Звезда, погасшая во тьме

Ночь в Тай-хэ всегда пахла снегом и чистотой, но сегодня к ним примешался едкий, удушливый запах паленой плоти. Юэхань не зажигал свет. Он сидел неподвижно, сжимая в кулаке ленту, и чувствовал, как от неё по венам разливается чужеродный жар. Кожа под тканью зудела, словно по ней ползали раскаленные иглы. — Зачем ты вернулся? — прошептал он в пустоту, и его собственный голос показался ему чужим в этой звенящей тишине. Юэхань разжал ладонь. Он хотел уничтожить эту ленту, заморозить её до состояния крошева, чтобы стереть саму память о сегодняшнем кошмаре. Он сосредоточил ци в кончиках пальцев, призывая самый лютый холод своего Пика. Иней мгновенно покрыл его кисть, белая изморозь поползла по ткани ленты, но... едва коснувшись черных подпалин, лед с шипением испарился. Опаленные края ленты вспыхнули тусклым багровым светом. Тьма, заключенная в них, не поддавалась его магии. Она словно насмехалась над силой Главы Пика. Юэхань замер, глядя на свои пальцы. Иней, который должен был обратить ткань в ледяную пыль, стекал с ладони бесполезными каплями воды. Внутри него поднялась волна глухого отчаяния: его ци, отточенная десятилетиями медитаций, пасовала перед клочком обгоревшего шелка. — Неужели ты зашел так далеко? — выдохнул он в пустоту комнаты. Внезапно свеча на столе, которую он так и не тронул, вспыхнула сама собой. Пламя не было золотистым — оно горело темным, густым пурпуром, отбрасывая на стену искаженную тень. Тень Юэханя неестественно удлинилась, отделяясь от его движений. Она замерла, склонив голову набок, а затем в тишине раздался голос — низкий, надтреснутый, в котором не осталось и следа от звонкого смеха того мальчика, что когда-то бегал по этим коридорам: —Давно не виделись, мой дорогой Шицзунь. Юэхань замер, забыв, как дышать. Этот голос, пропитавшийся сыростью склепов и звоном битого металла, всё еще хранил те интонации, которые Юэхань слышал в своих самых страшных снах. — Сяосин?.. — сорвалось с его губ, почти неслышно, как шорох опадающего инея. Тень на стене шевельнулась, хотя сам Юэхань оставался неподвижен. Она медленно подняла руку, словно желая коснуться его лица через расстояние. — Сяосин умер в той расщелине, Наставник, — голос теперь доносился отовсюду, отражаясь от холодных стен кельи. — Вы же сами это признали. Вы оплакали его, похоронили пустую одежду и надели венец Главы Пика. Зачем же вы теперь зовете мертвеца? Юэхань резко развернулся, и его меч покинул ножны с резким, жалобным звоном. Кончик клинка замер в пустоте, указывая на самый темный угол комнаты. Там, в густом мареве теней, проступил силуэт. Сяосин больше не был тем хрупким юношей. Он стал выше, его плечи раздались, а полы черных одежд, казалось, состояли из застывшего дыма. Багровое сияние его глаз прорезало мрак, и в этом взгляде не было ни капли прежнего тепла — лишь бесконечная, выжженная пустыня. — Разве Шицзунь не рад? — Сяосин сделал шаг вперед, входя в полосу лунного света. Его лицо, когда-то мягкое и невинное, теперь пересекал тонкий, светящийся багрянцем шрам, уходящий под воротник. — Я прошел через девять кругов Бездны, чтобы снова увидеть, как учитель пьете свой идеальный чай в этой идеальной тишине. Юэхань чувствовал, как холод меча передается его пальцам, но это была не его ци. Это был могильный холод, исходящий от существа перед ним. — Ты убил Ли Жаня, — Юэхань заставил свой голос звучать твердо, хотя сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Сяосин тихо, горько рассмеялся. Этот звук был страшнее любого демонического воя. — Ли Жань был лишь пылью на моем пути. Он посмел стоять слишком близко к учителю. А я... — Сяосин внезапно оказался вплотную к Юэханю, так быстро, что тот не успел даже вскинуть меч. Черная ладонь, пахнущая гарью и полынью, зависла в дюйме от шеи Наставника. — Я не делюсь своим с чужаками. Особенно с теми, кто пытается занять мое место. Сяосин наклонился к самому уху Юэханя, и его горячее, пахнущее кровью дыхание коснулось кожи: — Спите спокойно, Шицзунь. Сегодня я убил за вас. Завтра... возможно, я убью ради вас всех остальных. Багровая свеча на столе с шипением погасла. Юэхань ударил мечом в то место, где стоял демон, но лезвие лишь со звоном вошло в деревянную опору. В комнате снова воцарилась пустота, и только на столе, рядом с пролитым чаем, остался лежать свежий цветок белой сливы, лепестки которого медленно чернели и осыпались пеплом.