Woe Let The Hyde Out

“Beware; for I am fearless, and therefore powerful.” — Mary Shelley, Frankenstein.          Канзасский Скальпер оказался разочаровывающе предсказуемым. Что было обидно, учитывая, что я была одержима им с шести лет. Другие дети в этом возрасте заводили воображаемых друзей, требовали мороженое и рисовали солнце в углу листа. Я же собирала газетные вырезки о серийном убийце, снимавшем скальпы со своих жертв, и пыталась понять, почему полиция Канзас-Сити настолько упорно путала методичность с гениальностью. В их защиту можно было сказать только одно: они хотя бы предоставляли мне стабильный источник разочарования. Для его поимки понадобилось несколько мелочей: перелёт, который я пережила с достоинством человека, которого насильно перевозят в герметичной консервной банке над облаками; Вещь, временно или не очень, переквалифицировавшийся в похитителя вещественных доказательств; шар для боулинга, изъятый с места преступления одиннадцатой жертвы Скальпера. Стоило мне коснуться его и воззвать к силе, которую я всё лето упрямо тренировала с помощью книги Гуди и медальона, подаренного матерью, как в пальцах возникло знакомое покалывание — сначала почти безобидное, словно дар решил притвориться послушным, а затем острое, будто под кожу вогнали тонкие иглы. Последнее было не так уж и неприятно. Моя комната дрогнула, доска с уликами и заметками размылась, а прозрачный шар с отвратительным утёнком внутри распался на тёмные пятна и снова сложился, но уже не в моих руках. Шар покатился по боулинговой дорожке, сбивая кегли, которые сложились в почтовый ящик Канзас-Сити, с облупившейся краской и номером дома, который врезался в память с удовлетворительной чёткостью. Краска на металле пошла трещинами, распалась на тёмные полосы и превратилась в пряди искусственных волос, которые удерживали грязные пальцы с обкусанными ногтями. Стоило мне чуть сильнее потянуть силу из глубины разума, как за этими пальцами проступило обезображенное жалкой жизнью лицо мужчины средних лет, кромсавшего волосы куклы с маниакальной сосредоточенностью. А затем всё это сменилось грузовиком с грязными боками и нарисованной на двери собакой. Художник, очевидно, стремился изобразить дружелюбного питомца, но добился только сходства с овцой Долли после неудачного клонирования. Казалось, добавь ей в одну лапу ванильное мороженое, в другую — скальпель, а рядом положи очередную жертву, которую она собиралась закинуть в кузов, — и даже самый доверчивый ребёнок заподозрил бы, что груминг здесь не ограничивается шерстью. Впрочем, даже без этих деталей собака на двери выглядела достаточно виновной, чтобы её владельца стоило допросить хотя бы из практичных соображений. Под этим триумфом грумингового маркетинга красовалась надпись, ведущая к сайту «Пушистики дяди Чета». Вселенная снова доказала, что зло редко бывает элегантным. Иногда оно пахнет собачьим шампунем и выбирает отвратительные доменные имена. Признаться, я ожидала от Скальпера большего. Стоило мне ощутить приступ разочарования, как видение резко схлопнулось, будто крышка чемодана, в который попытались запихнуть тело без предварительной подготовки. То есть расчленения. Я снова увидела свою комнату, доску с уликами и заметками, прозрачный шар для боулинга на столе и Вещь, который замер рядом со мной с видом соучастника, уже мысленно выбирающего нам алиби. Зрение собиралось неохотно и пятнами, но стоило мне вновь сфокусироваться на доске, как дальнейший план выстроился сам собой. Почтовый ящик. Номер дома. Грузовик. Сайт груминговых услуг. Канзас-Сити. Иногда расследование требовало дедукции, терпения и долгих часов анализа. Иногда — украденной улики, чужой халатности и достаточно отвратительного логотипа на двери грузовика. И, конечно, одного Ворона, в распоряжении которого были скучное лето, книга Гуди и слишком много свободного времени для того, чтобы оставить старую одержимость гнить в архиве. Оставалось решить только несколько бытовых мелочей: добыть наличные, пережить разговор с матерью, не дать Вещи взять с собой весь запас солнцезащитного крема и упаковать арсенал так, чтобы служба безопасности аэропорта не умерла от зависти раньше, чем успеет вызвать подкрепление. С первым пунктом помог тайник дяди Фестера. Хотя “помог” было слишком сильное слово. Он просто оказался недостаточно хорошо спрятан. С матерью всё было сложнее. Я сказала, что хочу навестить Энид, которая как раз будет в Канзас-Сити, а затем, для убедительности, пообещала обязательно заглянуть на Юнион-Стейшн и лично проверить, действительно ли в старых залах до сих пор слышны шаги, шёпот и другие звуки, которые туристические буклеты трусливо называют “необъяснимыми”. О своём гиперфиксе на Скальпере я, разумеется, умолчала. Существуют вещи, которыми не стоит делиться даже с матерью. Особенно с матерью, чьё беспокойство обладало неприятной способностью размножаться без внешней помощи и занимать всё свободное пространство, как плесень в фамильном склепе. После этого я оформила билеты до Канзас-Сити, сложила в рюкзак самое необходимое, часть любимого арсенала спрятала в обувь, часть — за спину, а то, что не удалось спрятать без риска для осанки, доверила Вещи. Это была моя первая ошибка. Не потому, что Вещь был ненадёжен. А потому, что у него, как выяснилось, были собственные представления о необходимом багаже. В то время как я прятала в рюкзак и обувь вещи, способные осложнить жизнь Скальперу, Вещь добавил к ним предмет, который, по его мнению, осложнил бы жизнь солнцу. А именно большой тюбик солнцезащитного крема. Поэтому аэропорт стал для меня отдельной, особенно изящной пыткой, во время которой служба безопасности проигнорировала несколько куда более достойных внимания предметов в моём багаже, но сочла солнцезащитный крем Вещи угрозой национальной безопасности. Человечество снова доказало, что его гибель начнётся не с монстров, разрывающих тела на части, а с правил перевозки жидкостей. Вещь воспринял конфискацию как личную трагедию и три часа в самолёте изображал пальцами ожоги третьей степени. Я сочла это чрезмерным, пока он не перешёл к пантомиме ампутации. После этого урезонить его удалось только обещанием обеспечить ожоги четвёртой степени. Хотя, учитывая, что крем был с SPF 50, возможно, он действительно был ему ближе, чем некоторые члены семьи Аддамс или левая рука. После видения оставалось только найти в Канзас-Сити дом с нужным почтовым ящиком, грузовик с отвратительным рисунком собаки и человека, который зарабатывал на собачьей шерсти, а в свободное время коллекционировал чужие волосы с куда меньшим коммерческим потенциалом. Это заняло некоторое время, особенно когда ты