Make America Great Again

Осень в Нью-Йорке наступает не с постепенностью, предписанной календарём и романтическими стихами, а налетает одним шквалом, опрокидывая остатки лета, как нерадивый дворник опрокидывает ведро с грязной водой. Этим утром воздух стоял колкий, настоянный на прелых листьях, мокром асфальте и бензиновой гари, а небо, ещё вчера лениво-голубое, приобрело оттенок застиранной фланели. Листья, устилавшие тротуар перед домом миссис Гольдблюм, хрустели под подошвами с характерным звуком, воскрешающим память о детстве и извечной нехватке карманных денег на новую обувь. В подвале перемена времени года ощущалась с ни с чем не сравнимой остротой: если наверху, в благоустроенной части дома, вдова могла позволить себе растопить камин, укутаться в плед и предаться воспоминаниям о покойном муже под аккомпанемент чайной ложечки, то в подвале никакого камина, как и элементарного отопления, отродясь не существовало, и единственным источником тепла служили, по иронии судьбы, сами жильцы — два молодых организма, чья творческая страсть пока обогревала лучше любого радиатора. Гитлер проснулся первым, что само по себе было событием столь же редким, сколь и зловещим, ибо нарушало естественный порядок, издревле заведённый в их подвальном мирке: Август неизменно вставал раньше. Проснулся он не от избытка бодрости и не от творческого возбуждения, а от пронизывающего холода, пробирающегося под одеяло судебным приставом, не покидающим позиций до самого лета. Их общий матрас, многострадальное сооружение, хранившее тепло с эффективностью дуршлага, в эту ночь напоминал скорее ледник, укрытый по чьей-то рассеянности тощим одеялом. Гитлер полежал некоторое время, свернувшись калачиком и прижав колени к подбородку — поза, в обычных обстоятельствах глядевшаяся бы трогательно, — и прислушался к звукам подвала. Август ещё спал рядом, дыша ровно и глубоко, длинные светлые кудри его разметались по подушке. Сверху, из кухни миссис Гольдблюм, доносился отдалённый звон посуды и приглушённое бормотание хозяйки, судя по интонации, ведшей с заварным чайником задушевную беседу — из разряда тех, что пожилые вдовы восточноевропейского корня ведут с бытовыми приборами чаще, нежели с людьми. Гитлер сел, поёжился, натянул на плечи свою бессменную футболку с Radiohead под низ двух свитеров в толстую полосочку, и, движимый не столько голодом, сколько желанием размяться, поплёлся к мини-холодильнику — допотопному агрегату, при работе издававшему звук, схожий с кашлем крупного астматика. Открыв дверцу, он обозрел содержимое, состоявшее из: полупустой банки кетчупа, начавшей покрываться чем-то, что Гитлер предпочёл не идентифицировать; засохшего куска сыра, напоминавшего по консистенции и цвету забытый на солнце пластилин; и одинокой луковицы, всем видом являвшей смирение пред участью быть последним свидетельством продовольственного благополучия. — Прекрасно, — пробормотал Гитле голосом, которым он обычно комментировал образцы особенно бездарного искусства. — Просто великолепно. Он громко захлопнул дверцу, и холодильник отозвался затяжным кашлем. Гитлер вернулся на матрас, натянул одеяло до подбородка и принялся перелистывать старый номер «Spin» — читанный уже раз пять, но по-прежнему служивший ему чем-то вроде портативного алтаря альтернативной культуры. Плеер с наушниками был тут же, и скоро в ушах зазвучали меланхоличные аккорды «High and Dry» — музыкальное сопровождение, идеально отвечавшее положению юного гения, терзаемого голодом (а голод, признаться, донимал куда пуще, нежели хотелось бы допустить). Август сопел рядом, и Гитлер, благорозумно разрешил ему эти мгновения отдыха ещё некоторое время не меняя позы и не подавая иных признаков жизни, кроме злобного сопения. Но долго это продолжаться не могло. Адольф покосился и вдруг заехал локтем прямо в рёбра спящему Августу — целясь на звук дыхания и попав с той безжалостной точностью, на какую способен только очень худой и очень мотивированный человек. Раздался глухой стук, сопровождаемый сдавленным вскриком, в котором изумление мешалось с болью. И только после этого, дождавшись, пока жертва судорожно втянет воздух обратно в лёгкие, Гитлер соизволил разомкнуть уста. — Август, — произнёс он, не вынимая наушников и не поворачивая головы, тоном, соединявшим в себе разом и команду, и стенание, и философическое речение о несправедливости всего мироустроения. — Еда закончилась. Август, к тому мигу уже явивший начальные признаки жизни — а именно завозившийся под одеялом и издавший неопределённый звук, у нормальных людей значащий «доброе утро», у него же обозначавший «я осведомлён о свершившемся наступлении нового дня, однако пока не постановил, как к сему факту расположиться», — простонал, повернул голову, сел, потирая бок и морщась от боли. — Совсем? — спросил он. — Совершенно, категорически