Make America Great Again

К тому времени, как повествование соизволило заняться подвалом всерьёз, оба наших героя провели в нём уже без малого три месяца — срок, вполне достаточный для того, чтобы сырость перестала казаться личным оскорблением, а сделалась чем-то вроде коммунальной неизбежности, вроде налога на богему. За этот квартал они успели выработать сложную систему сосуществования с плесенью, перессориться из-за того, кто последний оставил мокрое полотенце на усилителе, и достичь того состояния мрачноватого уюта, которое возникает, когда две личности, одинаково не созданные для быта, всё же ухитряются обустроить себе нору — и даже находить в ней странное, извращённое удовольствие. Подвал миссис Гольдблюм заслуживает отдельного описания, ибо именно ему суждено было стать сценой, на которой разворачивалась значительная часть нашего повествования. Это было помещение, которое самовольно присвоило себе статус «богемной студии», не имея на то решительно никаких оснований, кроме амбиций своих обитателей. Представьте себе прямоугольное пространство, вырытое в земле с той минимальной заботой о комфорте, которую проявляет природа к кротам и прочим подземным жителям. Бетонный пол, местами прикрытый остатками линолеума, напоминавшего о былом великолепии примерно так же, как облысевший парик напоминает о шевелюре. Стены — голый серый бетон, на который ни один маляр никогда не изливал своей творческой души, ибо миссис Гольдблюм справедливо полагала, что подвал существует не для красоты, а для складирования ненужных вещей и, время от времени, молодых родственников. Окон не было вовсе — архитектурное решение, обеспечивавшее идеальные условия для развития плесени, клаустрофобии и, как ни странно, творческого духа, ибо ничто так не способствует обращению вовнутрь, как невозможность выглянуть наружу. Освещение в подвале было предметом непрекращающейся идеологической борьбы. Две голые лампочки, свисавшие с потолка на перекрученных проводах без всяких абажуров — ибо абажур был символом буржуазного декаданса, — давали резкий жёлтый свет, который Адольф категорически отказывался включать, утверждая, что от него у него болят глаза. Аргумент этот был не лишён медицинских оснований, но главным образом отражал эстетические предпочтения юноши, полагавшего, что настоящий художник должен творить в полумраке, желательно при свечах, но поскольку свечи в подвале были запрещены миссис Гольдблюм по соображениям газовой безопасности, пришлось довольствоваться несколькими лампами с мягким светом, расставленными по углам и создававшими атмосферу, которую Август называл «интимной», а любой посторонний наблюдатель назвал бы просто «недостаточной». Обстановка подвала представляла собой эклектичное собрание предметов, каждый из которых претендовал на принадлежность к миру искусства, но в совокупности создавал впечатление не столько студии, сколько комиссионного магазина после землетрясения. В одном углу, на деревянном ящике из-под грампластинок, водрузился телевизор — пузатый аппарат марки, которую сейчас уже не помнят даже историки бытовой техники, а тогда считавшийся вполне респектабельным, несмотря на то что изображение на нём имело отчётливый зелёный оттенок, а звук иногда пропадал без всякой видимой причины. К телевизору, посредством хитроумной системы кабелей, напоминавшей спагетти в разрезе, была подключена PlayStation 1 — предмет гордости и главный источник развлечений. Контроллеры, слегка липкие от бесчисленных часов использования, лежали тут же, на пуфике неопределённого цвета, который служил одновременно креслом, столом, подставкой для ног и местом для складывания одежды, в зависимости от времени суток и настроения обитателей. Следует отметить, что пуфик этот был единственным предметом мебели, который мог претендовать на звание «мягкого» без всяких кавычек. Всё остальное пространство было заполнено вещами, которые либо стояли, либо лежали, либо были приставлены к стенам, но ни в коем случае не располагались с тем удобством, которое принято ассоциировать с жилым помещением. В углу, противоположном телевизору, разместился музыкальный арсенал: несколько электрических гитар, пара акустических, усилитель, который при включении издавал звук, напоминавший предсмертный вздох крупного животного, и коллекция педалей эффектов, каждая из которых стоила больше, чем месячный продовольственный бюджет обоих обитателей. Стены, насколько позволял бетон, были увешаны постерами музыкальных групп, причём группа Radiohead занимала среди них положение, которое в обычной квартире занимают иконы в красном