стараешься ограничиваться бумажными картами и избегать цифрового следа. Но всё же на третьи сутки я нашла его. Попытка оглушить маньяка шокером стала моей второй ошибкой. Не потому, что шокер был плох. Я тщательно выбирала его, проверяла заряд и испытывала на нескольких предметах, один из которых, к сожалению, оказался живым и его вовремя спас отец-шериф. Ошибка заключалась в том, что Скальпер оказался быстрее, чем предполагала его любовь к куклам и собачьему шампуню. Третьей ошибкой стало то, что он дотронулся до меня. Хотя эту ошибку я всё равно не смогла бы предотвратить. Его грязные и влажные пальцы сомкнулись на моей коже и в тот же миг сила, которую я всё лето учила повиноваться, раскрылась не как дверь, а как зияющая рана. Видение ударило по мне глубже, чем должно было. Подвал. Куклы. Верёвки. Инструменты, разложенные с той пошлой аккуратностью, которую серийные убийцы почему-то принимали за свой почерк. Несколько газетных вырезок о пропавших на стене, коллекция чужих волос, запах пыли, старого пота и дешёвого антисептика, которым он, вероятно, пытался убедить себя, что его хобби имело хоть какое-то отношение к чистоте. А затем я оказалась там уже не зрителем. Привязанная к стулу, с затёкшими руками, чёрными слезами на лице и куклами вокруг, расставленными в импровизированном чаепитии. Не хватало только Чаки. Скальпер, очевидно, счёл себя щедрым хозяином и подарил мне мою мини-копию. Маленькую, бледную, с чёрными косами и выражением лица, которое я сочла самоубийственно неточным: кукла выглядела слишком довольной жизнью. Вещь воспринял подарок как личное оскорбление. Хотя, возможно, дело было в том, что меня похитили и собирались убить. Независимо от причин, дальнейшее можно было бы назвать дракой, если бы у Скальпера оставалось достаточно юркости для полноценного сопротивления. Вещь впечатал его в полки, осыпав подвал фетишистскими куклами, несколько раз приложил о пол, провёл краткую, но убедительную ревизию его репродуктивных перспектив и, в конце концов, вырубил. Я же, освободившись, ответила на его интерес к волосам единственным способом, который показался мне тематически уместным: подарила ему удивительную стрижку ножом. Собственно, поймала я его и передала полиции всё на тот же третий день. Без скальпа, зато с обновлённой причёской и, надеюсь, новым уважением к личным границам. На четвёртые сутки я вернулась домой. На пятые — сидела в своей комнате за письменным столом и заполняла документы Уиллоу-Хилл. Моё падение было слишком стремительным. Даже семейный склеп давал покойникам больше времени на адаптацию. Печатная машинка стояла слева, чёрная, тяжёлая, с застывшими клавишами, похожими на зубы маленького механического хищника, которому слишком долго не давали свежего мяса. Обычно её стук действовал на меня успокаивающе: ровный, сухой, безжалостный звук букв, врезающихся в бумагу, был одним из немногих доказательств того, что насилие ещё можно превратить в буквы. Но сегодня она молчала, потому что я заполняла формы от руки. ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА УИЛЛОУ-ХИЛЛ ЗАЯВЛЕНИЕ НА ПОСЕЩЕНИЕ ПАЦИЕНТА ВЫСОКОГО УРОВНЯ РИСКА Имя пациента: Тайлер Галпин. Имя посетителя: Уэнсдей Фрайдей Аддамс. Возраст: шестнадцать лет. Отношение к пациенту: ______ В каких отношениях вы состоите с пациентом? Я пыталась его пытать, он пытался меня убить. В целом первое свидание прошло не так уж отвратительно, но первый поцелуй обернулся твистом, после которого даже доктор Кинботт, вероятно, пересмотрела бы свои взгляды на терапию. Если бы сохранила возможность пересматривать что-либо, кроме потолка морга. Бюрократия, как обычно, не оставляла достаточно места для честности, но, мысленно закатив глаза, я вписала: свидетель по делу. Это было почти правдой. Почти — моё любимое юридическое состояние. Вещь, сидевший рядом с чернильницей, выразительно постучал пальцами по строке. — Не начинай. Он постучал ещё раз, но теперь с той осторожностью, с какой врачи спрашивали пациентов, не видят ли они воображаемых людей в углах комнаты. — Я не собираюсь писать “бывший объект ошибочного романтического интереса”. Во-первых, это не поместится в строку. Во-вторых, слово “романтический” на официальных документах Уиллоу-Хилл может привлечь к нам санитаров раньше времени. Вещь изобразил пальцами нечто, подозрительно напоминавшее сердце, и я медленно повернула к нему голову. — Сделаешь это ещё раз — и я пришью тебе кружевную манжету. Вещь, разумеется, не послушал и указал на слово “бывший”, вопросительно согнув пальцы. — Не придирайся к терминологии. Хотя, если быть отвратительно точной, “бывший” действительно было спорным определением. Мы с Тайлером Галпином не расставались. Формально нам для этого сначала следовало бы сойтись, а наши отношения, к сожалению, развивались слишком стремительно даже по меркам семейства Аддамс: кофе, школьный танец, свидание в крипте, в которой меня потом пытались убить, поцелуй, видение, похищение подозреваемого и попытка выбить из него признание шокером. Некоторые пары называли это кризисом коммуникации, я же считала это насыщенным началом. Впрочем, пытки в тот момент казались мне скорее прелюдией, чем финалом. Хотя, если быть совсем честной, я думала не о прелюдии, а о мести. Точнее, о месте. О месте, куда следовало приложить молоток, чтобы он наконец перестал улыбаться так, будто выиграл. Даже если он не улыбался. Некоторые выражения лица существуют не на губах, а в памяти того, кого успели унизить. Это, вероятно, и отличало меня от романтиков. У них насилие обычно метафорическое. Следующая графа оказалась не менее вдохновляющей. Цель посещения: ______ Я могла бы написать: “проверить, насколько пациент сохранил способность лгать после месяцев седации, электрошока и терапевтических бесед с людьми, которым не стоило доверять даже комнатное растение”. Или: “выяснить, почему имя Тайлер Галпин до сих пор ощущается как ржавый крючок для свиных туш под рёбрами”. Или, если совсем честно: “понять, где именно заканчивался мальчик из кофейни и начинался монстр, прежде чем Уиллоу-Хилл окончательно перемелет их обоих в удобный медицинский фарш”. Но, прикусив губу со всей силы, я написала: уточнение обстоятельств дела Лорел Гейтс. Вещь, постучав ногтём по чёрной деревянной поверхности стола, посмотрел на строчку, затем на меня. — Что? — раздражённо спросила я. — Лорел Гейтс действительно была обстоятельством. Смертельным, ядовитым и, как любой сорняк, раздражающе плохо поддающимся подошве ботинка, но обстоятельством. Вещь только пожал пальцами, и это был настолько невинный жест, что его следовало немедленно заподозрить в попытке манипуляции моими чувствами. Если бы я признавала, что у меня есть чувства, пригодные для манипуляций. Перьевая ручка в моей ладони скрипнула чуть сильнее. Ненавижу его попытки проводить психотерапевтические сеансы. Особенно когда терапевт состоит из одной кисти, не имеет лицензии и всё равно умудряется попадать в больное место. Я нарочно стукнула коленом о стол, заставив Вещь подпрыгнуть, отложила заявление и взяла ещё один лист, озаглавленный настолько сухо, что от него хотелось немедленно полить бумагу формальдегидом. ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ОСВЕДОМЛЁННОСТИ О РИСКАХ ПРИ ПОСЕЩЕНИИ ПАЦИЕНТА С НЕСТАБИЛЬНЫМ ПОВЕДЕНИЕМ Великолепно. Уиллоу-Хилл предупреждал меня, что Тайлер Галпин может проявить агрессию, использовать вербальные угрозы, спровоцировать эмоциональную реакцию, попытаться манипулировать посетителем, а при определённых условиях — перейти к насильственной трансформации. Иными словами, учреждение предупреждало меня, что Тайлер Галпин всё ещё оставался Тайлером Галпином. И Хайдом. Это было так заботливо с их стороны. Из спальни Пагсли донёсся глухой хлопок, после которого что-то жалобно зашипело. Судя по звуку, брат либо что-то взорвал, либо успешно вывел свою социализацию на новый уровень. Тихо выдохнув, я поставила галочку напротив пункта: Посетитель осознаёт вероятность психологического воздействия со стороны пациента. Осознаю. Очень трогательное слово. Я осознавала вероятность психологического воздействия со стороны Тайлера Галпина ещё в тот момент, когда он стоял напротив меня в полицейском участке с лицом человека, который наконец снял маску и оказался доволен тем, насколько хорошо она сидела раньше. Перо застыло над следующей строкой, когда его голос снова слишком ясно прозвучал в моей голове, хотя всё это идиотское лето я пыталась его заглушить. Каково это — проигрывать? Тогда он стоял слишком близко ко мне. Ближе, чем должен был стоять человек, которого я несколькими часами ранее привязывала к стулу, пытала шокером и собиралась пытать молотком. И ближе, чем должен был стоять Хайд, если у него оставалась хотя бы одна здравая мысль, не испорченная чужими приказами, кровью и отвратительно удачной актёрской игрой. Даже сейчас я ощущала на кончике языка и в пазухах носа тот запах: дождь, кофе, мокрая куртка и что-то тёплое, живое, человеческое, что в тот момент казалось мне особенно неуместным. Монстры должны пахнуть железом, лесом, гнилью или хотя бы смертью. Хотя запах смерти, признаюсь, тоже не был для меня отталкивающим. Однако даже без него Тайлер пах слишком приятно. Для меня. И именно этим раздражал даже сейчас. Мне казалось, что сейчас я не была погружена в видение, но вместо белоснежного официального листа Уиллоу-Хилл перед глазами всё равно проступало лицо Тайлера: тёмно-коричневые кудри, падающие на лоб, россыпь родинок на скуле и пухлые губы, произносившие: — Первое время я просыпался голый, весь в крови, без понятия, что случилось. Он сделал шаг ко мне. Всего один, но даже он прошиб меня не хуже разряда электрического стула. — Но со временем я начал вспоминать… Ещё один шаг, и его тень легла на пол у моих ботинок, а я вдруг поймала себя на том, что считаю не расстояние, а вдохи. Его и свои. — Всё. Это слово он произнёс как-то даже упоительно. С таким выражением лица люди обычно говорят о первом снеге, любимой песне или удачно выбранном месте для захоронения. — Звук их криков, — продолжил он с наслаждением. Шаг. — Панику в их глазах. Ещё один. Теперь он был достаточно близко, чтобы я почувствовала тот аромат мятного освежителя для рта, который ощутила ещё в машине перед поездкой в дом Гейтсов. — И страх столь первобытный, что я чувствовал его вкус. Его лицо тогда дрогнуло от гнева, который я приняла на свой счёт. Но был ли он направлен на меня? Или я сейчас просто занималась удобным самообманом? — И это было восхитительно. На этих словах его лицо озарилось порочной улыбкой, которую мне одновременно хотелось содрать ногтями, спрятать под раскалённой добела маской позора и поцеловать. Не обязательно в этом порядке. Но не успела я решить, чего именно хотела больше, как он схватил меня за руки, притянул к себе и навис над моим ухом, распространяя вокруг меня свою тёмную сторону так легко, будто она всегда была частью его дыхания. А затем выдохнул прямо у моей шеи, горячим дыханием шевельнув выбившиеся из косы пряди волос, и моё тело предательски застыло, покрывшись мурашками: — Ты даже не представляешь, что грядёт. Странно, что этого никто не заметил. За стеклянными окнами с полуприкрытыми роллетами были отец Тайлера, Уимс, полицейские, люди, которые должны были видеть угрозы, особенно когда они стояли прямо перед ними и держали меня за руки. Все заметили мышь в углу, даже если эта мышь держала в лапках молоток и уже мысленно выбирала, куда его приложить, но не слона в комнате. Возможно, потому что слон умел улыбаться, приносить кофе и выглядеть так, будто сам не понимает, почему у него на бивнях кровь. Или потому что взрослые обладали редким талантом смотреть на очевидное и видеть только то, что удобнее занести в отчёт. Тогда я решила, что он наслаждается каждой секундой моего разложения: доверием, распавшимся до атомов, гордостью, вскрытой без наркоза, и мной самой, рассыпающейся прямо у него на глазах. Потому что так было проще. В его голосе было достаточно яда, чтобы не искать под ним ничего другого. В его словах было достаточно жестокости, чтобы не задаваться вопросом, кому именно она принадлежала. Тайлеру? Хайду? Лорел? Всем троим, сшитым вместе так небрежно, что швы уже гноились? Но потом он отпустил меня. Отступил. И его лицо изменилось, как опущенный занавес в гранд-опере. Не настолько явно, чтобы зритель сразу понял, что спектакль закончился и выхода на бис не будет, но достаточно, чтобы следующая реакция ударила по мне сильнее, чем собственное решение больше никому не доверять. Сильное заявление для той, кто сейчас заполняла документы Уиллоу-Хилл, чтобы получить разрешение на посещение этого поистине занимательного актёра. Но всё же в тот момент я увидела в его глазах слёзы. Не жалкую попытку разжалобить меня, которая всё равно была бы обречена на провал, а просто блеск в глазах, влажный и предательски настоящий. Слёзы не подходили к его словам, а я ненавидела несоответствия. Если убийства были восхитительны, почему он выглядел так, будто это слово оставило ожог у него на языке? Если он наслаждался страхом своих жертв, то почему его лицо стало таким, словно кто-то другой говорил его ртом, а он сам услышал это слишком поздно? Могла ли Лорел приказать ему молчать? А могла ли она приказать ему говорить? Мысль была неприятной, липкой и совершенно нежелательной. Я