и окончательно, — ответил Гитлер. — Если не считать луковицу. Август, протёртая бок, взглянул на друга. Гитлер демонстративно уткнулся в журнал, делая вид, что статья о сравнительных достоинствах разных моделей синтезаторов занимает его куда сильнее вопроса о том, кто отправится в магазин. Но Август, изучивший сей манёвр досконально, понимал: дело не в лени и не в погоде. Дело было в деньгах, а точнее — в их катастрофическом отсутствии. Оба знали это доподлинно. Гитлер попросту страшился столкнуться с реальностью, сулившей стояние у кассы, пересчёт медяков и, как пить дать, необходимость откладывать что-то обратно на полку под сочувственным взором кассира. Сие обернулось бы унижением, а унижение являлось единственной стихией, какую Гитлер, при всём своём смаковании страданий, категорически не выносил. — Ладно, — сказал Август, выбираясь из-под одеяла. — Я схожу. — Там холодно, — заметил Гитлер, оправдывая отсутствие ентузиазма. — И слякоть. — Супермаркет на углу открыт, — возразил Август, натягивая джинсы. — Он всегда открыт. По-моему, они даже не вешают замок, просто подпирают дверь шваброй. — Там мерзко, — не унимался Гитлер. — Я бы на твоём месте не пошёл. Август больше ничего не ответил, а Адольф только глубже зарылся в журнал, и тишина, повисшая в подвале, была достаточно красноречивой, чтобы заменить целую лекцию по экономике. Август облачился в свою короткую меховую куртку — винтажную вещь, купленную в секонд-хенде за бесценок и пахнущую одновременно старым сундуком и чьей-то позабытой юностью, — натянул шапку на свои светлые кудри аккуратно уложенные в хвостик и вышел в промозглое нью-йоркское утро, встретившее его смесью дождя и ветра. Его огромные светлые джинсы, модные до неприличия и непрактичные до отчаяния, немедленно начали впитывать уличную влагу, как промокашка, и к тому моменту, как он добрался до супермаркета, их нижняя часть пропиталась водой и грязью. Супермаркет на углу был тем особым типом нью-йоркского заведения, работающего круглосуточно, торгующего всем на свете, от молока до лотерейных билетов, и управляемого семейством корейского происхождения; члены этого семейства, казалось, никогда не спят и не проявляют никаких признаков старения — возможно, потому, что искусственное неоновое освещение скрадывает всё, включая ход времени. Август методично прошёл вдоль рядов, выбирая продукты с расчётливой экономностью, усвоенной от матери: пачка самого дешёвого риса, несколько банок тушёнки, упаковки лапши быстрого приготовления (главный продукт их рациона, обеспечивавший выживание и, возможно, медленное отравление), пакет замороженных овощей и, повинуясь внезапному приступу сыновней почтительности и материнским наставлениям, яблоко и апельсин — фрукты, покупаемые им скорее из чувства долга перед собственными родителями, чем из искреннего желания их съесть. Затем, после недолгой внутренней борьбы, он взял с полки коробку шоколадных пончиков с яркой обёрткой и обещанием «невероятного вкуса», стоившую столько, что её цена могла бы покрыть обед на двоих. Это был тактический ход: Август знал, что Гитлер, при всей своей аскетичной позе, питает тайную слабость к сладкому, и шоколадные пончики были наилучшим способом вывести его из состояния мрачного самосозерцания, настигавшего его всякий раз при столкновении с прозаическими сторонами жизни. На кассе ему пришлось выложить почти всё, что оставалось в кармане — сумму, ещё утром казавшуюся достаточной, а теперь выглядевшую просто жалкой, — но он сделал это с спокойным фатализмом, вырабатывающимся у людей, привыкших к тому, что деньги приходят и уходят, а есть хочется постоянно. Взяв пластиковый пакет с продуктами, он вышел на улицу и тут, у выхода из супермаркета, заметил Её. На столбе, как раз на уровне глаз, красовалась афиша — бумага ещё не впитала утреннюю сырость, клей блестел влажной полосой, и вся она дышала той особой недолговечностью, на какую обрекает продукцию промоутер, не спрашивающий у городских властей разрешения и не заботящийся о том, что первый же нью-йоркский дождь превратит её в обвисшую тряпку. Он обернулся — и увидел виновника: маляр в заляпанной клейстером спецовке, ещё не успевший отойти далеко, деловито пришлёпывал такую же афишу к следующему столбу, и в его движениях не было ни злого умысла, ни художественного замысла, а лишь методичность человека, которому платят сдельно и которому плевать, что через две недели от его трудов не останется и следа. Но содержание этой афиши заставило Августа замереть на месте, забыв и о холоде, и о мокрых джинсах, и о пластиковом пакете, оттягивающем руку. RADIOHEAD, гласила надпись, выполненная тем характерным шрифтом, который любой поклонник узнал бы из тысячи, NORTH AMERICAN TOUR. А ниже, более мелким шрифтом, но всё равно оглушительным для того, кто умел читать: NEW YORK CITY — IRVING PLAZA — через два месяца. Дата. Время. И мелкая приписка о том, что билеты поступят в продажу тогда-то и там-то. Август стоял и смотрел на афишу, вероятно, с тем же выражением лица, с каким средневековый пилигрим смотрел бы на объявление о внеплановом пришествии. Radiohead. В Нью-Йорке. В двух месяцах от сегодняшнего дня. Это было не просто событие — это было откровение, знак, доказательство того, что вселенная, при всей своей очевидной враждебности, иногда всё же подкидывает своим верным адептам нечто большее, чем засохший сыр и холодный подвал. Он аккуратно, стараясь не порвать бумагу, отклеил афишу от столба, свернул её и спрятал за пазуху, рядом с сердцем — жест, который он сам счёл бы слишком сентиментальным, если бы заметил его со стороны, но который тем не менее был совершенно искренним. Остаток пути до подвала он почти бежал, перепрыгивая через лужи с лёгкостью, которую даёт только очень хорошая новость и очень холодная погода. Когда он спустился в подвал, Гитлер всё ещё лежал на их грязном матрасе в той же позе, в какой Август его оставил: одеяло натянуто до подбородка, наушники в ушах, журнал в руках. Он даже не поднял головы при звуке открывающейся двери — то ли из принципа, то ли из-за того, что музыка в наушниках была достаточно громкой, чтобы заглушить всё остальное. Август, стряхивая с куртки остатки снега и дождя, поставил пакет с продуктами на пол и, не говоря ни слова, достал из-за пазухи свёрнутую афишу. — Я принёс еду, — сказал он. — И ещё кое-что. Гитлер, не вынимая наушников, бросил на него взгляд, который можно было истолковать как «меня не интересует ничего, кроме продолжения моих страданий». Но потом он заметил афишу в руках Августа, и его лицо начало меняться. Сначала исчезло выражение раздражённого безразличия, затем брови поползли вверх, и наконец, он рывком сдёрнул наушники и сел на матрасе с тем видом, с каким, должно быть, Архимед выскакивал из ванны. — Что это? — спросил он, хотя уже знал ответ, потому что логотип Radiohead узнавался на любом расстоянии и в любом освещении, даже в тусклом свете их единственной неабажуренной лампы. — Radiohead, — сказал Август, протягивая ему афишу. — Тур по Америке. Через два месяца. В Нью-Йорке. В Ирвинг-Плаза. Гитлер взял афишу в руки с невероятной осторожностью, с какой берут древний манускрипт, способный рассыпаться от прикосновения. Его пронзительные голубые глаза бегали по строчкам, впивая каждое слово, каждую дату, каждую закорючку шрифта. — Ты шутишь, — произнёс он, но это был не вопрос, а утверждение. — Я не шучу, — ответил Август. — Висел на столбе у супермаркета. По-моему, это судьба. — Судьба, — повторил Гитлер, и слово это в его устах прозвучало как констатация факта, подтверждённого неопровержимыми доказательствами. — Судьба, Август. Это не просто концерт. Это… это знак. Мы должны быть там. Мы будем там. Никаких «но», никаких «если», никаких «может быть». Мы попадём туда, даже если для этого придётся продать почку. — Лучше не надо, — заметил Август. — Почки нам ещё пригодятся. — Я фигурально, — отмахнулся Гитлер, вскакивая с матраса и начиная расхаживать по подвалу с энергией, которая мгновенно сменила его утреннюю апатию, словно кто-то повернул ручку громкости на его внутреннем усилителе. — Господи, Август, ты вообще понимаешь, что это значит? Radiohead! Вживую! Не на кассете, не на виниле, а вживую, в одном зале с ними, дышать тем же воздухом! Слышать, как Том вытягивает «creep» вот так, — он попытался изобразить знаменитый фистульный переход, довольно успешно, — ну, ты понял. И «Street Spirit»! И «Fake Plastic Trees»! И, может быть, даже что-то новое, что они ещё не выпускали! Он остановился посреди подвала, тяжело дыша, и уставился на Августа с выражением, которое можно было бы назвать религиозным экстазом, если бы оно не было скорее похоже на лихорадочный блеск, которое быстро начало заражать и Августа. — Это то ради чего мы и приехали в Нью-Йорк. Мы должны подготовиться, — сказал он. — Нам нужно выглядеть соответственно. Нам нужно быть в первых рядах. Я хочу видеть лицо Джонни Гринвуда. Я хочу слышать каждый скрип его медиатора. Я хочу, чтобы Том Йорк заметил меня в толпе и подумал: «Вот этот парень понимает». — Думаешь, он разглядит тебя в толпе из тысячи человек? — усомнился Август. — Он разглядит, — уверенно заявил Гитлер. — Потому что я буду самым сосредоточенным человеком в зале. Все остальные придут веселиться. Я приду свидетельствовать. Август, который к этому моменту уже выкладывал продукты из пакета на деревянный ящик, служивший им одновременно столом и кухонной поверхностью, улыбнулся. — Я купил пончики, — сказал он, протягивая коробку Гитлеру. Гитлер, который секунду назад рассуждал о высоких материях, мгновенно переключил внимание на коробку. — Шоколадные? — спросил он. — Шоколадные. — Ты знаешь, как меня купить.