The North remembers

Тэхен не спал вторую ночь подряд. Не потому что боялся — страха в нём не осталось, только выжженная пустота, — а потому что соломенный матрас вонял мочой и старой кровью, а каменный пол был слишком холодным, тем более для того, кто вырос на юге и никогда не привыкал к северным морозам. Он лежал на боку, поджав колени к груди, и смотрел в узкую бойницу, за которой медленно ползла луна. Он думал о том, как оказался здесь. Не в том смысле, что он не знал причин — причины были очевидны. Кто-то его сдал. Кто-то из тех, кто знал его лицо, кто пил с ним в «Разбитом кубке», кто называл «Тэ» и просил сыграть «ту самую песню о любви». Возможно, хозяин таверны, которому Тэхен платил за молчание. Возможно, солдат, который слишком много выпил и слишком мало подумал. А возможно, и сам Сокджин давно уже знал и просто ждал подходящего момента. В любом случае, ответа он всё равно не узнает. А если и узнает — не сможет ничего изменить. Тэхен думал о том, кто за стеной. Человек, который слушал его песню прошлой ночью. Он не видел его, только слышал — как тихо скрипнула половица, как замерло дыхание, как ладонь прижалась к камню. Тэхен знал этот жест — сам так делал сотни раз, когда хотел почувствовать чужую боль через преграду. Он не знал, кто это был. Стражник? Надзиратель? Или просто ещё один узник, такой же несчастный, как он сам? Но что-то в том, как человек слушал — не дышал, не двигался, просто впитывал каждую ноту, — заставило Тэхена замолчать. Не от страха. От странного, незнакомого чувства, которое он не мог назвать. Будто его голос коснулся чьей-то раны и та отозвалась. — Ты не спал всю ночь, — сказал он тогда в стену, шёпотом. Ответа не было. Тэхен не знал, что за стеной сидел человек, который три года не разговаривал ни с кем, кроме короля и брата. Не знал, что этот человек потерял голос почти так же, как Тэхен потерял дом. И не знал, что сейчас, когда луна ползла по бойнице, этот человек сидел на своей койке и смотрел в ту же стену, прислушиваясь к чужому дыханию.

***

Утро принесло холод и Сокджина. Палач вошёл без стука, в сопровождении двух солдат — тех самых, что выбили дверь в таверне. Тэхен лежал на матрасе, не двигаясь, и смотрел, как его новая дверь (целая, не сломанная) открывается с противным скрипом. — Доброе утро, певец, — Сокджин улыбался своей фирменной улыбкой. В руках он держал папку из грубой кожи — подшитые листы пергамента, которые шуршали при каждом движении. — Выспался? Хорошо. Сегодня у нас много работы. Тэхен медленно сел, свесил ноги с койки. Его тулуп, в котором он пел в таверне, был грязным и рваным, но теплее у него ничего не было, и он не собирался отдавать его Сокджину просто так. — Работы? — переспросил он, изображая удивление. — Я думал, вы привели меня петь для короля. А вы говорите — работа. — Пение — это тоже работа, — Сокджин махнул рукой солдатам. Те шагнули вперёд и схватили Тэхена за локти, поднимая на ноги. — Но сначала маленький разговор. Просто чтобы узнать друг друга получше. Тэхен не сопротивлялся. Он знал, что такое «маленький разговор» в Чёрном Клыке. Это было началом. И от того, как он поведёт себя сейчас, зависело, сколько костей ему сломают сегодня. Коридоры крепости были темнее, чем в его первый визит. Или просто ему казалось? Тэхен считал повороты — налево, направо, два пролёта вниз, снова налево. Он запоминал каждую трещину в камне, каждый факел на стене. Эта информация могла стать разницей между жизнью и смертью. Или просто напрасной тратой времени. В Чёрном Клыке никто не выживал. Они привели его в комнату без окон, с низким потолком и голыми каменными стенами. Посередине стоял деревянный стол, на котором лежали предметы, заставившие Тэхена внутренне сжаться. Клещи. Тонкие металлические прутья. Ножи разного калибра. Бутыль с мутной жидкостью — вероятно, соль или