попыталась раздавить её так же, как любую другую незваную тварь, оказавшуюся в моей комнате, но мысль проявила удивительную живучесть. Перо скрипнуло по бумаге, оставляя слишком тёмную точку рядом с напечатанным пунктом, и Вещь возле пузырька с чернилами замер. — Не смотри на меня так, — сказала я, не поднимая глаз. — Я не оправдываю его в своей голове. Я просто слишком долго пытаюсь ответить на идиотский вопрос, в котором от меня требуется всего лишь поставить галочку. Он даже пальцем не пошевелил. Раздражённо выдохнув, я царапнула ногтем левой руки по голому колену, задев край рваных джинсовых шорт. — Я анализирую несостыковку, — тихо добавила я и тут же возненавидела себя за то, насколько жалко это прозвучало. Вещь вновь пожал пальцами, а затем вытащил из салфетницы, которую я держала на случай, если на пальцах останутся пятна от чернил, салфетку и протянул мне. — Отвали, — рыкнула я, демонстративно отвернувшись к окну, за которым уже разливался душераздирающий дождь. В такую погоду я предпочла бы исследовать, как работает мой новый текпатль, используя Пагсли в качестве учебного манекена. Но даже предвкушение криков брата не смогло вытравить из головы мысль, впившуюся чёрными когтями в один неудобный факт: у Тайлера в глазах стояли слёзы. Те самые, которыми я потом упрекнула его в крипте. Возможно, это и не значило, что ему было жаль. Возможно, это значило только, что ему было больно. И это было гораздо менее удобно, чем я предполагала, особенно учитывая, что я до сих пор не понимала, какая мне вообще разница. До него. До его боли. До его слёз, которые никак не желали оставаться просто физиологической реакцией. И всё это не отменяло того, что произошло в крипте, у крипты и вообще всего, что началось с моего решения выпить квад, вызвать такси и на несколько минут поверить, что вечер может закончиться чем-то более интересным, чем разочарованием, попыткой моего убийства или очередного доказательства человеческой ненадёжности. Тайлер Галпин мог плакать, мог испытывать боль и мог быть связан приказами Лорел так туго, что правда застревала у него в горле, как осколок стекла. Но это не отменяло того, что Юджин лежал в больнице, что доктор Кинботт лежала в гробу и что я стояла в полицейском участке, а он наклонялся ко мне с губами, которые я помнила слишком хорошо, и рассказывал о чужом страхе так, будто описывал редкий десерт. Это не отменяло того, что он знал, куда ударить. И ударил. Я могла анализировать несостыковки сколько угодно, но это не превращало Тайлера в жертву без крови на руках. Оно только делало его неудобнее для ненависти. А я предпочитала ненависть без сносок. Вещь всё ещё держал салфетку, и я вырвала её у него резче, чем требовалось, стёрла чёрный след с пальцев и бросила смятый комок рядом с чернильницей. — Это не забота, — сказала я. Вещь благоразумно не спросил, кому именно я это объясняю, пока я брала в руки следующий лист. УСЛОВИЯ ПОСЕЩЕНИЯ И ФОРМАТ КОНТАКТА С ПАЦИЕНТОМ Разумеется. Уиллоу-Хилл продолжал разговаривать со мной языком людей, которые называли клетки палатами, поводки — ограничителями, а страх — нестабильной поведенческой реакцией. Посещение проводится: □ через защитное стекло; □ в присутствии сотрудника учреждения; □ без физического контакта; □ под постоянным видеонаблюдением; □ с правом учреждения немедленно прекратить встречу при признаках агрессии, трансформации или эмоциональной нестабильности пациента. Я поставила галочки во всех пунктах, но не потому, что соглашалась, а потому что бумага, как и большинство людей, успокаивалась, когда ей давали то, что она хотела. Без физического контакта. Впервые за всё утро учреждение предложило правило, которое звучало разумно. Физический контакт с Тайлером Галпином редко заканчивался чем-то полезным. Один поцелуй привёл к видению, одно прикосновение в участке — к очередному доказательству, что моё тело не всегда консультировалось с мозгом, прежде чем реагировать, а попытка привязать его к стулу закончилась тем, что я теперь заполняла документы, чтобы увидеть его снова. Статистика была не в пользу контакта. Этот пункт я отметила жирнее, чем остальные, и Вещь, разумеется, заметил. Я проигнорировала его с достоинством человека, который предпочёл бы быть похороненным заживо, чем признать, что одна кисть руки иногда обладала лучшей наблюдательностью, чем большинство людей с полным комплектом конечностей. Следом шёл перечень документов, которые требовалось приложить к заявлению: копия удостоверения личности посетителя; подпись родителя или законного представителя; письмо адвоката; подтверждение статуса свидетеля по делу; номер полицейского протокола; согласие на досмотр личных вещей; согласие на видеозапись визита; отказ от претензий в случае травмы, психологического вреда, угроз, нападения, экстренной эвакуации или применения мер безопасности к пациенту. Последний пункт, конечно, был сформулирован иначе. Менее честно. Кинув перьевую ручку на стол рядом с заполненным листом, испещрённым моими аккуратными галочками, я разложила приложения перед собой в ровную линию. Копия моего удостоверения личности выглядела удачно даже по моим меркам: на фотографии я смотрела в камеру так, будто фотограф уже попросил меня улыбнуться, а я мысленно выбрала для него место захоронения. Письмо отца лежало рядом с указательным пальцем Вещи. Слава всем потусторонним силам, отец относился к юридическим документам так же, как к дуэлям, танго и признаниям в любви: с излишней страстью и опасной склонностью украшать каждую формулировку так надёжно, что ни один судья в мире не решился бы поставить её под сомнение. Его письмо начиналось словами: Моя дочь, Уэнсдей Аддамс, является ключевым свидетелем событий, связанных с делом Лорел Гейтс, нападениями Хайда и угрозой, возникшей на территории академии Невермор… Я перечитала “моя дочь” и поморщилась. Юридически полезно. Эмоционально избыточно. Типично для отца. Мамино согласие лежало на отдельном листе, и её подпись была настолько изящной, что мой глаз дрогнул от нервного спазма, а пальцы — от желания сжечь бумагу из принципа. Она ничего не сказала, когда поставила подпись, но Мортише Аддамс и не нужно было, ведь её молчание всегда обладало пугающе развитой дикцией. Всё её лицо говорило: “Оставь этого монстра в покое, Уэнсдей. Этот Хайд тебе не по зубам, Уэнсдей. Я тебя не благословляю, Уэнсдей. А ещё, если ты продолжишь злоупотреблять видениями, Уэнсдей, я сожгу книгу Гуди и буду выглядеть при этом безупречно”. Моё же в ответ говорило: “Поставь свою снисходительную подпись под моей одержимостью, мама, и не мешай мне совершать тщательно обоснованную ошибку”. Едва дёрнув ногой под столом