Танцуя сквозь шторм

      На следующее утро Ева проснулась за два часа до будильника.       Сначала она подумала, что это нервы — предстоящая репетиция, новый трек, Чонгук с его внимательным взглядом. Но потом поняла: дело в блинах. Она обещала принести их сегодня, и если уж она что-то обещала, то делала это на совесть, чуть ли не до педантичного перфекционизма.       В мини-отеле не было кухни. Только электрический чайник и микроволновка в общем коридоре. Но Ева нашла выход ещё вчера вечером: попросила у администратора разрешение (с помощью переводчика) воспользоваться кухней для персонала. Та удивилась, но кивнула — видимо, русские, которые хотят готовить блины в шесть утра, были не самым странным, что она видела.       Кухня оказалась тесной, с одной конфоркой и крошечным холодильником. Но Еве этого хватило.       Она смешала муку, молоко, яйца, щепотку соли и сахара. Тесто получилось жидковатым — пришлось добавить ещё муки, прямо на глаз, как учила мама. «Не бойся, — звучал в голове её нежный голос. — Тесто любит тебя, если и ты его любишь». Ева улыбнулась этим словам и принялась жарить.       Первые два блина ушли в мусорку — классика. Третий получился кружевным, с золотистыми краями. Четвёртый — ещё лучше. И так дело пошло по накатанной. Запах разнёсся по всему коридору, и администратор выглянула из своей комнаты с любопытством. — Что вы готовите? — спросила она по-корейски, но Ева поняла по жестам и интонации. — Блины, — ответила Ева, показывая на сковороду. — Русские блины.       Администратор попробовала один, ещё горячий, и её глаза округлились. Она что-то быстро заговорила, но Ева лишь пожала плечами с вежливой улыбкой. Но языковой барьер не мешал им обмениваться эмоциями.       Через сорок минут у Евы была стопка блинов, контейнер со сгущёнкой и маленькая баночка с домашним вареньем — она купила его в магазине рядом с отелем, выбрала клубничное, потому что оно пахло детством.       Она аккуратно упаковала всё в сумку-холодильник и вышла на улицу.       Сеул просыпался. Октябрьское утро было серым, но не холодным — градусов десять, не больше. Ночная прохлада ещё сохранялось. Благо, осадков в октябре в Корее было не так много, как обычно в Москве. Солнца было больше. Ева шла к метро и чувствовала, как от контейнера с блинами исходит тепло. Ей казалось, что она несёт не еду, а что-то родное, частичку домашней кухни, которую можно было показать человеку из другого мира.       «Глупость, — подумала она. — Просто еда».       Но внутри всё равно щемило.       Чонгук уже был в зале, когда она вошла.       Он сидел на полу, прислонившись спиной к зеркалу, как обычно, и крутил в руках телефон. Увидев её, сразу поднялся. — Ты рано, — сказал он. — Я думал, придёшь к десяти. — А который час? — Ева поставила сумку у стены. — Девять тридцать. — Я не хотела, чтобы блины остыли, — она достала контейнер. — Ты завтракал?       Чонгук посмотрел на контейнер, потом на неё. — Кофе — считается? — Нет, — она покачала головой. — Садись. Сегодня в меню завтрак по русски.       Он послушно сел, скрестив ноги и застыл в ожидании как ребенок, ждущий, когда мама его накормит. Ева опустилась напротив и открыла крышку.       Запах — тёплый, молочный, чуть сладковатый — мгновенно заполнил пространство между ними. Чонгук втянул носом воздух и блаженно промычал. — Пахнет… — он запнулся, подбирая слово. — Как дом? — Точно, — Ева улыбнулась. — У нас так пахнет на кухне, когда мама жарит блины. Особенно на Масленицу.       Она достала тарелку, вилку и маленький нож — всё из той же сумки, как фокусник. Выложила три блина, полила их сгущёнкой из банки. Добавила ложку варенья сверху, для цвета. Есть блины руками она ему постеснялась предлагать, боясь что по корейским меркам это будет тумач. А палочками такие блины наверное было бы неудобно есть. — Держи, — она протянула ему тарелку. — Пробуй.       Чонгук взял вилку, отрезал маленький кусочек и отправил в рот.       