Make America Great Again

Одним из немногих бесспорных преимуществ Нью-Йорка перед пенсильванской глухоманью — преимуществ, которое Гитлер, впрочем, тщательно оберегал от внимания Августа, — была возможность реального, живого, почти физического контакта с альт-комьюнити. Не того суррогата, который можно было вычитать в журналах или услышать краем уха в наушниках, а настоящего, дышащего перегаром и дешёвым кофе сообщества, где продавцы пластинок знали тебя по имени, а бармены в подвальных клубах наливали несовершеннолетним без лишних вопросов. Гитлер, который ревновал Августа ко всякому живому существу, рискнувшему задержаться в радиусе его внимания дольше, чем на три секунды, и который категорически пресекал любые попытки друга завести знакомства, сам, разумеется, вёл активную и почти тайную социальную жизнь, оправдывая это тем, что «кому-то же нужно налаживать связи». Одной из таких связей был Генрих Хоффман — личность столь же колоритная, сколь и туманная, державшая небольшой альт-магазинчик на окраине Нижнего Ист-Сайда под вывеской «Phonograph». Магазин Хоффмана представлял собой то особое, вымирающее явление девяностых, которое называли «record store» и которое служило одновременно торговой точкой, дискуссионным клубом, исповедальней и, как поговаривали, местом, где можно было приобрести все что угодно. Это был лабиринт из ящиков с пластинками, стеллажей с CD в пластиковых обложках, стен, завешанных плакатами Sonic Youth и My Bloody Valentine, и застеклённой витрины с редкими зинами, чьи обложки были столь же малопонятны непосвящённым, сколь и священны для адептов. В глубине магазина, за занавеской из бус, притаилась маленькая фотобудка — старый, видавший виды автомат, который Хоффман приобрёл на аукционе за бесценок и который выдавал фотографии с характерным синеватым оттенком, делающим любое лицо похожим на обложку альбома Fallen, хотя сами Evanescence ещё к этому не пришли и у юных гениев были все шансы перенять их успех. Имелся у Хоффмана и, так сказать, побочный бизнес — мелкая торговля веществами, о которой Гитлер знал, но предпочитал не знать, ибо его пуританская преданность искусству не позволяла смешивать «чистоту творчества» с «грязью улицы», хотя саму эту грязь он находил эстетически весьма привлекательной. — Генрих, — бросил Гитлер, переступая порог магазина вместе с Августом, который оглядывался по сторонам с видом человека, впервые попавшего в пещеру Аладдина, — нам нужно фото. Для обложки. Альбом почти готов. Хоффман, коренастый мужчина неопределённого возраста, оторвался от коробки с пластинками и окинул вошедших оценивающим взглядом. — Почти, — повторил он с ударением, которое можно было истолковать и как вопрос, и как утверждение, и как лёгкий скептицизм и лёгким движением заправил на лоб круглые цветные очки. — Значит, тот самый материал. Я уж думал, вы передумали. — Мы не передумываем, — отрезал Гитлер. — Ну да, ну да, — пробормотал Хоффман, и в его голосе скользнуло что-то такое, что заставило Августа слегка нахмуриться, хотя он и не понял, что именно. — Когда будете готовы, я помогу. Как договаривались. — О чём он? — спросил Август, когда они направились к фотобудке. — О пластинках, — быстро ответил Гитлер. — О тираже. О распространении. Ты же не думаешь, что мы будем сами продавать наш альбом из багажника Volvo? Август подумал, что идея продавать альбом из багажника Volvo была бы вполне в духе их DIY-эстетики, но промолчал. В конце концов, Гитлер лучше разбирался в таких вещах — или, во всяком случае, лучше делал вид, что разбирается. Фотобудка вспыхнула, зажужжала, и через несколько минут в руках у них оказались четыре фотографии — с тем самым характерным синеватым отливом, зернистые, чуть не в фокусе, но именно поэтому выглядящие так, словно они были сделаны не в дешёвом автомате в Бруклине, а на обложку какого-нибудь инди-альбома 1994 года. Гитлер и Август смотрели с фотографий серьёзно, почти мрачно, и этот мрак идеально соответствовал музыке, которую они писали. Из внешний вид в этот