Тест на бету

      Меня зовут Алехандро. И это моя история. Кому-то она может показатся неинтересной, но, я не могу её не расказать.       Итак...       Я родился. В младенчесвстве я был совсем младенцем, и мало, что запомнил. При рождение мама назвала меня Аркадием, но, я не понимаю пачиму она решила, что я на него похожь. Как новорожденный малыш может походить на усатого мужчину лет пятидесятишести тире шестидесяти? Никак, конечно же. И дело даже ни в отсутствие ростительности на мякеньком лице младеньчика, а в том, что усатые малыши довольно милы, а вот, усатые Аркадии лет пятидесятишести нет. Возможно, конечно же, мать назвала меня в честь Гайдара, но ни на Чука, ни на Гека я тоже похож не был.       Собственно, гововоря, я и на мать не особо был похож. Велика вероятность, что я был очень похож на отца, но, выяснить это не представляеться возможнным. Отца я никогда не видел. Он умер до моего зачатия. Так мама мне в младенчесвстве рассказывала. Говорила, что: «Батька твой, Аркашенька, был космонавтом-подводником. И поглотила его глубокая черная мариинсская кротовоя нора, когда он был на секретном космическом задание в одном из озёр на Луне.».       Так я рос обычным мальчиком. Я был обычным и рос. Но дорости удалось мне только до одного метра шестидесятитрёх сантиметров. Не вилик рост, скажете вы. А я вам отвечу, что: «Лучше синица в руке, чем пригинаться в маршрутке.».       В детском ворзасте я любил заниматься всем темже, чем любили заниматся все обычные мальчишки — петь вместе с птицами, танцивать среди деревьев в лесопарковой полосе, шить себе одежду из шторов и тюлей, поджигать хвосты лисицам и живать гудрон. Ни чего особенного во мне тогда не было, думал я. Но, работники службы соц.апеки и поппичительства думали иначе.       Так в возрасте триннадцати лет мать мою лишили родительных прав, а меня отправили в исправительный дет.дом номер стосороктри, когда в очередной раз соседи нажаловались в апеку, что я поджигаю лисицам хвосты в лесопарковой полосе, танцуя в костюме из новых блестящих тюлей и напивая самые популярные трэки Рамштайна на латыни. Возможно, вероятнее всего, что соседям не понравилась одна из композиций.       Нет, не подумайте, латынь в том возрасте я знал хорошо, но из-за гудрона, что был у меня во рту, что врименами периодически прилипал к зубам, не все слова были понятны, а ещё гудрон, конечно же, мешал артикулировать: фонемы перемешивались с морфемами и с гудроном. Но, хотя, хочу подметить, что мои выступленья всегда щедро одаривались апплодисментами моего единственного слушателя с руками — деда Терентия.       Хороший человек был этот Терентий. Всегда предлагал мне конфетки и звал к себе то в машине покататься до заброшенного стекольнового завода то домой к себе звал гладить его змею. А как беззаботно и жизнирадостно он улыбался своими тремя золотыми зубами, когда ветер подхватывал полы моего тюльевого костюма. Ах, счастливое было у меня детство, пока, соседи не нажаловались в апеку.       Помню конец июля стоял на дворе. На дворе ещё горка деревяная стояла, ракета (наверное, скорее всего, её в честь отца—героя моего установили) и писочница, в которую все садили своих собачак покакать, чтоб эти псины не загадили весь двор. Мать тогда так плакала, когда меня служба забирала: слёзы градом валили из её дымчато-карего русого глаза. Из второго глаза они, наверное, тоже бы валили, но я его ей случайно выткнул, когда мы играли в Питера Пена, когда я был в возрасте сими лет.       Мама тогда была в роли Венди, а я — капитаном Крюком, который связал и похищал спящую на раскладушки девочку, чтоб утащить её на свой карабыль, чтобы обманом заманить Питера в ловушку. Вообщем, вилкой тогда я неудачно махнул и...       Мать так плакала, когда меня забирали. Всё время говорила и повторяла, повторяла и говорила: "спасибо-спасибо-спасибо!". Наверное, благодарила меня за лучшие годы моей жизни, что я посвятил ей одной.       Так я оказался в дет.доме. И это было очень плохое время моей жизни. Нет, не подумайте, но только представьте, дети там оказались злыми и не хотели со мной играть в: «Гори-гори лисица», а воспитатили не разришали шить самому себе одежду, хотя, тюлей в помещениях было очень достаточно. Иглы и ножницы мне тоже не давали. Петь разрешали только хором, но ни кто из других детей не знал латыни.       