Ева наблюдала за его лицом, как учёный. Сначала — недоумение: текстура незнакомая, не похожая ни на корейские блины (пиджон), ни на японские окономияки. Потом — удивление: сгущёнка растаяла на языке, смешиваясь с нежным тестом. И наконец — что-то вроде восторга. — Это… — он прожевал и посмотрел на тарелку, будто та могла объяснить, что только что произошло. — Что это? Не похоже на блин. — Это русский блин, — терпеливо объяснила Ева. — Тонкий. Почти как креп, но не хрустящий. Мы едим их с чем угодно: с мясом, с рыбой, с творогом. Но со сгущёнкой — это классика для сладкоежек. — Я сладкоежка, — признался Чонгук и отрезал ещё кусок, побольше.       Она не удержалась и тоже взяла себе один блин — просто так, за компанию. Они ели молча, сидя на полу посреди пустого танцевального зала. За окнами серело небо, где-то внизу сигналили машины, но здесь, в этом помещении с зеркальными стенами, было тихо и уютно, как в маленькой крепости.       Чонгук доел свой блин и облизал вилку. Ева чуть не поперхнулась. — Что? — спросил он, заметив её взгляд. — Ничего, — она отвела глаза. — Просто… у нас так дети делают. — А я взрослый? — Иногда, — она улыбнулась.       Он отложил вилку и посмотрел на контейнер. — Можно ещё? — Ешь, сколько хочешь. Я наготовила, словно к нам и остальные участники из группы присоединятся. — Джин-хён бы в один присест все заточил, так что, хорошо что все достанется мне одному, — капризно произнес Чонгук. Он взял второй блин, на этот раз без сгущёнки — просто так, чтобы почувствовать чистый вкус. Потом с вареньем. Сравнивал, хмурился, кивал сам себе. — Ты серьёзно? — спросила Ева, хмыкнув. — Как дегустатор? — Я серьёзно отношусь к еде, — ответил он. — Еда — это важно. Она должна быть вкусной, красивой и честной. — Честной? — Да, — он положил кусочек блина в рот и прожевал, прежде чем продолжить. — Иногда люди готовят невкусно, потому что не любят того, для кого готовят. Или потому что спешат. Это заметно.       Ева задумалась. Она никогда не смотрела на еду так. Для неё блины были просто блинами — способом утолить голод или порадовать близких. Но сейчас, глядя на то, с какой серьёзностью Чонгук изучал каждый кусочек, она поняла: он прав. В еде есть что-то большее. — Ты любишь готовить? — спросила она. — Да. Когда есть время, — он пожал плечами. — Хёны научили. А ты? — Я тоже умею, но готовлю не часто, — призналась Ева. — Мама с бабушкой учили. Но порой русская лень побеждает и я просто покупаю пельмени.       Чонгук рассмеялся. Негромко, но искренне. — Ты смешная. — Я русская, — ответила она привычной фразой. — Это не синонимы, — покачал головой. — Ты смешная просто потому, что ты смешная.       Ева почувствовала, как щёки начинают гореть. Она быстро отвернулась к сумке, делая вид, что ищет салфетки. — Ладно, — сказала она, взяв себя в руки. — Хватит есть. Я обещала научить тебя фразе. — Какой? — «Блин, как вкусно!»       Чонгук нахмурился. — «Блин» — это же еда? — В русском «блин» — это и еда, и мягкое ругательство, — объяснила Ева. — Типа «чёрт» или «блин, я забыл». Но в нашей фразе это двойной смысл: и еда, и эмоция.       Он посмотрел на неё с таким выражением, будто она только что рассказала ему теорию относительности. — Повтори, — попросил он.       Ева чётко, по слогам, произнесла: — Блин. Как. Вкус-но! — Блин, — повторил он. Делая слишком длинное ударение на «и». — Нет, не «блИиин», а «блИн», коротко, как удар в лоб.       Чонгук хмыкнул. — Блин? — Уже лучше. Теперь «как». — Как, — у него получилось почти идеально с первого раза. — «Вкусно».       Он попробовал: «Фкуфно». Ева засмеялась. — Без «ф», просто «в». Вкусно. — Вкусно, — повторил он, и на этот раз вышло. — А теперь всё вместе: «Блин, как вкусно!»       Чонгук глубоко вздохнул, как перед сложным танцевальным элементом. — Блин… как… вкусно! — произнёс он, и последнее слово вышло с акцентом, но разборчиво. — Да! — Ева захлопала в ладоши. — Ты гений!       