день играл особою роль так что вернёмся на несколько часов назад. Прежде чем оказаться у Хоффмана, это утро уже успело вместить в себя целую серию событий, каждое из которых заслуживает упоминания. Накануне вечером, когда Август вернулся из музыкальной школы, Гитлер встретил его не сакраментальной фразой «я написал песню», а гораздо более прозаическим, но не менее тревожным заявлением: — Нужно покрасить мне корни. И кончики освежить. Этот красный уже выцвел до какого-то позорного оранжевого, а завтра нам фотографироваться на обложку. Я не могу выглядеть как персонаж дешёвого ситкома. Август, который к этому моменту уже привык совмещать роли друга, гитариста, соавтора и, теперь, парикмахера, молча кивнул и отправился наверх, к кухне миссис Гольдблюм, кипятить воду для кофе и заодно разводить краску. Сама процедура проходила в ванной комнате подвала — крошечном помещении, где раковина была размером с суповую тарелку, а зеркало висело так низко, что Гитлеру приходилось приседать, чтобы увидеть своё отражение целиком. Август, вооружившись кисточкой и старой футболкой, накинутой на плечи друга, методично наносил краску на его колючие, тёмные пряди, стараясь не запачкать уши, а Гитлер, зажмурившись от едкого запаха, читал вслух заметки из вчерашнего зина. К полуночи волосы Гитлера приобрели тот самый агрессивно-алый оттенок, который он называл «цветом артериальной крови», а Август называл просто «красным, как пожарная машина». Утром после этого, Гитлер, вооружившись гелем «Dep» в неоново-зелёной банке принялся сооружать на голове spikes. Это был, надо признать, особенный день: обычно, когда средства не позволяли, он обходился старым проверенным методом, унаследованным ещё от первых нью-йоркских панков конца семидесятых, — самым обыкновенным куском твёрдого мыла самого что ни на есть хозяйственного происхождения. Техника эта, не требующая ни бюджета, ни sophistication, была проста, как всё гениальное: натереть руки до густой липкой пены, отделить прядь, пропитать её мылом от корней до кончиков, скрутить пальцами в острый шип и держать, пока липкая субстанция подсыхала, превращая волосы в нечто среднее между скульптурой и малым архитектурным сооружением. Минус у этого метода был ровно один, но зато существенный: впоследствии волосы становились такими жёсткими и липкими на ощупь, что Август всякий раз, случайно задев голову друга плечом в тесноте подвала, отдёргивал руку с гримасой, достойной человека, прикоснувшегося к кактусу. Но сегодняшний день был не для мыла. Сегодня, ввиду торжественности момента — обложка альбома, фото у Хоффмана, шаг в историю, — Гитлер раскошелился на настоящий гель, и теперь, стоя перед кривым зеркалом, он с наслаждением человека, дорвавшегося до роскоши, зачёсывал пряди вверх одну за другой, добиваясь той степени колючести, при которой его голова отдалённо напоминала корону Свободы. Процесс требовал времени, терпения и такого количества геля, но волосы в итоге стояли колом, не подчиняясь ни законам гравитации, ни здравого смысла. Август тоже придпинял меры. Его длинные светлые кудри обычно были стянуты в низкий хвостик, этим утром оставил их распущенными — они падали на плечи мягкими, чуть влажными волнами, и в сочетании с его рубашкой и мешковатыми светлыми джинсами делали его похожим на иллюстрацию к статье «Что носит инди-молодёжь» из журнала «The Face». Одевались они с той особой тщательностью, которую приберегают для действительно важных событий. Гитлер облачился в свою обтягивающую кожаную куртку с меховым воротником и чёрные джинсы, такие узкие, что для их натягивания требовалась посторонняя помощь и немного веры в чудеса, но для костлявого тела подростка не было ничего невозможного. Перед выходом они поднялись наверх, на кухню миссис Гольдблюм, с занавесками в цветочек и неизменными фарфоровыми слониками, чтобы приготовить кофе. Миссис Гольдблюм, в бигуди и халате, уже восседала за столом с чашкой чая. — Доброе утро, мальчики, — пропела она, окидывая взглядом их наряды. — Выглядите как… очень