углу. Человек, незнакомый с творчеством Тома Йорка, войдя в подвал, мог бы поклясться, что попал в секту, поклоняющуюся изображениям меланхоличных британцев, и это впечатление не было бы совсем уж далёким от истины. Третий угол помещения венчал матрас — предмет, который миссис Гольдблюм великодушно оставила жильцам от прошлых орендодателей, и который, судя по его виду, пережил по меньшей мере три поколения семьи Гольдблюм, включая тех её представителей, что эмигрировали из Европы ещё в начале века. Матрас был прикрыт накидкой, чья тонкость была столь неправдоподобна, что возникало подозрение: не является ли она оптической иллюзией, вызванной недостаточным освещением. Несколько декоративных подушек, привезённых Августом из родного дома, и одеяло, служившее верой и правдой ещё в пенсильванские времена, дополняли спальное место, которое по ночам делили оба друга — не столько из соображений экономии, сколько, как они объясняли, для сохранения тепла, ибо подвал миссис Гольдблюм не отапливался вовсе. Жизнь обитателей подвала текла по распорядку, который можно было бы назвать «свободным гра-фиком», если бы это определение не подразумевало хотя бы минимальное наличие графика. Август, как человек более дисциплинированный или, во всяком случае, менее склонный к отрицанию объективной реальности, исправно посещал музыкальную школу, куда ему удалось поступить благодаря демонстрации своих способностей на прослушивании. Гитлер, со своей стороны, предпринял попытку поступления в художественное училище, но был отвергнут с формулировкой, которая в переводе с академического языка на человеческий означала: «Техники нет, но смысла тоже нет, и вообще вы нам не подходите». Это фиаско, которое впоследствии станет краеугольным камнем его мировоззрения, он воспринял с трагическим пафосом, на который способны только отвергнутые гении и брошенные любовники, причём грань между первыми и вторыми в его случае была едва различима. Дни Гитлера проходили в бесцельных странствиях по Нью-Йорку, который он изучал с методичностью натуралиста, открывшего новый вид, и с бюджетом, не позволявшим ему приобрести ничего, кроме дешёвого кофе в бумажном стаканчике, что не мешало ему регулярно пополнять свою коллекцию дисков, книг и брендовой одежды. Он исходил Манхэттен вдоль и поперёк, от Сохо до Гарлема, заходил в книжные магазины, в музыкальные магазины, и в художественные галереи, где созерцал, но, разумеется, не мог себе позволить даже репродукцию. Нью-Йорк девяностых был городом контрастов в самом буквальном смысле этого затёртого выражения: блеск Таймс-сквер соседствовал с облупленными фасадами Нижнего Ист-Сайда, лимузины с тонированными стёклами проезжали мимо бездомных, спящих на вентиляционных решётках метро, а в воздухе смешивались запахи дорогого парфюма, жареных орешков и нью-йоркского выхлопа, который не спутаешь ни с чем. Музыкальный угол подвала, который Август в минуты оптимизма называл «студийным закутком», а Гитлер — «операционной», представлял собой возвышение из трёх сколоченных вместе транспортных поддонов, накрытых сверху вытертым ковриком неопределённого происхождения. Вокруг этого подиума, точно кролики вокруг фокусника, теснились усилители, гитарные стойки и педалборд, собранный из такого количества примочек, что при включении всей цепи одновременно лампочки в подвале на мгновение притухали, а миссис Гольдблюм наверху начинала подозрительно коситься на счётчик. Стены, насколько позволял голый бетон, были завешены остатками поролоновых матрасов и картонными упаковками из-под яиц — конструкция, которая должна была изображать акустическую обработку, а на деле просто придавала подвалу сходство с инкубатором. В тот вечер Август вернулся из музыкальной школы около семи, ещё не успев стряхнуть с плеч груз бесконечных гамм и упражнений на арпеджио, как из полумрака подвала донёсся голос, который по степени ликования мог соперничать с архангелом, узревшим наконец беспорядки в Содоме: — Я написал песню. Август, чьи плечи едва заметно опустились — но лишь на ту долю дюйма, которую мог засечь только очень внимательный наблюдатель, — молча поставил гитарный кофр у стены и стянул с головы наушники, из которых ещё сочился призрачный голос Тома Йорка. Гитлер уже восседал на краю подиума, скрестив ноги по-турецки и вооружившись несколькими листами бумаги, исписанными тем особым, ломаным почерком, который выдаёт человека, привыкшего записывать мысли быстрее, чем они успевают стать разумными. — Текст и ноты, — объявил Гитлер, потрясая листами с видом Моисея, спустившегося с горы Синай, с той