Он не сдержал улыбки. Широкой, почти мальчишеской, от которой на щеках появились ямочки. Улыбка, которая могла заставить улыбнуться кого угодно. — А теперь с чувством, — сказала Ева. — Как будто ты действительно съел что-то невероятное.       Чонгук взял третий блин, откусил половину, прожевал и громко, с театральным восторгом, провозгласил: — Блин, как вкусно! — и тут же засмеялся. Смех был заразительным — звонким, чуть хрипловатым, и Ева не смогла удержаться. Она смеялась вместе с ним, сидя на полу танцевального зала, окружённая зеркалами и недоеденными блинами, и впервые за три недели чувствовала себя не чужой, а своей. — А что это? — спросил Чонгук, когда они немного успокоились. — Варенье. Клубничное, — ответила Ева. — Но можно и с вишнёвым, и с черничным. У меня дома мама варит варенье из черной смородины — это просто любовь. — У моей мамы тоже есть рецепты, — сказал он. — Кимчи, например. Она делает его по-особенному. Острее, чем везде. — Ты скучаешь по домашней еде?       Он молчал, но не долго. — Бывает. Особенно когда много работаю. Но я стараюсь навещать родителей, когда есть время. Беру Бама и еду к ним. — Бама? — переспросила Ева. — Моя собака, — он достал телефон и начал листать галерею. — Доберман. Очень большой. Очень глупый. Очень любимый.       Он показал ей фото. На экране был шоколадный доберман с висячими ушами и серьёзным выражением морды. На следующем снимке та же собака лежала на спине, задрав все четыре лапы вверх. — Он… милый, — сказала Ева, не совсем уверенная в этом слове. — Он идиот, — с любовью произнёс Чонгук. — Но я его обожаю. Когда я дома, он спит у моих ног. Когда я уезжаю, он обижается и не ест два дня. — Как ребёнок. — Хуже, — он улыбнулся. — Ребёнок хотя бы вырастает. А Бам, кажется, навсегда останется щенком.       Ева вдруг представила себе картину: Чонгук, мировая звезда, сидит на полу в своей квартире, а рядом валяется огромный доберман и требует, чтобы его чесали за ухом. Почему-то эта картинка была тёплой. Настоящей. Вызывая мягкую улыбку на губах. — А у тебя есть собака? — спросил он, убирая телефон. — Нет, — покачала головой Ева. — В московской квартире нельзя с животными. Но у сестры есть кот. Черный, наглый, крадёт еду со стола. — Кот? — Чонгук скривился. — Не люблю котов. — Почему? — Они слишком независимые, — он пожал плечами. — Собака предана тебе, а кот предан только себе.       Ева рассмеялась. — Да ты философ. — Нет, я просто танцор, который любит собак, — он встал и отряхнул штаны. — Ладно. Блины были вкусные. Спасибо. — Пожалуйста, — она тоже поднялась. — Но урок ещё не закончен. — Какой урок? — Ты должен использовать фразу в правильном контексте, — Ева подошла к аудиосистеме. — Сейчас мы поставим твой трек, и когда музыка тебя поразит — а она поразит, потому что ты сам её написал, — ты скажешь «блин, как вкусно». — Это странно, — сказал он. — Говорить «вкусно» о музыке. — В русском можно, — она нажала на воспроизведение. — Давай.       Трек заиграл. Все тот же рваный бит, шёпот в припеве, электроника, переходящая в живые ударные. Ева начала двигаться — не танец, а просто покачиваться в такт.       Чонгук стоял рядом, слушала и когда наступил момент — тот самый, где голос срывался на высокую ноту, а барабаны вступали с новой силой, — он тихо, почти шёпотом, произнёс: — Блин, как вкусно.       Ева широко раскрыла глаза, глядя на него. И этот момент был одной из многих невидимых молний, поразивших ее во время работы с ним.       Он не шутил. В его взгляде была серьёзность, смешанная с чем-то ещё — с той самой уязвимостью, которую она заметила в лифте. — Ты понял, — сказала она. — Да, — он кивнул.       Они стояли в центре зала, между зеркалами и колонками, и музыка играла фоном. Расстояние между ними было не больше шага. Ева вдруг осознала, что слышит его дыхание — уже ровное и спокойное. Словно не он активно танцевал всего минуту назад. — Ева, — сказал он. — Мм? — Твоя очередь. — Какая очередь? — Учить меня чему-то ещё, — он чуть склонил голову набок. — Сегодня были блины и слова. Что завтра?       