творчески. Особенно ты, Адольф. Это у тебя что, волосы дыбом потому что ты испугался по дороге? — Это spikes, миссис Гольдблюм, — ответил Гитлер с тем достоинством, которое приберегал для разговоров со старшим поколением. — Очень модно в этом сезоне. — В моё время модно было мыть голову и причёсываться, — заметила вдова, но без осуждения, скорее с тем философским приятием, которое свойственно людям, пережившим несколько эпох и уже ничему не удивляющимся. Гитлер тем временем принялся за приготовление кофе — процесс, который у него превращался в нечто среднее между алхимическим ритуалом и кулинарным преступлением. Он насыпал в чашку четыре ложки растворимого кофе и десять ложек сахара — пропорция, от которой у Августа сводило скулы при одном взгляде, — залил всё это кипятком, размешал и сделал первый глоток с выражением абсолютного блаженства. — Это уже не кофе, это сироп, — заметил Август. — Это нектар, — возразил Гитлер. — Единственный приемлемый способ пить кофе. Всё остальное — горькая бурда, которую придумали люди, ненавидящие себя. Попрощавшись с миссис Гольдблюм (которая на прощание велела им «не позориться»), они вышли на улицу и направились к магазину Хоффмана. День был важным — не просто очередным днём в череде бруклинских будней, а днём, когда они должны были сделать фотографию для обложки альбома, который, как они оба свято верили, вот-вот изменит всё. Накануне они провели несколько часов в местном компьютерном клубе — заведении, где за три доллара в час можно было сидеть перед гудящим монитором и пользоваться интернетом, который в те годы был ещё медленным, неуклюжим и оттого особенно загадочным. Они искали информацию о том, как независимые группы выпускают свои первые альбомы, на каких лейблах, через какие каналы распространения, и все эти поиски только укрепляли их в уверенности, что их план — записать альбом, разослать кассеты по независимым радиостанциям и верить в прорыв — был не просто фантазией двух сумасшедших, а вполне реальной дорожной картой. Август обычно садился за терминал и методично, с тщательностью, с какой он подбирал гитарные партии, искал информацию о независимых лейблах, студиях звукозаписи и способах самостоятельно выпустить альбом, не продавая душу мейджорам. Гитлер же, склонившись над соседним монитором, изучал сайты фанатских сообществ Radiohead, скачивал MIDI-файлы для разбора аккордов и читал форумы, где такие же, как он, одержимые спорили о том, что значит та или иная строчка Тома Йорка. Концерты, на которые они ходили — обычно в подвалах, переоборудованных под клубы, или в задних комнатах баров, куда их пускали, даже не спрашивая документов, — были для них чем-то вроде лабораторных тестов. Схема оценки была проста и не подлежала обсуждению: если группа звучала хотя бы отдалённо похоже на Radiohead, она объявлялась гениальной и достойной всяческого подражания; если нет — она была «позёрской», «продажной» или, того хуже, «пиздец плохой». Справедливость этой системы не подвергалась сомнению, и ни Гитлеру, ни Августу не приходило в голову, что судить всех по одному-единственному лекалу — даже такому совершенному, как Radiohead, — было, возможно, не совсем справедливо. И вот теперь, с фотографиями в руках — Гитлер на них выглядел как инопланетный проповедник с вампирскими скулами и алыми шипами волос, Август как задумчивый ангел из артхаусного фильма, — они стояли посреди магазина Хоффмана и рассматривали своё будущее, запечатлённое на четырёх глянцевых квадратиках. — Обложка, — выдохнул Гитлер, и в его голосе не было ни иронии, ни сарказма, ни обычного язвительного прищура — только чистая, незамутнённая вера. — Август, ты только посмотри. Это же… оно. Оно готово. Мы готовы. — Почти, — сказал Август, и это было единственное слово, которое он мог произнести, не рискуя, что голос дрогнет. Генрих Хоффман, наблюдавший за ними из-за прилавка с выражением лица, которое можно было принять за отеческую улыбку, если бы не лёгкий прищур, только хмыкнул и вернулся к своей коробке с пластинками.