Но самое страшное обстояло в том, что гудрон достать было совершенно не где! Я так страдал.       Но, помощ пришла ко мне от туда, от куда я её совсем не ждал. Дет.домовский дворник Анатолий Сысоевич однажды подозвал меня и сказал, что раздобудет для меня три грама гудрона, если я вечером прийду к ниму в дворнитскую и поиграю с ним в Городки. Я скзал тогда, что знаю только Архангельск и Северодвинск, а он ответил, что палки нести не надо — у него своя.       Так началось наше плодотворное сотрудничьество. Сысоевич кидал палку, я живал гудрон и иногда он разрешал погладить его змею. Это оказалось совсем не страшно. Зря я тогда не соглашался и не ездил с дедом Терентием. Кстати змея, как и моя мать оказалась всего с одним глазом. Вот, ведь, совпаденье, скажите вы, а я отвечу: «Сделал дело, натяни штаны смело, а цеплят по осени сочитать не забудь!».       Целый год, а, точнее, двеннадцать месяцев, я учился у дворника петь на флейте. Славное это было время моей жизни. Временами периодически я скучал по материнской ласке, но Анатолий Сысоевич и тут пришол на подмогу. Он садил меня к себе на колени и качал, и гладил, и шептал на ухо всякие успакаювающие слова, и говорил, что надо чуть чуть потерпеть и боль пройдёт.       Счастье было не долгим, а коротким. Я сам всё испортил своими руками. Точнее ртом случайно рассказав дет.домовской заведующей про наши Городки с дворником. Шуму тогда я наделал кучу. Сысоевича уволили, а меня отправили в другой дет.дом при мужском монастыре при храме какой-то матери.       Тогда я дал себе слово и обещание, что ни кому про свои игры я рассказывать больше ни буду.       На новом месте было гараздо лучше старого места. И не удивительно, скажите вы, а я отвечу, что: «Свято место пусто не бывает, а семеро на одного я вам не Белоснежка!».       С гудроном пришлось завязать, так, как крыша монастыря была покрыта металло черрипиццей, а на храме были купала. С начала ко мне все относились сопаской: и дети, и востипатили-послушники, и прихажане, и даже главный батюшка, от которвого постояно пахло бородой, лавандовым рафом на миндальном молоке, пластинками и дождём. Ещё от него пахло ладаном. Наверное всё, из за того, что поговаривали, что он на него дышал. Как и пол в столовой. Батюшку звали отец Еремей, но своих детей у него не было, хоть однако у него и была собственная матушка. А детьми его были те дети, что достались ему от предыдущего брака его матушки и Господа, так, как все они были детьми его.       Так отец Еремей заменил мне моего отца, которого у меня никогда не было. Иминно он разглядел во мне талант и отправил в приходской театр. Там-то и пригодились мои знания латыни, умение шить костюмы из подручнных матириалов, ангельский голос, который не сломался ни в пятьннадцать, ни в шестьннадцать, ни в семьннадцать, ни досихпор. Жаль, только, что играть мне доводилось одних баранов рогатых в красных плащах, которые вечность выпрыгивали из за кустов и пугали мирных крестьянинов иностраными хитами Рамшнайна, да юнных дев, что шли против воли Иисуса Христа и кусали яблоко. Ох, сколько этих яблоков я перекусал — много. Эта роль мне больше всего нравилась потому, что я уже умел играть со змеями и в рот мне легко помещались большие куски запретных плодов.       Другие мальчишки в то время пытались учились циловатся. А меня циловатся не брали, говорили, что у меня ещё не все молочные зубы выпали, что мал ещё я для обученья. Тогда я не знал, а потом узнал, что время то, как раз приходилось на пириуд моего полового созреванья. Все созрели, а я нет. Будто одинокий плот грушевого дерева, цветущего в саду среди яблочных деревьев я был майски зелен, не цилован и не опытен.       Шесть лет в монашеском приюте пролетели словно один МиГ-31. Не успел я маргнуть два раза, как мне исполнилось восемьннадцать, выпал последний мой молочный зуб и пришла пора отворять дет.домовские ворота и отправлятся во взрослую жизнь.       Комната в общажитье, которую мне выдали в вечное пользованье, была не большая, а маленькая, но просторная. В девяти этажном зданье в самом центре города Комаросранска с множеством комнат и жильцов, я оказался брошен всеми. Будто и не было всех тех безаботных лет моей юнности.       