и покачивая в воздухе чёрным кроксом, я сложила все листы в нужном порядке: заявление, подтверждение рисков, условия посещения, копия удостоверения, согласие родителей, письмо отца, выписка с номером дела, список приложений — и выровняла края. Потом ещё раз. И ещё. Аккуратность была одним из немногих социально приемлемых способов не признать, что твои мысли ведут себя как трупные черви под кожей. Царапнув ногтем стоящую рядом чёрную свечу с ароматом пачули и соскребя с неё немного воска, Вещь постучал по плотному чёрному конверту, оставил на нём несколько тёмных крошек и подвинул его ко мне. — Да, я вижу, — сказала я. — Запечатывание конверта воском не сделает происходящее менее жалким. Вложив документы внутрь так, словно складывала в бумажную могилу не заявление на посещение, а несколько тщательно засушенных причин держаться от Тайлера Галпина как можно дальше, я провела пальцами по краю конверта, выравнивая бумагу до хирургической точности. А затем поднесла клапан к губам и медленно провела языком по клеевой полосе. Клей был отвратительно сладким и навевал ностальгию о детских уроках распознавания ядов, когда мама учила меня: всё, что первым пытается понравиться языку, обычно последним нравится печени, почкам и судебно-медицинскому эксперту. Запечатав конверт, я поднесла к клапану чёрную свечу, дала нескольким густым каплям воска упасть на бумагу и прижала к ним печать, оставив на тёмной поверхности ровный отпечаток, похожий на маленькое надгробие для здравого смысла. Затем взяла перьевую ручку и аккуратным почерком вывела адрес Уиллоу-Хилл, обратный адрес поместья Аддамсов и наклеила марки с нарочитой аккуратностью. Теперь конверт лежал передо мной полностью готовый к отправке, и я собиралась отнести его в ближайшее к нам почтовое отделение, где меня недолюбливали после попытки получить через них человеческий череп предполагаемой салемской ведьмы, казнённой ордалией. Сотрудники были крайне удивлены, что такая посылка вообще дошла до их отделения. Я была удивлена обнаружить, что девушку, судя по приложенным фрагментам шейных позвонков и треснувшей подъязычной кости, скорее повесили, чем топили. В итоге разочарованы остались все. Кроме, возможно, черепа. Он давно вышел за пределы административных неудобств. Благо в Нью-Джерси было достаточно мест, где люди добровольно стояли в очередях, доверяли незнакомцам свои письма и называли это цивилизацией. Почта казалась мне древним ритуалом передачи тревоги на расстоянии, и было в этом что-то семейное. Подняв конверт, я несколько секунд держала его в руках, выжигая в себе желание поднести уголок к всё ещё горящей свече, а затем, выдохнув, сунула его не в рюкзак, а в верхний ящик стола. Вещь, катавший в это время мою перьевую ручку по столу и чуть не разливший чернила, внезапно замер и повернул ко мне все свои нежные, исполосованные швами пальчики. — Что? Он медленно указал на ящик. — Я сказала, что собираюсь отправить его. Не уточняла, что немедленно. Вещь постучал пальцем по столешнице. Один раз. Медленно. И осуждающе. — Это не трусость. Вещь покачал указательным пальцем, затем указал на засушенную чёрную далию под стеклянной рамкой — ту самую, которую Тайлер подарил мне у крипты на нашем свидании, если под свиданием понимать цветок, ложь, почти-поцелуй и последующую попытку убийства. Я вновь отвернулась к окну и поймала себя на том, что рефлекторно наматываю кончик косы на указательный палец. — Это стратегическая задержка, — прошипела я сквозь зубы. Капли стекали по окну, размазывая моё настроение вслед за самоуважением. Разозлившись теперь ещё и на дождь, я решила, что пока не поздно насладиться своим обсидиановым ножом и проверить музыкальный диапазон криков Пагсли. Хоть что-то в этом доме должно было страдать по расписанию.

*******

         Август оказался крайне невоспитанным месяцем. Он тянулся слишком долго, пах пылью, выжженной травой и озоном после гроз, материнским беспокойством и бумагой, на которой Уиллоу-Хилл сухо сообщал, что моего первого письма им, разумеется, недостаточно. Им потребовались дополнительные документы, а именно: заключение психиатра; подтверждение из полицейского участка, что инцидент с пираньями, школьным бассейном и временной утратой репродуктивных возможностей у одного из учеников был “урегулирован”; справка о выполнении назначенных судом терапевтических условий, несмотря на досадное обстоятельство в виде смерти терапевта; подтверждение отсутствия действующего запрета на контакт с пациентом и, вероятно, жертвенная кровь девственницы, хотя этот пункт они благоразумно замаскировали под “дополнительную оценку посетителя”. И, конечно, я отправила это всё. Не сразу, но отправила. Однако Уиллоу-Хилл, к сожалению, оказался живучее большинства тараканов и не умер под весом отправленных мною бумаг. Зато через две недели мне прислали ответ, написанный языком людей, которые всей душой надеялись отказать мне, но обнаружили, что бюрократически я перекрыла им кислород. «Администрация Уиллоу-Хилл подтверждает возможность посещения пациента Тайлера Галпина при условии окончательного одобрения лечащего врача, доктора Рэйчел Фэйрбёрн. Разовое посещение предварительно согласовано директором учреждения Джуди Стоунхёрст. Формат встречи: ограниченный контакт, наблюдение, защитное стекло, право немедленного прекращения визита.» Сидя в главной оранжерее матери, в плетёном кресле-качалке, окутанная ароматом трупного разложения, влажной земли и блэк баккары, я перечитала письмо трижды. Потом ещё раз. Но не потому, что мне было важно получить от них одобрение. Даже если бы Уиллоу-Хилл отказал, я всё равно посетила бы камеру Тайлера Галпина. При необходимости — из соседней камеры, в наручниках и с крайне неудовлетворительной оценкой их системы безопасности. Я не любила отказы. Очень сильно не любила. Но сейчас дело было не в этом. Мне было важно не их разрешение, а возможность оставить на их стерильной бюрократии свой отпечаток. Оповестить Уиллоу-Хилл, что на это дело не махнула рукой та, кого по очереди пытались убить и Тайлер, и Лорел. Дать им понять, что я существую, задаю вопросы и что их тщательно вымытый джериковский Данверс попал в моё поле зрения. Не так уж важно, что они пока могли не знать, кто я. Узнают. Именно так я себе это объясняла. Не желанием выяснить, насколько Тайлер говорил от своего лица, а насколько его ртом всё ещё пользовалась Лорел. Не попыткой понять, где заканчивался Хайд и начинался мальчик из кофейни. И не потребностью проверить, действительно ли в его глазах тогда стояли слёзы. Я просто оставляла след. Следы были безопаснее чувств. Их хотя бы можно было изучать без риска назвать это заботой.

