тянется к форточке, чтобы впустить воздух. по крайней мере, мидею не одному нечем дышать. у фаенона из-под приподнявшейся ткани виднеются напряженные мышцы спины, и по желобкам скатываются капли пота. мидей сглатывает горьковатый комок в горле, потому что это невыносимо. невыносимо, потому что фаенон слишком красивый, а еще подмигивает мидею перед тем, как сделать первый выпад в спарринге, а еще снимает свои нелепые доспехи и нательную рубаху после боев, и у него белая-белая кожа, на которой слишком хорошо бы смотрелись красные следы зубов. фаенон щелкает затвором окна, и в зал врывается свежий весенний воздух, которым мидей все еще совершенно не может дышать. фаенон говорит ему что-то, задорно ухмыляясь, а мидей не слышит, утыкаясь взглядом в его ямку между ключицами, чтобы не потерять равновесие. он сходит с ума и сгорает изнутри. мидею снятся сны, странные сны, в которых фаенон смотрит ему в глаза, а там отражается огонь феникса. во снах мидей вплетается пальцами в тело фаенона, его белые волосы цвета луны, его белые руки с зеленоватыми венами. он расцарапывает его кожу до крови и пьет ее, чтобы хотя бы немного утолить жажду и жар. во снах металл доспехов, в который заключены их тела, начинает плавиться прямо на коже, разьедая ее, раскаленными ручьями проникая в плоть, мышцы, прямо к костям, чтобы раздробить их в пыль и сплавить обратно, чтобы фаенон всегда принадлежал ему, как податливый клинок, как самое совершенное оружие, которому мидей до конца дней будет подчиняться. в душном зале боевых искусств мидей на секунду видит, как по шее фаенона стекает расплавленный металл, и сходит с ума. — мне кажется, тут перевод неправильный, — говорит кастория, когда они вдвоем сидят в библиотеке. они с мидеем занимаются языками. кастория систематизирует молитвы и обряды айдонии, и на каждой странице ее курсовой работы есть маленькие иллюстрации с ритуальными масками. мидей для выпускного диплома переводит с древнекремносского эпос о легендарном герое по имени гильгамеш. он был бессмертным и благословленным богами, он совершал подвиги и пел красивые песни после битв. он везде и всюду следовал рука об руку со своим верным другом энкиду, рожденным в диких степях. боги создали их как соперников, но гильгамеш и энкиду были благороднее богов и потому чисто и страстно любили друг друга. мидей не знает даже, как начал понимать письмена на табличках. он просто долго-долго смотрел на них, вглядываясь в символы, похожие и непохожие на язык его матери и его народа, а потом слезы сами полились из глаз. это очень печальный текст, красивый текст. — где? — мидей водит пальцем по странице со своими неровными буквами, не зная, что именно написал. — вот здесь, третья строчка. ты пишешь, что гильгамеш «открыл уста и целует энкиду», а в оригинале он, кажется, просто говорит с ним. мидей не сразу понимает, что кастория говорит ему, и она, глядя в его мутные глаза, тычет ногтем в строчку. — как долго ты скрываешь от меня, что знаешь древнекремносский, странная женщина? — ты сам говорил, что символы похожи на айдонийские. я так часто видела твои таблички, а еще ты постоянно мне рассказываешь, какой здесь красивый язык, и начинаешь цитировать. запомнить несложно. тем более, в айдонийском шестнадцать падежей, а в кремносском всего четыре. мидей пытается сконцентрировать взгляд на ногте кастории, под которым на бумаге остается маленький черный след. мидей думает о том, что гильгамеш и энкиду немного похожи на них с фаеноном. это даже немного смешно. энкиду рожден среди диких зверей, он не умел жить среди людей, есть хлеб и говорить. он научился этому, потому что должен был соответствовать прекрасному гильгамешу. они должны были быть идеальными соратниками и соперниками. фаенон идеальный, а мидей вырос в кремносской тюрьме и научился писать, водя грязным пальцем по сырой земле темницы. фаенон кует лучшие мечи и говорит так складно и завораживающе, что даже наставники не могут удержаться от личных симпатий. а мидей грубо ругается и плачет над древними текстами. только энкиду умер, а гильгамеш отправился к бессмертным богам, чтобы обрести неведомую человеку силу. вот бы поменяться с фаеноном местами. и тогда он будет бессмертным, а мидей сможет больше не просыпаться в холодном поту из-за своих снов, думая, что фаенон однажды умрет из-за него. мидей сможет впиваться в него ногтями и зубами и терзать плоть до огромных рваных ран, а потом сплавлять горячим металлом заново. и фаенон никогда не умрет, и мидей сможет оставить на его коже свое дыхание. он действительно написал «целует». идиот. идиот. идиот. — слова древних языков могут быть многозначны. — не учи ученого, мидеймос. — тебе никогда не хотелось разорвать кого-то на части голыми руками, а потом залечивать раны своими слезами? — мне кажется, ты перезанимался, мидеймос. я ухожу на пруд кормить рыб, и я никогда не делаю этого, как ты выразился, голыми руками. и покажи свой перевод фаенону, ему понравится! за время, которое они с касторией и фаеноном общаются в академии, эта девочка стала ужасно циничной. мидей тяжело выдыхает, глядя в красные плывущие буквы на белой бумаге. гильгамеш наклонил лицо, целует энкиду. мидей возвращается в комнату за полночь. свет не горит, и он внутренне просит какие-нибудь древние высшие силы о том, чтобы фаенон уже спал, ведь тогда не будет слишком невыносимо засыпать, проваливаясь в сны о горящей крови и расплавленном металле его доспехов. — ты сегодня поздно. кастория сказала, ты сделал какое-то открытие в своем переводе, это правда? — конечно. скоро полностью воссоздам язык, заговорю на нём и перепишу мироздание, и тогда ты больше не будешь задавать глупые вопросы и природа очистится. фаенон смеется со своей кровати. его кристальный небесный смех рассыпается на осколки, как ледяные капли росы. мидей снимает с себя снаряжение, чтобы заполнить воздух хотя бы чем-то земным. — не знал, что в кремносском нет и таких слов тоже. вам, переводчикам, палец в рот не клади. — а ты попробуй. мидею кажется, он сейчас закричит, потому что он слышит в темноте ночи, как фаенон поднимается на локте на своей чуть скрипящей кровати. — тогда иди сюда. хоть бы феникс засмеялся в голове. хоть бы произошло хоть что-нибудь, чтобы перестать умирать каждую секунду. но мидей всегда умирает и всегда воскресает, каждую секунду. так ли чувствовали себя древние герои, созданные богами друг для друга? мысленно мидей подходит к кровати фаенона и опускается на колени. мысленно фаенон касается его тонкой линии губ пальцами. его губы немного влажные, и пальцы скользят по ним дальше, к зубам, к горячему языку. мысленный мидей дает мысленному фаенону выпить свое бессмертие с уголков своих губ. — шучу я, шучу. давай спать, мидей, сегодня был тяжелый день. и все-таки чертовски жарко этой весной. мидей заставляет себя не рухнуть на кровать, потому что его колени подгибаются. хорошо, что в комнате нет света. если бы фаенон увидел, как мидей впивается в свое лицо ногтями, чтобы сдержать стон отчаяния, он был бы мертв уже сегодня. энкиду уста открыл, вещает гильгамешу: «вопли, друг мой, разрывают мне горло: днями сижу, изнывая, пропадает сила»