С тоски и одиночиста я даже пытался застрелится. Одолжил у соседа его длиноствольную двухстволку, сказав, что пойду по белкам в подвал стрелять. Не в какой подвал я не к каким белкам, конечно же, не пошол, а закрылся в своей комнате, прикрутил глушитель, что бы ни напугать одномесячного соседского малыша серией громких выстрелов, обхватил дуло губами и уже собирался нажать на курок, как в дверь постучали.       В тот самый момент и решилась вся моя будующая судьба. Тогда я сидел и дюмаю, что, если застерлюся сейчас, то так и не узнаю, что ждало меня за закрытой на шпингалет дверью моего одиночивства. Отложив оружье я решился и пошол открывать дверь своей судьбе.       Судьбу звали Вася. И была она высокой; плечистой; мускулистой; чернобровой; черноволосой от макушки до самых пят. И пришла она за солью, за хлебом, за яйцами, порошком стиральным, телевизр одолжить, да за деньгами. Коллектором работала Василиса. Не девушка, а мичта.       Когда я увидел Василису, глаза девушки были полными ни доумеваньем, но уже тогда я вглядывался в очи красавицы и хотел ощютить нежный стан коллекторши в моих не сильных, но слабых от чюйвств руках. Это ощющалось так трансцендентно.       Любовью сразила меня на повал. Любовь и мощный Васин хук с начала с лева, а потом и с права. Моя судьба в том моменте её жизни ещё не догадывалась, что я и её судьба.       Смеркалось.       После свадьбы мы часто вспоминали тот самый первый день нашего знакомвства. Вспоминали и я плакал от смеха, когда узнал, что она тогда дверью ошиблась, а должна была постучать в дверь моего соседа, у которого я двухстволку одолживал. Васенька моя тогда так великодушно согласилась передать ему его ружьё, ведь мне оно было больше за не надобностью, а ей было не трудно, а легко его передать хозяину.       Через неделю моя будующая жена переехала в бывшую комнату моего соседа и мы стали соседями, ещё неподозревая, что целью моей жизни стало покорить эту сильную и не зависимую женщину.       Я стал ухаживать за нею: постояно ходил к ней за солью и предлагая обменять её на мои яйца, обсыпал избранницу коплиментами. В один из дней недели в четверг девушка на конец-то не выдержала моего напора и выбила мне передний левый маляр. А когда я сказал: «Ещё!», впилась будущая избраница в мои уста страстным поцилуем расшатав ещё один левый маляр.       Будто голодные зверьки мы срывали друг с друга одежду. Первым на пол полетели мой костюм из пышных шторов и тюльный подюбник. Затем я сорвал с Василисы шубу из писцов и термо бильё эротического красного цвета подштанники которого я почти разорвал в клочья. За это суженная одарила меня подзатыльником, а потом страсно принялась зализывать удар.       Мои руки хаотично фланировали поперёк всего её тела. Правой рукой я ласкал её грудную клетку, второй отягивал волосы на голове, обнажив шею для более удобных покусываний ключниц, а левой поглаживал такие упругие ягодицы. Тоже самое вытворяли и её шаловливые ручонки: то там то тут пощипывая меня за сосочки. Её маленький нижний лоб был покрыт крошечными кудрявенькими волосочками, что так мило колыхались от дуновения моего дыхания, а дополнительные уста отвечали на мои поцилуи также страсно, как и основные, закусаные ещё в первые минуты наших ласк.       Когда Василиса так изящно села мне на лицо словно на кожаное сидение спортивного спорткара, я ощутил в тот момент весь груз ответсвененности за эту женщину. В этот миг я понял, что хочу прожить всю её жизнь иминно с нею и не с кем другим более далее.       Пока мой язык исследовал все потаённые сусеки и закоулочки её лона, она огромко стонала, а её стоны и прирывающаееся дыханье напомнинали мне одну из органых симфоний Баха. Моя девочка звучала также мощно и заворажённо.       Из книги по домоводству я запомнил, что в каждой женщине есть своя изюминка и свой клитр. Вот клитр я и пытался найти, но заплутал. Поиски продолжились бы битый час, но Василиса во время меня остановила меня и с громким чпоком отлипила моё лицо от себя сказав: - Вот клитр. - тыкая наманикюриным пальчиком куда-то в своё влагалище, сказала Василиса, - разгон, заход на аксель, прыжок, обманный шаг, ласточка, тройной флип плюс тройной лутц, волчок, затяжка, смена ноги, либела, тройной тулуп, винт, а за тем эффектный выезд. Понятно? - добавила она после моего недоумевающего лица. - Понятно, - сказал я, но недоумевать моё лицо ни перестало.       