Она не знала, что ответить. В голове кружились варианты: пельмени, русские народные танцы, объяснение «почему у нас нет улыбок на улицах». Но язык не слушался.       Потому что она посмотрела ему в глаза и потерялась в их темной глубине. В её положении это было бы сложно не сделать. Как бы Ева не старалась быть серьезной и ответственной, в глубине души она была нежной и романтичной. А как устоять, если перед тобой стоит буквально живое произведение искусства? — Завтра, — сказала она медленно, — завтра я покажу тебе, как танцевать не математику, а чувства. Без блинов. Без слов. Только музыка и тело.       Чонгук посмотрел на неё долгим взглядом в котором смешались интерес и предвкушение. А когда он вздохнул и по привычке коснулся кончиком языка колечка на губе, Ева едва сдержала восторженный вздох. — Договорились, — сказал он и улыбнулся. Не уголком губ, не вежливо, а так, будто она только что подарила ему что-то, что он давно искал, но не умел просить.       А ее взгляд на своих губах он заметил, что отозвалось приятным теплом внутри. Хотя он часто замечал подобные взгляды на себе, сейчас, все ощущалось как-то иначе — более искренне, что ли.       Они как-то не сговариваясь разорвали зрительный контакт и отступили назад друг от друга. — Продолжим? — прочистив горло, спросил Чонгук. — Да, конечно, — Ева же старалась унять бешено скачущее в груди сердце.       Сперва казалось что им неловко, но со временем они снова вошли в колею. Вернулись лёгкость общения, даже если порой, если Чонгук хотел сказать что то длинное, он доставал телефон и начинал клацать по экрану. Ева же в такие минуты терпеливо ждала, а потом либо тоже печатала ответ через переводчик, либо старалась сказать как можно проще, чтобы он понял. — Балет? Правда? — Чонгук вздернул брови и смотрел на нее большими глазами, пока пил воду. После танца в котором Чонгук показывал ей хореографию Black Swan, Ева обмолвилась о том, что какое то время хотела стать балериной. — Круто! Я слышал, что русский балет это… высокий уровень. — Именно поэтому я не пошла, — Ева сидела по-турецки на полу и крутила в руках бутылку с водой. Чонгук в ответ вопросительно склонил голову. — Высокая конкуренция. Особенно за главные роли. Плюс адские условия тренировок.       Чонгук слушал и кивал, понимая многое по своему опыту и опыту многих знакомых. Ведь в Корее такое же отношение было к айдолам, которые должны быть идеальными во всем. Но у них с парнями порой получалось идти против системы. — Я даже слышала что другие балерины могут насыпать иглы и битое стекло в пуанты соперниц. — Да ты что?! — Чонгук вытаращился на нее во все глаза, на что Ева лишь плечами пожала, а потом услышала, кажется, витиеватое ругательство. Как поняла? Среди других слов она услышала знакомое «щибаль». — А ты… помнишь что то из балета? Танцы, в смысле, — вдруг спросил Чонгук и посмотрел на нее с каким то нескрываемым энтузиазмом, надеждой, интересом и предвкушением. Чем снова, невольно, напомнил Еве ребенка, каким был на старых видео во времена перед дебютом и после. — Ну, в принципе, да. Кое что, — Ева почти сразу поняла, что он, кажется, хочет посмотреть. — Минуту, — она поднялась с места, направившись к своей спортивной сумке у противоположной стены, порывшись в ней, Ева нарыла кожаные чешки, которые валялись в сумке кажется вечность. Они ей не мешали, да и много места не занимали, так что, Ева их не вытаскивала. А иногда даже пользовалась, чтобы ноги лучше чувствовали поверхность пола во время танцев. — Не пуанты, но сойдет, — фыркнула она, а потом подошла к аудиосистеме и подключила к ней свой телефон.       Чонгук наблюдал за ней молча, не задавая лишних вопросов. Однако, его поразило то, как она без слов его поняла. Он уже заметил что Ева была достаточно проницательной, что порой, на его попытки изъясниться без переводчика, пока он вбрасывал рандомные слова, чтобы объясниться, Ева порой говорила «поняла, можешь не продолжать» — это было одновременно удивительно и приятно.       