под шелком иллюзий

возвращение из недельного отпуска на чеджу было похоже на пробуждение от сладкого, но короткого сна. реальность, как всегда, настигла их стремительно. шум аэропорта, суета менеджеров, десятки сообщений на телефонах – всё это обрушилось на них, напоминая, что отдых закончился. компания, словно пытаясь наверстать упущенное время, сразу же погрузила их в рабочий процесс. первой ласточкой стала грандиозная вечеринка в честь успешного тура и выхода нового клипа, который, к слову, побил все рекорды просмотров. вечеринка проходила в одном из самых роскошных залов сеула. блеск люстр, звон бокалов, улыбки коллег по цеху и бесконечные поздравления. руи, облаченный в элегантный черный костюм, чувствовал себя в центре внимания, но впервые это внимание не давило, а скорее… грело. рядом всегда был умути, его рука, покоившаяся на нижней части спины руи, служила невидимым якорем. длинные ногти руи, покрытые теперь глубоким, мерцающим черным лаком, лишь изящно подчеркивали плавность его движений. во время вечеринки умути неожиданно пропал. руи заметил его отсутствие, когда искал глазами его фигуру в толпе, чтобы поделиться очередной остроумной репликой хена. он чувствовал легкое беспокойство, но тут же отмахнулся от него. умути наверняка разговаривает с господином ли или кем-то из важных шишек. спустя полчаса руи увидел умути. он стоял в тихом уголке зала, прислонившись к стене, и о чем-то оживленно беседовал с мужчиной, которого руи никогда раньше не видел. высокий, в элегантном костюме, с аккуратно зачесанными седыми волосами. но главное – у руи перехватило дыхание, когда он увидел, как этот мужчина жестикулирует. его длинные, ухоженные пальцы, казалось, сами собой складывались в мелодию. у руи возникло смутное, неприятное предчувствие. умути заметил руи и широко улыбнулся, но взгляд его был прикован к незнакомцу. — руи, подойди! я хотел познакомить тебя с господином кимом. это легенда, — умути говорил с таким восхищением, что руи невольно почувствовал укол ревности. — он написал столько хитов, что их хватит на три поколения. господин ким поклонился руи с легкой, почти неуловимой улыбкой. — руи-ши, какая честь. я слышал ваши последние треки. у вас очень… выразительный тембр. руи вежливо ответил на приветствие, но слова застревали в горле. он чувствовал, как натянуто его тело, как пальцы невольно сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в кожу ладоней. что-то было не так. почему умути так увлечен этим композитором? и зачем ему «выразительный тембр» руи? вечер продолжился, но для руи всё изменилось. он чувствовал себя лишним, наблюдая, как умути и господин ким обмениваются какими-то фразами, как умути с горящими глазами что-то объясняет, показывая жестами. руи уловил обрывки фраз: « новая песня… более сложная… для твоего голоса…» «для моего голоса?» — пронеслось в голове руи. неужели умути собирается писать новую песню с этим композитором? что это значит? неужели его прошлое, его травмы, его возвращение к себе — всё это было лишь временным перемирием, перед тем как снова превратить его в куклу? он чувствовал, как внутри зарождается холод, знакомый и ненавистный. холод сомнения. вернувшись в общежитие, руи, обычно уставший после таких мероприятий, не мог уснуть. он ворочался в постели, пытаясь отогнать от себя навязчивые мысли. умути, почувствовав его беспокойство, приподнялся. — что-то не так? — спросил он, его голос был сонным, но внимательным. руи повернулся к нему. лунный свет, проникавший сквозь щель в шторах, рисовал на лице умути призрачные тени. — ты сегодня много разговаривал с господином кимом. о чем? умути задумчиво прикрыл глаза. — о нашем будущем, руи. я хочу, чтобы мы продолжали расти. господин ким — гений. он может помочь нам создать что-то действительно новое. что-то, что раскроет тебя с новой стороны. — с новой стороны? — руи почувствовал, как его голос становится резче. — а та сторона, которую ты