Когда я откатал свою произвольную програму, настала моя очередь получать ласки от моей лесной нимфетки. Одним движением Вася закинула меня через плечё на раскладушку и не думала на этом останавливатся. Поправив причёску и макияж она склонилась над моим пахом. Пах мой пах прекрасно. Я это точно знал потому, что перед каждым походом за солью я освежал его освежителем воздуха с ароматом альпийских пиков, что стоял в общей уборной на этаже. - Какой странный аромат. - Сказала Василиса шмыгнув ноздрями. - Это морозная свежесть. - ответил я Василисе.       Она окинула всего меня изучающим взглядом и принилась за дело. Покусывая и кружа вокруг моей головки, она вызывала во мне стадо мурашек, наматывая ниточку предэякулята себе на шершавый язык словно паучок плетущий кружевную салфеточку на телевизр. Я был так близок к зарядке, что дотянулся и поставил смартфон добить батарею до сотки, но тут Вася неожиданно оторвалась и решив оседлать мои бёдра взгромоздилась с верху них. Раскладушка предательски заскрипела, прогнулась и сложилась по полам прямо в месте с нами в ней. Мы калачиком покатили на пол и замерли в миссионерской позе. Василиса и тут не растерявшись схватилась за мой скромный и застенчивый пенис направила его в себя. Поправку на ветер она не учла так, что с первого раза попасть самолёту в ангар не удалось. Но тут уже пришло время мне не растеряться и одним мощным, но нежным тычком я вошол в неё и стал вдалбливаться. На мнгновенье я прикрыл глаза и слитным, но медленным движеньем привёл нас обоих к финишу.       Тяжело дышав, я скатился на Васину грудь и стал чертить узоры на её потной ложбинке. Капильки пота красиво словно брильянты блестели в лучах полуденного солнца. Это была лучшая ночь любви в моей жизни. Эти триннадцать секунд я не смог бы забыть ни за, что на свете. Даже если бы получил орматурой по голове, то искривлённое судорогами оргазма лицо моей будующей супруги осталось бы на месте.       Тогда я ещё не знал, но потом узнал, что иминно в эту нашу первую ночь мы зачали нашего первого первинца — плот нашей страсной любви. А через год он родился.       Он родился.       И вся моя жизнь полетела с ног на голову. Пришлось выстраивать наш семейный быт снуля. Так между нашими комнатами исчезла несущая стена разделяющая их и обьединяющая теперь их в просторную двушку в самом центре покачивающегося общажитья в самом центре шумного мегаполиса. Тогда Василиса мне сказала: - Нам надо переехать поближе к лесополосе. - сказала Василиса. - Отличная идея. - Ответил я Василисе. И добавил опосля. - Давно я что-то не пел хитов Рамштайна.       Вернутся в малую родину было приятно. Тут всё напоминало об счастливом детстве до того, как соседи нажаловались в апеку. Даже дед Терентий всё ещё был жив, но не долго.       Нашего первого первенца мы назвали в честь меня и Леди Гаги — Алехандром вторым. Алехандро Алехандрович рос такимже, как и я обычным мальчиком был в детстве. Он совсем не был похож на меня, но к сими годам я начал замечать сходства в нас. Нет. Не вовнеших чертах лица, но в поведенье. К сими годам я заметил, что сына так и манит лесополоса. К тому времени он уже чётко разговаривал на латыни и я решил, что во, что бы то не стало мне это, а я научу его шить и трекам Зарубежных классиков.       Василиса поддерживала меня во всех стремленьях. Она даже разрешила нам с Алехандром завезти в квартире точно такую же змею какава была у моего первого дворника Сысоевича в дет.доме — огромным жолтый питон. Но я не стал выкалывать ему глаз ради полной аутентичности.       Хороший всё таки был мужик этот дет.домовский дворник Анатолий. Благодаря его подержки и слитным поглаживающим спину мужским рукам я смог пережить самый страшный дет.домовскмй пириуд моей жизни. Он не побрезговал одолжить мне свою флейту для моих занятий музыки. В Городки меня научил играть, а ещё: рассказал, что есть не только Архангельск и Северодвинск, но ещё и Елбань, Чебоксары, Магадан и Тамбов.       Широка земля Русская, да какава багата там речь её тякучая, да ширшаф язык её могучий.

КОНЕТС