кислота. Пыточная. Тэхен видел такое только раз в жизни — когда Намджун после завоевания Хансо публично казнил его отца. Ему тогда было шестнадцать. Он смотрел, как король-Ворон лично вырезает сердце из груди короля, не моргнув глазом. И запомнил каждую деталь. Запах крови. Хруст рёбер. Глаза отца, которые смотрели на него и шептали: «Не смотри, сынок, не смотри». Он смотрел. Он всегда смотрел. — Сядь, — Сокджин указал на табурет в углу. Тэхен сел. Солдаты остались у двери, скрестив руки на груди. Палач раскрыл папку и начал перелистывать страницы, делая вид, что читает. Тэхен знал, что это игра — Сокджин уже знал всё, что хотел знать. Он просто наслаждался процессом, как кошка с мышью, которую ещё не решил, убивать или отпустить. — Тэ, — начал Сокджин. — Или не совсем Тэ? Твоя хозяйка в таверне сказала, что ты появился пять лет назад. Никто не знал, откуда ты. Никто не спрашивал. Ты платил монетой, которая не чеканилась в Аске. Тэхен молчал. Он не собирался помогать палачу. — Монеты Хансо, — Сокджин поднял взгляд. — Старые, ещё до завоевания. Где ты их взял, мальчик? — Нашёл, — ответил Тэхен, глядя прямо в глаза. — В кармане мёртвого солдата. Вы же их много теряете. Сокджин не изменился в лице, но солдат за его спиной напрягся. — Острый язык — короткая жизнь, — заметил палач. — На севере это особенно верно. — Я на юге родился, господин. Там острый язык — единственное оружие тех, у кого нет меча. — И где же именно на юге ты родился? Тэхен замолчал. Он знал, что Сокджин проверяет его, ищет слабое место. Если он назовёт реальный город, это будет приговором. Если назовёт вымышленный — Сокджин проверит, и ложь убьёт его быстрее правды. Поэтому он сделал то, что делал всегда, когда загнан в угол. Улыбнулся. — В постели моей матери, господин. А где ещё рождаются люди? Сокджин медленно положил папку на стол. Подошёл к Тэхену, навис над ним, заслоняя скудный свет единственного факела. Тэхен чувствовал его дыхание — кислое, с запахом чеснока и перегара. — Я могу сделать так, что ты пожалеешь о своей улыбке, — сказал палач тихо. — Я могу вырвать тебе язык, и ты никогда больше не споёшь. Я могу сломать твои пальцы, и ты никогда не возьмёшь в руки лютню. Я могу ослепить тебя, и ты никогда не увидишь света. Что мне выбрать, певец? Тэхен смотрел в глаза Сокджина и видел там пустоту. Не злобу, не жестокость — просто отсутствие всего человеческого. Палач не наслаждался страхом. Он просто делал свою работу, как повар режет морковь. Без эмоций, без сомнений. Это было страшнее любой жестокости. — Выбирайте, господин, — сказал Тэхен всё с той же улыбкой. — Я всё равно не собираюсь жить вечно. Повисла тишина. Сокджин смотрел на него несколько долгих мгновений, а потом отступил, рассмеявшись — сухо, коротко, как и вчера. — Ты интересный, — сказал он, возвращаясь к столу. — Не такой, как остальные. Обычно они плачут уже на этом этапе. Но ты или безумен, или уже мёртв внутри. В любом случае — ты мне нравишься. — Лестно, господин. — Не льсти себе. Нравишься — не значит пощажу. Сокджин взял со стола один из ножей — небольшой, с тонким лезвием, предназначенный не для убийства, а для аккуратной, ювелирной работы. Он поднёс его к лицу Тэхена и провёл по щеке плашмя, холодным металлом. — У тебя красивое лицо, — заметил он. — Жаль будет его портить. Поэтому я начну с того, что не видно под одеждой. Тэхен не вздрогнул, когда лезвие коснулось его шеи. Не дёрнулся, когда Сокджин нажал чуть сильнее, оставляя тонкую красную полосу. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние, и смотрел прямо перед собой — на стену, на которой выступали тени от факелов. Боль была незнакомой. Не физическая — он умел терпеть боль, его учили терпеть боль хуже этой. Другая боль. Та, что жгла где-то под рёбрами, когда он думал о том, как далеко зашёл. Он — принц Хансо, наследник павшего королевства — сидит на табурете в пыточной северного тирана, и какой-то палач режет его заживо. «Ты никто», — шептал внутренний голос. — «Ты всегда был никем. Просто мальчик, который пел слишком громко о том, что нельзя петь». — Сними тулуп, — приказал Сокджин. Тэхен медленно стянул грязную овчину. Под ней была тонкая рубаха, сквозь которую просвечивали рёбра. Он похудел за пять лет — не от голода, а от постоянного напряжения, от бессонницы, от того, что внутри него что-то медленно сжирало его самого. — Руки вверх, — скомандовал палач. Тэхен поднял руки над головой. Рубаха натянулась, открывая живот. Сокджин провёл лезвием от грудины до пупка — неглубоко, только чтобы пошла кровь. Тэхен почувствовал жжение, потом тепло, растекающееся по коже. — Будешь говорить? — спросил Сокджин. — О чём, господин? — О том, кто ты. Откуда. Кто твои люди в Аске. Кому ты передаёшь сведения. — А вы мне поверите, если я скажу? — Это не важно. Важно, чтобы ты говорил. Тэхен закрыл глаза. Он подумал о матери — её лицо он уже почти забыл. О дяде, который, наверное, уже мёртв. О Чимине, который ждал его в таверне через два дня с новой партией лекарств для раненых повстанцев. Он подумал о человеке за стеной, который слушал его песню. — Я просто певец, господин, — сказал он, открывая глаза. — Ничего больше. Сокджин вздохнул — разочарованно, как учитель, у которого ученик не желает учиться. Он кивнул солдатам, и те подошли, схватили Тэхена за плечи, прижимая к табурету. — Тогда мы продолжим, — сказал палач, беря со стола клещи. — Мне некуда спешить. А ты никуда не денешься. В соседней комнате, за толстой каменной стеной, Чонгук стоял, прижавшись ладонями к холодному камню. Он слышал всё. Не слова — они были приглушёнными, почти неразличимыми, но ритм. Паузы. Тихие звуки, похожие на вздохи, которые могли быть только от боли. Он слышал, как Сокджин двигается по комнате — его шаги были лёгкими, почти кошачьими. Слышал, как скрипит табурет, на котором сидит пленник. Слышал звон металла — клещей, ножей, щипцов. И ни одного крика. Это было странно. Даже самые стойкие ломались через час-другой. А этот молчал. Только иногда — тихий выдох, скрежет зубов и снова тишина. Чонгук сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он не понимал, почему это его касается. Почему он не может уйти, сесть на свою койку, закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит. Он делал так сотни раз. Тысячи. Но сейчас — не мог. Потому что в перерывах между ударами, между сжигающими прикосновениями металла, Чонгук слышал кое-что ещё. Певец напевал. Не слова. Не мелодию. Просто — звук. Низкий, грудной гул, похожий на колыбельную, которую поют умирающему, чтобы он ушёл спокойно. Это было бессмысленно и страшно. Потому что нормальный человек в пыточной не поёт. Только тот, кто уже перестал быть нормальным. — Кто ты? — снова прошептал Чонгук, обращаясь к стене. Ответа, как и в прошлый раз, не было. Он простоял так несколько часов — пока факелы в коридоре не начали догорать и свет не стал багровым и мигающим. Наконец, дверь пыточной открылась, и в коридор вышел Сокджин. Его одежда была запачкана кровью, но лицо оставалось безмятежным. — Ах, Чонгук, — сказал он, заметив фигуру у стены. — Ты здесь. Хорошо. Твой подопечный жив. На сегодня хватит. Отведи его обратно в камеру. Чонгук не двинулся. Сокджин поднял бровь. — Проблемы? Чонгук покачал головой и молча вошёл в пыточную. Запах ударил в нос сразу — железо, пот и сладковатый привкус свежей крови. Тэхен сидел на табурете, ссутулившись, его рубаха была разорвана от плеча до пояса, открывая месиво из порезов, синяков и ожогов. Голова свисала на грудь, волосы слиплись от пота и крови. Он был жив. Чонгук видел, как вздымается его грудная клетка — медленно, прерывисто. Солдаты уже ушли. Чонгук подошёл к пленнику, наклонился и взял