видел недавно… она тебя больше не устраивает? умути сел в кровати, притягивая руи к себе. — руи, что ты говоришь? ты говоришь об измене? — я не знаю, что я говорю, — руи вырвался из его объятий, вставая с кровати. его руки дрожали, и он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — я просто не понимаю. ты говорил, что тебе нужен я настоящий. а теперь ты ищешь кого-то, кто напишет «новую песню для моего голоса». что это значит, умути? неужели ты собираешься снова запереть меня в клетке, только теперь она будет называться «творческим развитием»? умути тоже встал, его лицо было напряженным. — ты не понимаешь, руи. я хочу, чтобы ты сиял. я хочу, чтобы твои песни трогали сердца миллионов. господин ким — это возможность. это шанс выйти на новый уровень. — а я? — руи подошел вплотную, его глаза горели гневом и обидой. — где в этом «шансе» я? я — просто инструмент? я думал, ты любишь меня настоящего. — я люблю тебя! — умути схватил руи за плечи, пытаясь вразумить его. — именно поэтому я хочу, чтобы ты был на вершине! — а я хочу быть с тобой! — крикнул руи, его голос срывался. — мне не нужны никакие вершины, если я должен буду снова надеть маску! ты же сам говорил… и тут руи заметил. на пальцах умути, которые всё еще сжимали его плечи, были тоже длинные, ухоженные ногти. черные, как у него самого. они были не так длинны, но явно были нарощены. умути всегда имел короткие ногти. — что это? — руи резко отстранился, его взгляд упал на руки умути. — это… это тоже часть твоего «творческого развития»? ты тоже готовишься к новой роли? умути посмотрел на свои ногти, потом на руи. его лицо потеряло свою прежнюю жесткость, сменившись растерянностью. — руи, это… это для нашего общего проекта. господин ким сказал, что хотел бы, чтобы мы вместе создали что-то особенное. что-то, где наши стили сплетутся. он сказал, что твои ногти — это твой почерк, а он хочет добавить к нему… что-то своё. — что-то своё? — руи рассмеялся, но в его смехе не было радости. — ты собираешься писать песню с другим мужчиной, а потом… делать ногти, чтобы «сплести стили»? ты издеваешься надо мной? — руи, послушай меня! — умути попытался взять его за руку, но руи отшатнулся. — нет! я ничего не хочу слышать! ты снова это делаешь, умути! ты снова выбираешь работу, карьеру, амбиции вместо меня! ты снова меня предаешь! последнее слово повисло в воздухе. руи почувствовал, как в груди разливается ледяная пустота. он больше не мог дышать. — я… я больше не могу, — прошептал руи, его голос дрожал. — мне нужно… мне нужно побыть одному. он бросился прочь из спальни, не глядя, куда бежит. он слышал, как умути кричит его имя, но не останавливался. он забежал в ванную, захлопнул дверь и заперся. он прислонился к ней спиной, тяжело дыша. его руки дрожали. он посмотрел на свои ногти — теперь они казались ему не символом свободы, а оружием. оружием, которое он невольно применил против самого близкого человека. он услышал, как умути стучит в дверь. — руи! открой! пожалуйста! это недоразумение! — недоразумение? — прохрипел руи, прижимаясь к двери. — ты собирался писать песню, хотя говорил что это все закончилось и мы будем жить как обычные смертные... и ты называешь это недоразумением? — руи, я делаю это для нас! для нашего будущего! господин ким — это возможность выйти на новый уровень, чтобы мы могли позволить себе всё, что захотим! даже тот самый дом у моря, о котором мы мечтали! — мне не нужен дом у моря, если я буду знать, что ты каждый день уходишь к кому-то другому, чтобы «создавать искусство»! — крикнул руи. — ты не понимаешь, умути! ты думаешь, я снова хочу стать куклой? — ты не кукла! — голос умути зазвучал отчаянно. — ты — моё всё! я люблю тебя! и я готов отказаться от всего, если ты не хочешь этого! скажи мне! руи прислонил лоб к холодной двери. он чувствовал, как слезы катятся по щекам. — я не знаю, умути. я не знаю, что я чувствую. мне… мне нужно время. он услышал, как умути