лишь разницей, что скрижали в его руках были исчёрканы не заповедями, а аккордовыми последовательностями и образами, часть которых имела смысл, а часть подлежала дальнейшему выяснению. — Хорошо, — сказал Август, расчехляя свой Fender Jaguar — потёртую, видавшую виды модель цвета «санбёрст», купленную в комиссионном магазине Нижнего Ист-Сайда за сумму, которая заставила бы родителей Августа трижды перекреститься, если бы они о ней узнали. Гитара эта, с её плавающим тремоло и немного капризными звукоснимателями, была для Августа не просто инструментом, а чем-то вроде продолжения нервной системы. — Конечно, хорошо, — кивнул Гитлер. — Вдохновлено «My Iron Lung». Это гениально. Мы сделаем похоже, только мрачнее. И быстрее. И с хроматическим ходом. Август, который прекрасно помнил каждую ноту «My Iron Lung», подключил Jaguar к усилителю — старому, но надёжному Vox AC30, который при включении издавал характерный гул, что напоминает скорее зевок пробуждающегося дракона, чем электронный прибор. Рядом на педалборде выстроилась целая армия эффектов: Boss DS-1 для грязного перегруза, Digitech Whammy для расстроенных, глючных подъёмов, который Гитлер называл «звуком разрушающейся реальности», и, наконец, маленькая пластиковая коробочка с надписью «E-Bow» — магнитный смычок, способный превратить гитарную струну в бесконечно поющий провод, что-то среднее между скрипкой и синтезатором. — Начинаем с куплета, — скомандовал Гитлер, пододвигая к Августу один из листов, на котором красовалась последовательность аккордов, выведенная с каллиграфической яростью, свойственная людям, убеждённым, что ноты должны выглядеть так же драматично, как и звучать. — G, потом Cm. Потом обратно в G. Слышишь? Мажор — минор вне тональности. Модальная подмена. Это должно звучать так, будто песня сама не знает, в какой она тональности. Август взял первый аккорд. Палец привычно лёг на третий лад шестой струны, большой палец обхватил гриф — классическая позиция для риффа. Он ударил по струнам, и по подвалу поплыл чистый, прозрачный звук G-dur, тут же сменившийся мрачным, «неправильным» Cm, и сей, на фоне мажорной тоники звучал как предвестие беды. — Медленнее! — рявкнул Гитлер. — Это не панк-рок, это удушье! Оно должно ползти, как… как густая жидкость! Как сироп, в котором ты тонешь! Август кивнул и начал заново. Теперь его пальцы двигались почти незаметно, перебирая струны с экономной точностью, выработанную за годы практики. Большой палец правой руки попеременно цеплял басовые струны, а указательный и средний извлекали из верхних струн арпеджио — технику, которую в гитарных кругах называли «фрейлинг», а Август называл просто «единственный способ играть, когда у тебя медиатор вечно валяется неизвестно где». Гитлер, прищурившись, начал мурчать текст своим тонким, чуть гнусавым тенором. — Стоп! — внезапно выкрикнул он, обрывая себя на полуслове. — Ты перебираешь слишком… мило. Это должно быть не красиво, понимаешь? Это должно быть claustrophobic! Ты должен играть так, будто пальцы запутались в проводах! Август, который только что извлёк из струн аккуратное, классическое арпеджио, на мгновение закрыл глаза. На его веснушчатом лице не дрогнул ни один мускул. Он просто кивнул и начал заново, на этот раз играя чуть более рвано — задевая струны ногтями под неправильным углом, чтобы добавить скрежет, которого требовал Гитлер. — Лучше, — процедил Гитлер. — Теперь припев. Здесь я хочу полный хаос. Power chords, дисторшн на максимум, и хроматический спуск — B, Bb, A, Ab, G. Сыграй мне это, Густль. Сыграй так, чтобы у меня сердце остановилось. Август не хотел чтобы у его дорогого друга останавливалось сердце, так что он перевёл усилитель на канал с перегрузом и ударил по струнам. Из динамиков вырвался густой, почти осязаемый рёв, который возможен только при сочетании Vox AC30 с полностью выкрученным гейном. Он начал хроматический спуск — басовая линия поползла вниз по полутонам, а параллельно на второй гитаре (мысленно, ибо в реальности у них была только одна) он пытался удержать ритм, не давая волне дисторшна окончательно поглотить мелодию. — Фальшиво! — завопил Гитлер, как только стих последний аккорд. — Не так! Ты слышишь, что ты играешь? При переходе на Bb ты задержался на доли, и весь эффект пропал! Это же хроматический спуск, а не прогулка по парку! Начни заново, и в этот раз — в ритм! Считай! Раз-и, два-и, три-и, четыре-и! Ещё некоторое время спустя, Август почувствовал что его пальцы уже начинали слегка подрагивать от усталости (день в музыкальной школе плюс третий час репетиции в сыром подвале — комбинация, способная сломить и не такого стоика), снова поднял гитару. На его лбу выступила испарина. Он методично, такт за тактом, начал выстраивать рифф заново, а Гитлер, расхаживая по подвалу, дирижировал рукой, словно стоял перед невидимым оркестром. — Нет! — снова прервал он через несколько минут. — Ты всё ещё не добавил питч-шифтинг! Включи Whammy! Давай, на слове «лёд» ты должен взять ноту и уронить её на октаву вниз, как будто она провалилась в преисподнюю! Август молча нажал ногой на педаль Digitech Whammy, и когда они дошли до злополучного слова «лёд», он качнул педаль вперёд. Нота, только что бывшая высокой и пронзительной, рухнула вниз, превратившись в низкий, дрожащий гул. — Вот! — выдохнул Гитлер, и на его остром лице на мгновение проступило выражение, близкое к удовлетворению. — Вот это оно! Теперь повтори, но на этот раз с E-Bow на бэк-вокале. Я буду петь, а ты держи одну ноту фоном, чтобы она висела в воздухе, как… как медицинский прибор, который пищит у постели умирающего! Август взял маленькую пластиковую коробочку E-Bow, приставил её к струнам, и по подвалу поплыл бесконечный, синтезатороподобный звук, который был визитной карточкой Джонни Гринвуда и который теперь, в руках Августа, звучал как призрак, застрявший между мирами. Гитлер запел — на этот раз тише, почти шёпотом, и контраст между его приятным приглушённым голосом и воем перегруженной гитары создавал тот самый эффект «quiet-loud», который был главным композиционным приёмом «My Iron Lung». Они прошли куплет и припев ещё раз, и ещё, и ещё. Листы с текстом и нотами постепенно покрывались всё новыми пометками: Гитлер яростно вычёркивал целые строки, надписывал над аккордами новые комбинации — Gm, Bb, B, снова Gm — и бормотал себе под нос что-то о «хроматическом медианте» и «тритоновых интервалах», которые должны были придать песне то самое ощущение расстроенной, «ломаной» гармонии, которое он так ценил у Radiohead. Август же молча принимал каждую правку, как принимает хирург очередной инструмент от ассистента: без возражений, без комментариев, с лишь разницей, что хирургу хотя бы платят. — Ты опять играешь power chords в открытой позиции! — взвился Гитлер после очередного дубля, когда часы в углу подвала показывали уже начало двенадцатого. — Я же сказал: припев — это давление! Он должен звучать так, будто стены смыкаются! А ты играешь так, словно мы на концерте в загородном клубе! Где агрессия, Август?! Где хаос?! Или ты совсем идиот?! Август, чья светлая чёлка прилипла ко лбу, а пальцы левой руки покрылись красными вмятинами от струн, ничего не ответил. Он просто поправил громкость на усилителе, чуть подкрутил ручку средних частот — чтобы звук стал более «колючим», менее «круглым», — и начал заново. На этот раз он ударил по струнам с такой силой, что костяшки пальцев побелели, и из динамиков вырвался самый грязный, самый индустриальный звук, которого добивался Гитлер. — Да! — закричал Гитлер, и в его голосе зазвенело торжество. — Да! Вот так! Теперь держи этот ритм, а я… Он не закончил. Его голос сорвался на высокой ноте, и вместо чистого звука из горла вырвался лишь сиплый хрип. Гитлер закашлялся, схватился за горло, и его лицо, и без того бледное в полумраке подвала, приобрело оттенок, близкий к цвету того самого линолеума, что покрывал пол. — Сука, — прохрипел он. Август молча протянул ему бутылку, которая стояла тут же, на усилителе, и с тихим шипением открыла крышку. Гитлер сделал несколько жадных глотков, вытер губы рукавом своей бессменной футболки с Radiohead, и на мгновение в подвале повисла тишина — звенящая тишина. Август, не произнося ни слова, стоял на подиуме, опустив гитару, и ждал. Его пальцы машинально поглаживали струны, не извлекая звука. Гитлер посмотрел на него — на его усталое, но совершенно спокойное лицо, на мокрые от пота длинные панковаские кудри, на красные вмятины на пальцах, — и вдруг вздохнул, махнул рукой в царственном жесте, который означал, что аудиенция окончена. — Похуй, — сказал он. — Наполеон тоже не сразу тортом стал. Наш альбом станет феноменом. Пошли в Tekken играть. Губы гитариста сами собою сложились в усмешку — мимолётную, схоронившуюся в углах рта, пропавшую скорее собственного появления, — покуда руки бережно водрузили гитару в стойку, щёлкнули тумблером усилителя, после чего всё тело неспешно перекочевало к пуфику, где уже подмигивал зелёным оком экран PlayStation, изготовившейся к очередному турниру. Гитлер же, разминая сорванную глотку, нашаривал джойстик, в голове роились новые образы — покамест ещё не песни, но уже сущая к ним прелюдия.