его за подбородок, заставляя поднять лицо. И впервые увидел его. Тэхен был красивым — той странной, болезненной красотой, которая появляется у людей, переживших слишком много. Высокие скулы, чёткая линия челюсти, губы, искусанные в кровь. Но главное — глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, с жёлтыми искрами в глубине. Они смотрели на Чонгука без страха. Без боли. Только с любопытством. — А ты другой, — прошептал Тэхен. Его голос сел от крика, которого не было, но звучал всё так же низко, грудью. — Ты не из тех, кто пытает. Ты тот, кто за стеной. Я знаю. Чонгук молчал. Он не знал, что сказать. Он вообще редко знал, что сказать. — Ты слушал мою песню, — продолжил Тэхен, и его губы изогнулись в слабой улыбке. — Понравилось? Чонгук отпустил его подбородок и сделал шаг назад. — Вставай, — проговорил он шёпотом. — Надо идти. Тэхен попытался подняться, но ноги не держали — Сокджин сломал ему левую лодыжку? Или просто вывихнул? Чонгук не стал разбираться. Он подхватил пленника под руку, почти взвалил на себя и повёл к выходу. Тэхен не сопротивлялся. Его голова упала на плечо Чонгука, и он прошептал, почти касаясь губами его шеи: — Твои руки пахнут кровью. Но держишь ты осторожно. Почему? Чонгук не ответил. Он шёл по коридору, таща на себе почти бездыханное тело, и чувствовал, как что-то внутри него сжимается, ломается, перестраивается. Он не знал, как это называется. Но потом, когда он укладывал Тэхена на соломенный матрас в его камере и накрывал единственным одеялом, которое смог найти, он понял. Страх. Он боялся. Не за себя. За этого человека, который пел в темноте и улыбался палачу в лицо. За того, кто смотрел на него, Чонгука, не как на чудовище, а как на человека. — Отдыхай, — прошептал Чонгук, выпрямляясь. — Ты так и не сказал, как тебя зовут, — Тэхен уже закрывал глаза, проваливаясь в забытьё. — Чонгук. — Чонгук, — повторил Тэхен, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Я запомню. Он уснул. Чонгук постоял ещё немного, глядя на его лицо — бледное, измученное, но спокойное, как у ребёнка. Потом вышел в коридор, закрыл дверь и сел прямо на пол, прислонившись спиной к косяку. Он не ушёл. Не мог. И в эту ночь, когда луна снова ползла по бойнице, а ветер выл за стенами, Чонгук впервые за десять лет подумал не о том, как убивать. А о том, как защищать.

***

Тэхен проснулся от того, что кто-то трогал его руку. Первым побуждением было дёрнуться, ударить, защититься — но тело не слушалось. Оно превратилось в один сплошной комок боли, пульсирующей в такт сердцу. Левая лодыжка распухла до размеров детской головы. Грудь горела огнём — там, где вчера Сокджин вырезал на коже какие-то узоры. Пальцы правой руки онемели и не сгибались. Но кто-то осторожно, почти невесомо, касался его запястья. Тэхен с трудом разлепил веки. В камере было темно — единственный факел в коридоре давно догорел, и свет пробивался только из бойницы, узкой, как лезвие ножа. В этом серебристом полумраке он разглядел фигуру, склонившуюся над ним. Маленькая. Хрупкая. С рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, и быстрыми, аккуратными пальцами, которые перебирали его израненную руку. — Не бойся, — сказал голос — мягкий, тёплый, совсем не подходящий для Чёрного Клыка. — Я лекарь. Вернее, ученик лекаря. Меня прислали перевязать тебя. Тэхен хотел сказать что-то острое, колкое — из привычки, из защитной реакции — но язык не слушался. Вместо этого он просто смотрел, как незнакомец достаёт из холщовой сумки пузырёк с мутной жидкостью, тряпицу, иглу с ниткой. — Меня зовут Чимин, — продолжал лекарь, не поднимая глаз. — Я здесь недавно. Всего год. Но я уже понял, что в этом месте редко кого лечат просто так. Поэтому сразу скажу — я не от Сокджина. Я от… одного человека, который попросил меня заглянуть к тебе. Тэхен попытался приподняться на