тяжело вздохнул за дверью. — хорошо, руи. сколько угодно. только знай… я люблю тебя. и я буду ждать. руи остался в ванной, закрывшись от всего мира. он смотрел на свои руки, на свои длинные ногти, которые казались теперь символом его собственной хрупкости. он чувствовал себя преданным, и самым ужасным было то, что предателем он сам себя считал. он позволил сомнениям разрушить то, что они так долго строили. спустя несколько часов, когда слезы высохли, а тело перестало дрожать, руи вышел из ванной. комната была пуста. умути ушел, оставив на кровати только свой шарф. руи подобрал его, вдыхая знакомый запах. он пошел в гостиную. там, на столе, лежали распечатки господина кима — ноты, тексты. рядом с ними — несколько коробочек. в одной из них лежали наращённые ногти, черные, острые, точно такие же, как у него. руи почувствовал, как внутри него всё сжалось. он понял, что умути не собирался его предавать. он собирался разделить с ним всё. свои амбиции, свои мечты, даже свою страсть к искусству. и он хотел, чтобы руи был частью этого. но руи, парализованный страхом, увидел в этом угрозу. в этот момент в дверь постучали. это был хен. — руи, ты там? умути очень волнуется. он сказал, что вы… что-то не поняли друг друга. руи подошел к двери, медленно открывая её. — я понял, хен. просто… я был слишком глуп. он вышел в коридор. хен посмотрел на него, и его глаза расширились. — руи, твои ногти… руи посмотрел на свои руки. в тусклом свете коридора они казались чужими. — я не знаю, что мне с ними делать, хен. хен подошел ближе и положил руку на плечо руи. — не знаю, что произошло, но умути любит тебя, руи. и ты любишь его. это главное. а ногти… это всего лишь ногти. руи кивнул, но в его душе всё еще царила буря. он принял решение. он пошел в комнату умути. там, на прикроватной тумбочке, лежали те самые наращенные ногти. руи взял их. он почувствовал, как его сердце сжимается. он знал, что должен сделать. вернувшись в свою комнату, он открыл ванную. он взял пилочку, которую умути использовал для ухода за его ногтями. медленно, методично, он начал спиливать свои длинные ногти. каждый взмах пилочки сопровождался внутренним стоном. он спиливал не просто ногти. он спиливал часть себя. ту часть, которая олицетворяла его свободу, его возрождение, его доверие. звук пилочки казался оглушительным в тишине. когда последний ноготь стал коротким, почти незаметным, руи посмотрел на свои пальцы. они выглядели… обычными. нормальными. беззащитными. он выбросил ногти в мусорное ведро, а пилочку — в дальний угол. он чувствовал себя опустошенным. дверь в его комнату тихо открылась. на пороге стоял умути. его глаза были красными, но в них не было злости, только бесконечная боль. он смотрел на руки руи. — ты… — прошептал умути. — ты сделал это? руи молча кивнул. умути вошел в комнату, закрыл дверь и подошел к руи. он не стал его обнимать. он просто встал напротив, глядя на него. — ты думаешь, это решит проблему? ты думаешь, что если ты снова станешь «обычным», то всё вернется на круги своя? — я не знаю, — голос руи был тихим и сломленным. — я просто… я не хочу, чтобы ты искал кого-то другого. я не хочу, чтобы ты видел в моих ногтях что-то, что тебе нужно. умути посмотрел на него долгую минуту. потом он протянул руку и осторожно коснулся пальца руи. — руи, дело не в ногтях. дело в доверии. ты не поверил мне. ты испугался. и ты выбрал боль. руи почувствовал, как в груди разрастается ком. — я люблю тебя, умути. я так сильно тебя люблю, что боюсь потерять. — и я тебя люблю, — умути подошел ближе, его голос дрожал. — но любовь — это не страх, руи. это доверие. ты думаешь, я бы мог предать тебя? после всего, что мы прошли? руи опустил голову. — я не знал. ты был так увлечен господином кимом… — я был увлечен возможностью создать что-то новое. вместе. — умути взял его руки в свои, осторожно, не впиваясь в кожу. — я думал, ты будешь рад. я думал, это будет наш общий прорыв. и да, я