*******

         К последнему августовскому утру мой чемодан лежал на бархатном чёрном покрывале кровати раскрытым, как аккуратно вскрытая грудная клетка. Внутри уже лежали форма Невермора, несколько комплектов чёрной одежды, запасные ленты для печатной машинки и книга Гуди, которую я взяла не потому, что доверяла ей, а потому, что оставлять её дома рядом с материнским беспокойством было примерно так же разумно, как оставлять спички в комнате Пагсли. К тому же я всё ещё собиралась выяснить, почему моё последнее видение сопровождалось чёрными слезами, даже если за прошедший месяц книга не дала мне ни одного объяснения. Только очередное доказательство того, что Гуди была прекрасна во всём, кроме практичности, алфавитного указателя и посмертной заботы о потомках. В углу у письменного стола уже стояли футляр с виолончелью и кофр с печатной машинкой, а на кресле лежала большая кукла с белыми волосами и цветными прядями — трофей из логова Скальпера, который я, по неясной причине, решила взять с собой. Формально — потому что вещественные доказательства иногда заслуживали лучшей судьбы, чем полицейский архив. Фактически — потому что Энид, вероятно, сочла бы её милой. Эта мысль была настолько тревожной, что я рывком схватила куклу с кресла и запихнула её в чемодан лицом вниз. Привязанность лучше хранить в багаже без доступа к кислороду. Вещь, сидевший на краю чемодана, выразительно постучал пальцами по голове куклы. — Не смотри на меня так. Это не подарок. Я захлопнула одну сторону чемодана, едва не лишив Вещь кончиков пальцев, от которых он вовремя спасся, спрыгнув с крышки, но кукольная белая прядь всё равно вылезла наружу, как улика, не желающая оставаться в архиве. — Это профилактика её снов. Вещь согнул пальцы в сомнительном жесте. — Энид слишком долго спала среди пастельных кошмаров, радужных подушек и плюшевых зверей, у которых даже потенциальное место преступления выглядело бы слишком жизнерадостно. Я поймала выбившуюся прядь куклы и запихнула её обратно. — Я просто добавляю в её интерьер немного красок, связанных с настоящими расследованиями. Засохший бордовый, трупно-серый, следственно-жёлтый. Вещь постучал по крышке чемодана и указал на следующий, пустой, который я охотно подхватила, скинув на пол тот, где уже лежала кукла. Забота об имуществе редко входила в список моих добродетелей. — Полезная палитра, — пробормотала я, раскрыла следующий чемодан и направилась к антикварному шкафу из морёного дуба, достаточно тяжёлому на вид, чтобы при желании им можно было успешно завершить семейный спор. Подхватив с полки очередной растянутый свитер грубой вязки, я замерла, услышав лёгкое шуршание подола маминого платья. Разумеется, она вошла без стука. Мортиша Аддамс не входила в комнаты, спрашивая разрешения. Она появлялась в них так, будто тьма наконец решила принять человеческий облик и проверить, всё ли у её дочери достаточно драматично, не кончается ли мир и не вскрыла ли она себе вены ложкой исключительно из принципа. Её взгляд скользнул по чемодану у моих ног, футляру виолончели, Вещи и остановился на мне. — Вижу, ты горишь желанием вернуться в школу, — произнесла она мягко. — Что-то новенькое. Уголок моих губ дрогнул в нервном спазме, когда я швырнула в чемодан свитер, затем второй, третий, а следом несколько чёрных футболок. На одной из них белыми буквами было выведено: RAISED BY DARKNESS. STILL DISAPPOINTED. Мама посмотрела на надпись, затем на меня, и в её глазах заиграли смешинки — редкий вид жизни, сумевший выжить в серной кислоте её безупречного самообладания. — Приятно знать, что мы с твоим отцом дали тебе прочный фундамент. — Фундамент хороший. Мир подвёл. Но что касается Невермора, то это скорее похоже на возвращение на место преступления, — ровно ответила я, подхватывая следующий чемодан, чтобы сложить туда обувь. Проходя мимо неё к шкафу, я бросила на мать косой взгляд и заметила, как её тонкая чёрная бровь изогнулась с тем особым выражением удивлённого утешения, от которого мне сразу захотелось вернуться к молчаливому неодобрению. — Знаю, где кто закопан. Знаю, кто пытался убить меня, кто пытался обвинить не того и где именно администрация допускает роковые ошибки. Больше никакого бесконтрольного хаоса. Я подчиню это место себе, — уверенно закончила я и вновь распахнула скрипучие дверцы шкафа. Окинув взглядом нижние полки, я принялась искать любимые ботинки, которые, надеюсь, всё ещё хранили пару рыжих волос с головы Лорел после того, как я с их помощью внесла её лицо в почву Джерико. Ностальгия по этому прекрасному моменту, к сожалению, оказалась недостаточно сильной, чтобы я не заметила улыбку матери, когда вернулась к чемодану с ботинками в руках. Это было плохим знаком. Мама улыбалась так, когда либо соглашалась со мной, либо уже знала, что я ошибаюсь, и решила дать мне насладиться падением. — Будь осторожна, дорогая, — сказала она. — Зачастую контроль — это иллюзия. Твой отец до сих пор считает себя главой нашей семьи. Из коридора донёсся счастливый голос отца: — И с гордостью несу это бремя! Мама даже не обернулась. — Видишь? — тихо сказала она. — Иллюзии бывают удивительно живучими. Я закатила глаза, проведя пальцем по краю подошвы, где и правда ещё сохранился один рыжий волосок. — Если ты пришла с напутствием, оно уже достаточно травмирующее, — рассеянно ответила я, складывая ботинки внутрь чемодана. — Я пришла проверить, взяла ли ты книгу Гуди. — Чтобы убедиться, что она у меня, или чтобы узнать, где потом искать пепел? — Это зависит от того, как часто ты собираешься использовать её вместо собственного разума и полагаться на могущественную, но мстительную ведьму. Мой палец застыл на ремне чемодана. Вещь тоже перестал двигаться. Мама сказала это мягко, и именно поэтому мне захотелось бросить в неё что-нибудь острое. Желательно семейную реликвию. Кинжал-кама со стены отцовского кабинета вполне подошёл бы для этой цели. Тихо выдохнув и, очевидно, поняв, что сейчас переспорить меня сложнее, чем оживить Фестера после очередной попытки совместить завтрак, тостер и ванну, она подошла к моему столу, взяла медальон — тот самый, с буквами M и W, — и протянула мне. — Возьми его, — сказала она ровно, но достаточно твёрдо, чтобы я всё-таки перехватила медальон из её длинных бледных пальцев. Бросив на мать прищуренный взгляд, я надела медальон на шею и тут же зацепилась им за косы, что раздражало меня не меньше самого присутствия матери в моей комнате. Мортиша удовлетворённо кивнула и сделала плавный шаг назад. Подол её чёрного платья скользнул по полу, а старая половица под каблуком тихо скрипнула, что было редким доказательством того, что моя мать всё-таки подчинялась законам физики. — А теперь мне нужно проверить, собрал ли Пагсли свою коллекцию наборов для создания взрывчатки. И подготовить перекус в дорогу, — мягко обронила она, уже развернувшись к двери. — Под перекусом ты имеешь в виду?.. — Засушенных тарантулов и мадагаскарских тараканов. — Разумно. В дороге важно поддерживать уровень белка и семейной репутации. Мама уже направилась