локтях, но боль в груди отрезала дыхание, и он снова рухнул на матрас, зашипев сквозь зубы. — Лежи, — Чимин положил ладонь ему на плечо, прижимая к соломе. — У тебя как минимум три сломанных ребра. Может, четыре. Сокджин знает, куда бить, чтобы не убить сразу. Он профессионал. — Лестно, — прохрипел Тэхен. — Тебе всё ещё больно? Я могу дать настойку мака. Она притупит чувства, но не затуманит разум. — Зачем тебе это? — Тэхен прищурился, разглядывая лицо Чимина в тусклом свете. Молодой, почти мальчишка, с пухлыми губами и большими, влажными глазами, которые смотрели на мир так, будто каждый раз видели его впервые. И плакали. Чимин наконец поднял взгляд. — Потому что ты единственный, кто спел здесь южную песню за последний год. А я тоже с юга. Не из Хансо — из маленькой деревни у границы. Её сожгли, когда мне было десять. Я помню, как мать пела мне ту же мелодию. Тэхен замер. Это было опасно — признаваться в южном происхождении здесь, в сердце Аска. Чимин мог быть провокатором, подставой Сокджина, приманкой. Но что-то в его глазах — эта влажность, эта почти детская незащищённость — заставляло верить. — Ты рискуешь, — сказал Тэхен тихо. — Я всегда рискую, — Чимин улыбнулся — грустно, по-взрослому для такого молодого лица. — Это единственный способ оставаться человеком в этом месте. Он начал обрабатывать раны. Его пальцы двигались быстро, уверенно — он явно делал это не в первый раз. Тэхен шипел, когда спирт попадал в открытые порезы, но не отводил взгляда. — Тот человек, который прислал тебя, — спросил Тэхен, стараясь говорить ровно, несмотря на боль. — Он тоже с юга? Чимин замер на мгновение. — Нет. Он северянин. Но он… другой. Ты сам увидишь. — Когда? — Скоро. Чимин закончил перевязку, затянул последний узел и спрятал инструменты в сумку. Потом достал небольшой свёрток — тряпицу, внутри которой лежал кусок чёрного хлеба и вяленое мясо. — Ешь, — сказал он, кладя свёрток на край матраса. — Силы понадобятся. Сокджин не закончил. Он просто дал тебе отдохнуть, чтобы завтра продолжить с новыми силами. Так он всегда делает. Тэхен посмотрел на еду. Желудок скрутило голодом — он не ел со вчерашнего утра. Но он не взял хлеб. — Почему ты помогаешь мне? — спросил он снова. — Настоящая причина. Чимин встал, поправил сумку на плече и посмотрел на бойницу, за которой уже начинало сереть небо — приближался рассвет. — Потому что если я не буду помогать тем, кому могу, то зачем я вообще здесь? — сказал он тихо. — Не для того же, чтобы лечить палачей после того, как они устанут пытать. Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. — Тот человек, который прислал меня, велел передать: «Не умирай. Твоя песня ещё не закончена». И вышел, оставив Тэхена одного в темноте.

***

Чонгук не спал четвёртые сутки. Он стоял у окна-бойницы в своей комнате и смотрел, как снег падает на двор Чёрного Клыка, засыпая следы, засыпая камни, засыпая всё, что было вчера. Снег здесь не таял даже летом — только уплотнялся, превращался в лёд, который можно было рубить топором. В дверь постучали — два коротких, один длинный. Свой. Чонгук кивнул, даже не оборачиваясь. Хосок вошёл бесшумно — он умел это делать, когда хотел. Сейчас он, очевидно, хотел. Брат остановился у порога, скрестил руки на груди и просто смотрел, как Чонгук стоит у окна, как его пальцы сжимают каменный подоконник. — Ты отправил к нему лекаря, — сказал Хосок не вопросом, а утверждением. Чонгук кивнул. — Зачем? Чонгук молчал. Хосок вздохнул — тяжело, по-отечески, будто он был не братом, а нянькой, которая уже устала от капризов подопечного. — Ты его даже не знаешь, — продолжил Хосок, подходя ближе. — Ты не знаешь, кто он. Не знаешь, чего хочет. Не знаешь, на чьей он стороне. А уже рискуешь — отправляешь лекаря, который может быть раскрыт. — Чимин умный, — прошептал Чонгук, не отрывая взгляда от снега. — Чимин — ребёнок, — отрезал Хосок. — Он не умеет врать. Его расколют за пять минут, если Сокджин возьмётся за него. — Поэтому ты здесь. Хосок замер. Чонгук медленно повернулся к нему. В сером утреннем свете, который пробивался сквозь бойницу, его лицо выглядело ещё более измождённым, чем обычно. Тени под глазами стали глубже. Губы потрескались. — Ты пришёл сказать мне, что я дурак, — продолжил Чонгук шёпотом. — Скажи. Я выслушаю. — Я пришёл понять, — ответил Хосок, садясь на край койки. — Почему? Ты никогда не вмешивался. Никогда. Даже когда я просил тебя заступиться за тех парней из моего отряда, ты отказывался. Говорил: «Это не моя война». А сейчас — какой-то певец, которого ты даже не знаешь, и ты вдруг отправляешь к нему лекаря, рискуешь Чимином, рискуешь собой. Почему? Чонгук отвернулся обратно к окну. — Он пел, — сказал он после долгой паузы. — Пел? — Он пел о доме. О юге. О зелёной траве и тёплом дожде. Я никогда не слышал ничего подобного. Хосок молчал, давая брату возможность продолжить. — И когда Сокджин пытал его, он не кричал. Он снова пел. Ту же песню. Только тише. — Это не делает его хорошим человеком, Чонгук. Это делает его сумасшедшим или очень опасным. — Знаю. — И ты всё равно хочешь его защищать. Чонгук не ответил. Но Хосок и так знал ответ. Он встал, подошёл к брату, положил руку ему на плечо — на этот раз Чонгук не стряхнул. Просто стоял, чувствуя тепло, которое почти не помнил. — Будь осторожен, — сказал Хосок. — Намджун не дурак. Если он узнает, что его пёс начал проявлять привязанность к пленнику, то… ты знаешь, что будет. — Знаю. — Тогда зачем? Чонгук поднял руку и коснулся своего горла — там, где под кожей скрывались изуродованные связки. — Он видел меня, — прошептал он. — И не испугался. Хосок не нашёл, что ответить. Он просто крепче сжал плечо брата, а потом разжал пальцы и направился к выходу. — Чимин сказал, что у него три сломанных ребра, вывихнутая лодыжка и множество порезов. Он не сможет ходить несколько дней. Сокджин вернётся к нему, как только раны немного затянутся. У тебя есть время подумать, что ты будешь делать. — Я уже знаю, — прошептал Чонгук в окно. Хосок остановился. — И что же? — Я не дам его в обиду. — Даже если это будет стоить тебе жизни? — Даже если. Хосок вышел. Чонгук остался один со снегом и мыслями, которые не давали ему спать уже четвёртую ночь подряд.

***

Тот день тянулся медленно, как патока в холоде. Тэхен лежал на матрасе и пытался не двигаться — каждое движение отзывалось болью в рёбрах. Хлеб и мясо он съел в два приёма, запивая водой из ржавого таза, который стоял в углу. Желудок благодарно урчал, но слабость никуда не ушла. Он думал о Чимине. Мальчишка — а Чимин был именно мальчишкой, не старше двадцати, — рисковал своей шкурой ради того, чтобы перевязать незнакомого певца. Рисковал не потому что был глуп, а потому что был добр. Доброта в Чёрном Клыке была опаснее любого преступления. Тэхен думал о том, кто прислал лекаря. Человек за стеной. Тот, кто слушал его песню. Тот, чьё имя он теперь знал — Чонгук. Что это за имя? Северное, грубое, как обломок скалы. Без мягкости, без напева. Чонгук. Чон-гук. Тэхен повторил его про себя несколько раз, привыкая к звучанию. Тот, кто нёс его на себе из пыточной — сильный, молчаливый, с руками, пахнущими кровью. Но при этом осторожный. Неловкий, будто не знал, как прикасаться к живому человеку без того, чтобы причинить боль. Тэхен видел его лицо. Всего на несколько мгновений, в полутьме, когда Чонгук наклонился над ним, чтобы поднять с табурета. И запомнил. Большие глаза, тёмные, почти чёрные, с красными прожилками от бессонницы. Чёткая линия челюсти, которую не скрывала даже грязь. И шрамы. Несколько небольших, почти не заметных, на шее, у самого края ворота. Кто ты, Чонгук? Палач? Стражник? Кто-то третий? Тэхен не знал, но чувствовал — этот