нарастил ногти, потому что господин ким хотел, чтобы мы — ты и я — стали единым целым в этой песне. наши стили, наши образы. он видел в нас дуэт. руи поднял на него глаза. он видел в глазах умути не обвинение, а боль. — ты не мог просто сказать мне? — я хотел сделать сюрприз. я хотел, чтобы ты снова почувствовал себя особенным. чтобы ты понял, что я вижу в тебе не только «голос», но и художника. руи почувствовал, как внутри него что-то надломилось окончательно. он выбрал страх вместо доверия. он разрушил ту хрупкую реальность, которую они так долго строили. — я… я всё испортил, — прошептал руи. умути притянул его к себе. он больше не был агрессивным, не был страстным. он был просто сломленным. — да, руи. ты всё испортил. но мы попробуем собрать это обратно. если ты позволишь. они стояли так долго, в полной тишине. руи чувствовал, как его короткие, «обычные» ногти касаются гладкой кожи спины умути. это было не то прикосновение, что раньше. оно было более хрупким, более осторожным. — я готов, — наконец сказал руи. — я попробую. умути сильнее прижал его к себе. — хорошо. мы попробуем. вместе. грубый секс, который случился той ночью, был не бегством от реальности, а попыткой вернуться к ней. это был акт отчаяния и надежды одновременно. когда умути вошел в него, руи не впивался ногтями в его спину. он просто обнимал его, стараясь почувствовать каждое прикосновение, каждую вибрацию, как самое драгоценное сокровище. — прости меня, — шептал руи. — я прощаю, — отвечал умути, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. их тела двигались в унисон, но в их движениях не было былой дикости. это была попытка найти друг друга в лабиринте недопонимания. когда они достигли пика, руи не кричал. он просто зарыдал, прижимаясь к груди умути, чувствуя, как его тело сотрясают рыдания. умути гладил его по спине, по коротким ногтям, которые теперь казались такими чужими. он чувствовал, что потерял что-то важное. не только доверие руи, но и часть себя. после этого ночи стали тише. руи больше не искал в близости способа почувствовать себя живым. он искал утешения. он стал более сдержанным, более замкнутым. он начал избегать зеркал. умути пытался вернуть их прежнюю близость, но что-то было сломано. руи боялся. боялся опять потерять. боялся опять причинить боль. они продолжали работать. альбом вышел, и его приняли с восторгом. критики отмечали глубину текстов, новые аранжировки, эмоциональность исполнения. но в их дуэтах на сцене появилась какая-то новая, пронзительная грусть. руи снова стал «холодным принцем», но теперь эта холодность исходила не от маски, а от настоящей боли. умути видел это. он видел, как руи отстраняется, как прячет свои чувства. и он понимал, что их «симфония искренности» зазвучала фальшиво. Однажды, вернувшись с очередной репетиции, руи тихо сказал: — умути, я думаю… нам нужно взять паузу. умути замер, глядя на него. — какую паузу, руи? — в наших отношениях. я… я не могу больше. я снова всё испорчу. я не тот, кем ты меня считал. умути подошел к нему, но не стал прикасаться. — ты тот, кто ты есть, руи. и я люблю тебя именно таким. но если ты чувствуешь, что тебе нужно время… — мне нужно время, чтобы понять, кто я без этих ногтей. кто я без твоей любви, которая, возможно, была просто жалостью. умути вздрогнул, как от удара. — жалостью? ты думаешь, это была жалость? руи, ты — моя жизнь. — а моя жизнь, кажется, разрушена, — руи смотрел на свои короткие ногти, и в его глазах стояли слезы. — я думал, что я сильный. я думал, что я исцелен. а оказалось, я просто научился хорошо притворяться. он вышел из комнаты, оставив умути одного. умути сел на кровать, чувствуя, как его собственная жизнь трещит по швам. он понял, что их «симфония» была прекрасна, но слишком хрупка. и он, пытаясь сделать её громче, невольно её разрушил. эхо пустоты начало возвращаться. и на этот раз оно было гораздо страшнее, потому что руи знал, что сам его открыл.