к двери, но внезапно остановилась у порога, обернувшись через плечо. — Уэнсдей. Я не ответила, и она посмотрела на меня так, будто снова прочитала половину моих мыслей и решила пока не вскрывать вторую. Из милосердия или из желания оставить мне иллюзию приватности, пока оставалось только гадать. — Не всё, что ты можешь подчинить, должно принадлежать тебе. После этого она ушла без лишних объяснений. Разумеется. Мортиша Аддамс умела бросать в меня фразы не хуже, чем метательные ножи. У меня был опыт, и я знала, с чем сравниваю. Я несколько секунд смотрела на закрывшуюся дверь, а потом перевела взгляд на тумбу у кровати, где под стеклом лежал засушенную чёрную далию. Подарок Тайлера у крипты. Трофей самого нелепого свидания в истории Джерико, если не считать тех, что заканчивались эксгумацией тела религиозного фанатика, участвовавшего в геноциде. У Джерико, как выяснилось, были тревожно высокие стандарты романтики. Лёгкий перестук пальцев по железной перекладине кровати заставил меня обернуться в его сторону. Вещь как раз смотрел на рамку. Потом на меня. Потом снова на рамку. — Нет, — ровно сказала я, вновь направляясь к шкафу за высокими кедами. Он сполз с перекладины и зашуршал по покрывалу к тумбе с настойчивостью конечности, которая либо решила умереть ради любопытства, либо окончательно уверовала в мою привязанность к нему. Оба варианта требовали немедленного пресечения. — Это было бы сентиментально, — пробормотала я из шкафа, опустившись на корточки к нижним полкам. Чёрные джогеры натянулись на коленях, край свитера задрался, открывая поясницу, и по коже тут же скользнул сквозняк из приоткрытого окна — холодный, как и любое место в этом доме. Выбрав между чёрными и чёрно-белыми кедами первые, я обернулась как раз в тот момент, когда Вещь осторожно подполз к рамке и провёл указательным пальцем по её краю. — Даже не думай, — вскинулась я, направив на него левый кед с таким выражением, чтобы он без труда понял: при необходимости я собью и его, и проклятую рамку. Вещь медленно соскочил с тумбы обратно на кровать. Разумное решение. Я стремительно вернулась к чемодану и швырнула в него кеды. Потом, со злостью стянув с ног кроксы, кинула их следом и захлопнула крышку так резко, что замки жалобно звякнули. Сборы следовало закончить позже. Желательно после того, как мне перестанет хотеться убить Вещь, свою жизнь и Тайлера Галпина. И не обязательно в этом порядке. Рамка с далией осталась на тумбе. Где ей и было место. В прошлом. В засушенном, запечатанном, неподвижном прошлом. Шумно выдохнув и скинув на пол уже третий чемодан с вещами, я опустилась на кровать, проминая железные пружины, удивительно точно подходившие моей спине и моей любви к пыткам, когда в дверь дважды постучали. Слишком спокойно, чтобы это был Пагсли, и слишком вежливо, чтобы мама. — Войди, отец. — Mi tormenta pequeña, — произнёс Гомес, широко распахнув массивную дверь. — Готова вернуться в обитель знаний, интриг и возможного преждевременного захоронения? — Я возвращаюсь в Невермор, отец. Не на семейный пикник. — Именно поэтому я так горжусь тобой. Окинув взглядом моё лицо, он вошёл в комнату, аккуратно обошёл чемоданы, футляр виолончели и замер у стола, где лежала копия ответа Уиллоу-Хилл, которую я планировала отдать ему перед отъездом. Я заметила, как его взгляд коснулся письма, а потом — меня. — Они ответили, — с нежным торжеством произнёс он. — С помощью твоих связей, юридической настойчивости и, подозреваю, пары латинских угроз. — Латынь придаёт угрозам элегантность и убедительность. — Она придаёт им видимость образования. — И это тоже. Он улыбнулся. Я не улыбнулась. И это была наша обычная пропорция. Несколько секунд я смотрела на чемодан, потом на письмо, потом снова на отца. Вопрос возник раньше, чем я успела решить, хочу ли его задавать, что уже делало его подозрительным. — Насколько вообще возможно очистить имя убийцы? Гомес перестал улыбаться не сразу. Сначала его лицо оставалось прежним — тёплым, мечтательным и игривым, но потом смысл моих слов дошёл до него, и выражение стало куда более внимательным. — Это юридический вопрос? — осторожно спросил он. — Разумеется. — Уэнсдей. — Я предпочитаю, чтобы мои вопросы классифицировали по содержанию, а не по степени родительского беспокойства, которое они вызывают. Гомес медленно подошёл ближе, опустился на кровать рядом со мной и сложил пальцы перед собой так, будто перед ним простирались не мои чемоданы, а материалы дела. — Ты говоришь о Тайлере Галпине? Кинув на него косой взгляд, я на мгновение поджала губы, чем, к сожалению, только подтвердила его правоту. С отцом мне почему-то всегда было легче признавать поражение, чем с матерью. Возможно, потому что свои поражения он никогда не скрывал и даже гордился ими. Эта честность мне в нём импонировала, хотя его способность с восторгом принять из рук моей матери настойку белладонны и поблагодарить за заботу оставалась одним из самых тревожных проявлений любви, которые я наблюдала в природе. — Я говорю гипотетически. — Гипотетически, — мягко повторил отец. Вещь, предатель, уже успел забраться на мой письменный стол и постучал пальцами по письму Уиллоу-Хилл. Я бросила на него взгляд, обещавший кружевную манжету, прочную шкатулку на замке и пожизненное соседство с маминой коллекцией пауков. Желательно с теми, которые не верили в личное пространство. — Гипотетически, — сказала я жёстче, отведя взгляд от Вещи, — если убийца действовал под влиянием чужой воли, приказов, принуждения, психического контроля или любой другой юридически неудобной формы поводка, насколько возможно доказать, что его вина не равна его действиям? Отец больше не улыбался. И вот это уже было неприятно. Гомес Аддамс мог обсуждать смерть, дуэли, преступления и старые семейные проклятия с таким энтузиазмом, будто выбирал меню на праздник. Но сейчас он смотрел на меня как адвокат. И как отец. Опасное сочетание. — Возможно, — сказал он наконец. — Но трудно. Я ненавидела это слово так же сильно, как “надежда”. Трудно не означало невозможно. Оно не закрывало дверь, не ставило точку и не давало мне удобного повода прекратить думать об этом. Оно только оставляло щель — достаточно узкую, чтобы назвать её юридической перспективой, и достаточно широкую, чтобы туда пролезла моя одержимость. Отец едва кивнул, сочтя моё молчание разрешением продолжать, и прищурил тёмные глаза. В уголках собрались морщины, говорившие о колоссальном жизненном опыте, юридической практике и хроническом недостатке сна рядом с моей матерью. И я даже не хотела думать, какой пункт внёс больший вклад. — Закон любит простые линии, Уэнсдей. Кто сделал, когда сделал, кому причинил вред, что можно доказать, что можно предъявить и что можно закрыть в отчёте. Но чужая воля, принуждение, психическое воздействие — это всегда борьба не только за факты. Это борьба за то, чтобы суд согласился увидеть человека там, где ему удобнее видеть преступление. Я медленно провела пальцем по мягкой ткани джогеров, цепляя её ногтем. — То есть почти невозможно. — Я сказал трудно. — Ты