человек был ключом. Ко всему. К побегу? К смерти? Или к чему-то ещё, о чём Тэхен не решался думать. В полдень принесли еду — жидкую кашу и ещё кусок хлеба. Принёс солдат, которого Тэхен раньше не видел — молодой, с обожжённым лицом, которое он пытался прятать под высоким воротником. Солдат не сказал ни слова, просто поставил миску на пол и ушёл. Тэхен поел, потом снова лёг и уставился в потолок, на котором трещины складывались в знакомые узоры. Он считал их, чтобы не сойти с ума. Сто тридцать две трещины разной длины. Девятнадцать из них походили на молнии. Сорок одна — на ветви деревьев. Он считал трещины и вспоминал Хансо. Тамарисковые рощи, где он играл в детстве. Рисовые поля, которые тянулись до самого горизонта, золотистые в пору сбора урожая. Дворец из белого камня, с красными черепичными крышами и садом, где цвели персиковые деревья. Мать, которая сидела под старым дубом и играла на ко-мунго — струнном инструменте, чьё звучание напоминало журчание ручья. Всё это сгорело. Сгорело, когда пришёл Намджун со своими северными волками. Тэхен помнил тот день. Чёрное небо от дыма. Крики, которые не смолкали несколько суток. Отца, который отдал ему свой плащ и сказал бежать, не оглядываясь. Он бежал. Оглядывался. И видел, как рушится его мир. — Я никогда не прощу тебя, — прошептал Тэхен в потолок, обращаясь к невидимому врагу. — Никогда. Но враг не слышал. Или слышал, но ему было всё равно. Вечером — или, может быть, уже ночью; Тэхен потерял счёт времени — дверь снова открылась. Он ожидал увидеть Сокджина. Или Чимина. Или солдата с новой порцией боли. Вместо этого в камеру шагнул тот, кого он видел только мельком — в коридоре, когда его вели в пыточную, и в самой пыточной, когда тот поднимал его с табурета. Чонгук. Теперь Тэхен мог рассмотреть его в полной мере — насколько позволял тусклый свет одного факела, который палач оставил в коридоре. Высокий. Широкоплечий. Одет во всё чёрное — поношенный кожаный доспех, подбитый мехом, высокие сапоги, плотные штаны, заправленные в них. Волосы — тёмные, спутанные, небрежно откинутые назад, открывают высокий лоб и брови, сросшиеся на переносице. Глаза — чёрные, блестящие, как мокрые камни в ручье. И оружие. Меч за спиной, два ножа на поясе, ещё один — в голенище сапога. Чонгук был вооружён до зубов. Так, будто шёл на войну, а не к пленнику в камеру. — Ты один? — спросил Тэхен, приподнимаясь на локтях, несмотря на боль. Чонгук кивнул. — Зачем пришёл? Чонгук прошёл в камеру и сел на пол, прислонившись спиной к стене — той самой, что разделяла их комнаты. Он сцепил руки на коленях в замок и просто смотрел. Не в глаза Тэхену — куда-то сквозь него, сквозь стены, сквозь весь Чёрный Клык. — Сокджин вернётся завтра утром, — прошептал он наконец. — У тебя есть сегодняшняя ночь, чтобы придумать, как выжить. — Выжить? — Тэхен усмехнулся. — А зачем? Мне некуда возвращаться, Чонгук. Дома нет. Семьи нет. Людей, которые ждут меня, тоже нет. Зачем мне выживать? — Затем, что ты поёшь. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Тэхен замолчал. Он смотрел на Чонгука, сидящего на полу в его камере, такого большого и нелепого в своей чёрной одежде, с мечом за спиной. И вдруг понял — этот человек не умеет разговаривать. Не потому что он немой или глупый. Потому что никто никогда не учил его вести беседы. Его учили убивать. И всё. — Ты когда-нибудь пел? — спросил Тэхен. Чонгук покачал головой. — А хотел бы? Молчание. Долгое, тягучее. — Не могу, — наконец ответил Чонгук и коснулся своего горла. — Голоса нет. Тэхен понял. Всё сразу — почему этот человек так тихо говорит, почему он почти не издаёт звуков. Травма. Давняя, страшная, которая оставила след навсегда. — Кто? — спросил Тэхен. — Отец, — Чонгук произнёс это слово так, будто выплёвывал яд. Больше он ничего не сказал. И Тэхен не спрашивал. Они сидели в темноте, разделённые расстоянием в несколько шагов, и молчали. Каждый думал о своём — о потерянном доме, о сломанном голосе, о том, как больно быть человеком, когда вокруг одни звери. И в этой тишине Тэхен снова начал петь. Тихо, едва слышно — повреждённые рёбра не позволяли взять полный звук. Но он пел. Не о доме на этот раз. О море, которого никогда не видел, но о котором мечтал с детства. О солёном ветре, о чайках, о бесконечной воде, которая смывает всё — и горе, и боль, и память. Чонгук закрыл глаза и слушал. Он не понимал слов — Тэхен снова пел на южном наречии. Но он чувствовал. Ту же тоску, что жила в его собственной груди, ту же безысходность, которую он привык называть «нормой». Когда песня закончилась, Тэхен откинулся на матрас и закрыл глаза. Он чувствовал, как боль отступает — не исчезает, но становится терпимее, будто музыка разорвала её на маленькие кусочки. — Спасибо, — прошептал Чонгук. — За что? — За то, что не молчишь. Тэхен открыл глаза и посмотрел на человека, сидящего на полу его камеры. В тусклом свете факела лицо Чонгука казалось вырезанным из камня — жёсткие черты, глубокие тени под глазами, плотно сжатые губы. Но в его взгляде что-то изменилось. Появилась мягкость, которой не было раньше. — А ты? — спросил Тэхен. — Ты говоришь хоть иногда? Не шёпотом, а по-настоящему? — Нет. — Хочешь попробовать? Чонгук замер. Он смотрел на Тэхена так, будто тот предложил ему прыгнуть с высокой скалы. — Не могу, — повторил он. — Не можешь или боишься? Вопрос повис в воздухе, острый, как нож. Чонгук не ответил. Он медленно поднялся, поправил меч за спиной и направился к выходу. У порога он остановился. — Завтра Сокджин спросит тебя о связях с подпольем Хансо, — сказал он своим шёпотом. — Что ты ответишь? — Правду, — ответил Тэхен. — Что я их связной. Что передаю сведения уже пять лет. Что помог бежать не менее тридцати пленным. — Зачем ты говоришь мне это? — Потому что ты мне не враг, Чонгук. Ты просто человек, который забыл, что он человек. А я напомню. Чонгук постоял ещё мгновение, потом вышел и закрыл за собой дверь. Тэхен остался один. Он смотрел на дверь, за которой исчез молчаливый убийца, и думал о том, как странно устроена судьба. — Напомню, — повторил он шёпотом. — Обязательно напомню.

***

Чонгук не вернулся в свою комнату. Вместо этого он спустился вниз, в холодный двор, где снег скрипел под ногами, а ветер завывал в башнях. Луны не было, только звёзды — редкие, бледные, почти невидимые за пеленой облаков. Он остановился посреди двора, закрыл глаза и попытался представить море. Он никогда не видел моря. На севере его не было — только горы, леса и бескрайние снежные равнины, которые уходили за горизонт. Но голос певца нарисовал эту картину так ярко, что Чонгук почти почувствовал запах соли. Море. Трава. Тёплый дождь. Всё то, чего у него не было и никогда не будет. Он усмехнулся собственной глупости — стоит тут, как ребёнок, мечтает о несбыточном. Но не уходил. Стоял под звёздами, смотрел на снег и пытался понять, что с ним происходит. С того момента, как он услышал ту песню в первую ночь, прошло всего два дня. А казалось — целая жизнь. Он вспомнил слова Хосока: «Ты даже не знаешь его». Это была правда. Он не знал, кто этот певец. Не знал, чего тот хочет. Не знал, на что способен. И всё равно чувствовал — этот человек что-то меняет в нём. Ломает ту самую стену, которую Чонгук строил всю жизнь. Страх. Снова этот страх — липкий и холодный, не похожий на тот, что он испытывал перед битвой. Другой страх. Страх потерять того, кого ты только начал узнавать. — Кто ты? — спросил Чонгук у звёзд, которые не могли ответить. Но где-то там, за стенами Чёрного Клыка, в камере на втором этаже, Тэхен лежал на соломенном матрасе, смотрел в потолок и тоже задавал себе этот вопрос. «Кто ты, Чонгук? И почему мне не страшно рядом с тобой?»