всегда был романтиком. — А ты всегда слышала приговор там, где я говорю: “дело требует работы”. Прищурившись ему под стать, я всё же решила, что иллюзий относительно безнаказанности Тайлера Галпина питать не могла. Да и я до сих пор не знала, что конкретно буду говорить на суде. Как минимум об убийстве Роуэна знали только я, Тайлер и Уимс. Один находился в психиатрической лечебнице. Вторая была мертва. И только я видела, как Хайд напал на Роуэна в попытке… Моя спина напряглась так резко, что отец с любопытством посмотрел на меня, явно жалея о неприличной закрытости человеческого черепа. Впрочем, если бы он всё же сумел заглянуть внутрь, ничего приятного там бы не обнаружил. Внутри билась отвратительная мысль о том, что Тайлер мог напасть на Роуэна в попытке спасти меня. Эта формулировка была настолько неприятной, что я мысленно отправила её в тот же подвал, где хранила оптимизм, веру в людей и школьный дух. Несмотря на это, в тот день и в последующие недели я всем твердила, что Роуэн мёртв и что его убил монстр из леса. Сложить два и два было бы не сложнее, чем смешать селитру, серу и древесный уголь в пропорции, которая заставила бы Пагсли плакать от гордости, если бы не одно досадное обстоятельство. Уимс. Она прикинулась Роуэном, прошлась по Невермору в его облике, обеспечила ему видимость жизни и позволила администрации благополучно исключить его из школы. В итоге родители Роуэна сочли сына нестабильным и предпочли похоронить вопросы глубже, чем тело. Донован Галпин, возможно, будет молчать о своих подозрениях, потому что молчание иногда бывает единственной формой родительской любви, на которую способны шерифы. Тайлер, если он умён, будет отрицать причастность к тому, кто на следующий день ходил по Невермору с лицом Роуэна, хотя это была Уимс. Оставалась я. Это редко было хорошей новостью для окружающих. И ещё реже — для меня. — А Уиллоу-Хилл? — спросила я, выныривая из собственных рассуждений. — Насколько хорошее это учреждение? Отец не ответил сразу, скользнув взглядом по Вещи, который уже подтаскивал со стола ответ Уиллоу-Хилл. И эта пауза сказала мне больше, чем его будущий ответ. — Оно дорогое, закрытое и умеет выглядеть убедительно на бумаге, — произнёс он. — Это не ответ. — Это ответ адвоката. — Мне нужен ответ отца. На этот раз он вздохнул тяжелее, расцепил пальцы и выпрямил спину. — Я бы не хотел, чтобы ты оказалась там без плана побега. — Значит, ты считаешь его плохим учреждением. — Я считаю, что опасность сама по себе не делает место плохим, Уэнсдей. В нашем доме это считалось бы оскорбительно низкой планкой. Но любое учреждение, где человека можно привязать, усыпить, изолировать и назвать это лечением, заслуживает недоверия, пока не докажет, что видит перед собой пациента, а не удобный объект для испытаний или будущей публикации. Последняя фраза зацепила меня сильнее, чем я готова была признать, но сейчас она казалась не такой существенной, как его вывод об Уиллоу-Хилл. — Клетка может быть необходимостью, cara mia. Но место, которое слишком гордится своими замками, редко заботится о тех, кого держит внутри. Особенно если те, кого держат внутри, — изгои. Мы оба замолчали, и в моей комнате стало слишком хорошо слышно, как где-то в коридоре Пагсли радостно воскликнул, а затем что-то с металлическим звоном упало на пол. — Если я решу посетить Тайлера Галпина, — сказала я наконец, наблюдая, как отец тянется к полу за бумагами Уиллоу-Хилл, которые Вещь услужливо подтащил к его ногам, — это будет исключительно исследовательский интерес. Пауза вышла достаточно короткой, чтобы считаться контролем, и достаточно длинной, чтобы отец понял: я лгу. — И желание сделать ему ещё больнее. Отец поднял бумаги, но не посмотрел на них. — Конечно, — сказал он мягко, погладив свободной рукой мою. И это было худшее, что он мог сделать. Притвориться, будто верит в то, что я говорю, и дать этому своё отцовское благословение, пока мать, будь она здесь, могла бы выесть мне мозг десертной ложечкой и запить его тинто фино. Увидев выражение моего лица, отец чуть крепче сжал мою руку, напоминая, что если я решу упасть в пропасть, у нашей семьи всегда найдётся верёвка, крюк, адвокат и родственник с сомнительной биографией. — Уэнсдей, — произнёс он негромко, — если когда-нибудь ты решишь, что твоя боль заслуживает не только красивого отрицания, но и юридического выхода, скажи мне. Я медленно повернула к нему голову, старательно игнорируя его вселенское сопереживание каждой твари, ходящей по этой земле. Даже тараканы, подозреваю, чувствовали себя рядом с ним морально поддержанными. — Моя боль не нуждается в юридическом сопровождении. Больше. — Разумеется, нет. Она слишком независима и, подозреваю, прекрасно чувствует себя без лицензии, — улыбнулся отец, последний раз хлопнув меня по ладони. — Но если ты решишь, что в деле Тайлера Галпина есть не только преступления, но и поводок, чужая воля, принуждение, ошибки взрослых, медицинские злоупотребления или хотя бы одна формулировка, которую можно заставить кровоточить в суде… я подключу Бальтазара. — У Бальтазара до сих пор есть адвокатская лицензия? — В трёх штатах, двух юрисдикциях, которые отрицают его существование, и одном закрытом клубе, где решения принимаются быстрее, чем в апелляционном суде. — Успокаивающе. — И Итта, — добавил отец. Последнее, признаться, на мгновение выбило меня из равновесия. Я внезапно вспомнила его фотографию в Неверморе, и разум сам, без моего разрешения, подкинул неприятно полезную мысль: кузен Итт мог знать о Хайдах нечто такое, чего не было в дневнике Фолкнера. А ещё то, что мне срочно нужно стащить из хранилища улик дневник Лорел Гейтс. — В качестве чего? Доказательства того, что семейное древо Аддамсов давно нуждается в санитарной обрезке? — ровно произнесла я, уже мысленно составляя маршрут ночной вылазки в хранилище улик шерифского департамента Джерико. — В качестве того, кто умеет находить людей, документы и неприятные тайны быстрее, чем большинство следователей находят собственный пончик в коробке, моя маленькая гадюка. А иногда и быстрее, чем они понимают, что пончик уже съеден. Вещь одобрительно постучал пальцами по полу. Предательская конечность. — Я не сказала, что хочу его освободить, — произнесла я. — Конечно. — Я не сказала, что считаю его невиновным. — И не должна. — Я не сказала, что он заслуживает помощи. — Нет. Отец посмотрел на меня так спокойно, что мне захотелось немедленно обрезать садовыми ножницами его галстук, просто чтобы вернуть разговору безопасную форму. — Но ты моя дочь, Уэнсдей. Ты можешь разозлиться на очевидное, оскорбить его, пригрозить ему ножом и попытаться закопать в саду, но ты не станешь отрицать его только потому, что оно причиняет боль. Мои пальцы впились в ткань штанов так сильно, что ногти едва не прорвали её. Будь я менее натренирована, лицо выдало бы меня гримасой отвращения, перемешанного со стыдом, но я предпочитала держать подобные эмоции под кожей, где им самое место. Это было низко со стороны отца. И точно. И совершенно в его стиле.