Вот и сейчас, она без труда поняла, что он имел ввиду, хотя прямым текстом он ее не просил станцевать.       Теперь же Чонгук ждал с нетерпением, чем же она сможет его удивить дальше.       А потом вдруг из динамиков заиграла музыка: арфы, кажется и струнные. Известная мелодия, кажется, из Щелкунчика, Чайковского.       Ева не встала на самые мысочки, как делали балерины, но она была близка к этому. Ее движения были плавными, глаза закрытыми и танцевала она так, словно и правда успела побыть настоящей балериной. Чонгуку было легко представить ее в летящем, легком платье, на пуантах, на сцене театра. Она бы вписалась в обстановку также, как в этот зал, где они порой спорили из-за движений во время быстрой партии в песне, когда звучала электроника.       Чонгук наблюдал за тем, как она кружилась следуя за мелодией, пока что плавной и нежной, но со временем начинающей нарастать. Вступили барабаны и трубы. Музыка подошла к кульминации и движения Евы стали быстрее, резче, но не теряли артистичности.       В моменте, Чонгук сравнил этот стиль ее танца с тем, как танцует Чимин. Наверняка он бы тоже так смог.       Когда же мелодия закончилась, Ева замерла на месте, сидя на полу, сложившись пополам. А Чонгук не мог проронить ни слова, первые пару минут, словно все это время находился в трансе. — Я… давненько не танцевала балет, — первой заговорила Ева, поднимаясь с пола и тяжело дыша, отключила телефон, а потом взяла воду, делая пару жадных глотков. — Вышло не очень, наверное, — усмехнулась она. — Нет! — Чонгук дернулся вперед в порыве. — Ничего подобного. Ты… это было… ты была… — он никак не мог подобрать, — …кумчором арымдаун но.       Ева смотрела на него непонимающе. Корейские слова она, естественно не поняла. Однако, судя по всему, Чонгук давать ей сноску не планировал. Однако, по его взгляду, тону и интонации, она поняла, что он вряд ли ее оскорбил. И хотя ей было до жути интересно узнать перевод, пришлось смириться. Она ведь даже не запомнила слова на слух, чтобы потом попытаться перевести через переводчик.       Чертов языковой барьер! Хотя, она ведь порой тоже так делала, когда говорила по русски.       Уже вечером, сидя в своей комнате, Ева смотрела на пустой контейнер из-под блинов и улыбалась. Сегодня был хороший день. Чувствовалось, будто они стали чуточку ближе. Правильно видимо говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок.       А еще через танец, судя по всему. Или же это путь к сердцу айдола?       Телефон Евы пиликнул, отобразив сообщение от Аськи: «Ну как прошёл день? Уже придумала как его похитить и увезти в Москву?»       Ева усмехнулась и набрала ответ: «Почти. Я накормила его блинами. Он сказал «блин, как вкусно» с идеальным акцентом. Думаю выложить для него дорожку из блинов в направлении Москвы».       Аська ответила смайликом-взрывом, кучей восклицательных знаков и протяжным «АААА!». Что ясно отображало её визг, который, Ева наверное могла бы услышать даже будучи в Корее.       Хотя, Ева много не распространялась о своей работе с Чонгуком, так как многое было запрещено по контракту: посты в соцсетях, комментарии в прессу, фотки без разрешения — за все это полагался штраф, даже больше чем ее итоговый зароботок. Так что, Ева лишь парой слов с подругой обмолвилась на эту тему. Но Аська умела держать рот на замке, за что могла поручиться.       Ева хотела написать что-то ещё, но передумала. Она закрыла телефон и легла на кровать, глядя в потолок.       В голове всё ещё звучал голос Чонгука: «Блин, как вкусно» и его смех.       Особенно смех. Ева могла с точностью воспроизвести его, словно ее мозг сделал аудиозапись. Было приятно это вспоминать.       Поддавшись порыву, Ева залезла в интернет в телефоне и нашла альбом с сольными песнями Чонгука и подключив наушники, закрыла глаза, слушая его голос, который звучал немного иначе, чем когда он просто говорил. И талант его она не могла не признать, даже если не каждая песня ей пришлась по вкусу.       И засыпала Ева тем вечером с улыбкой на лице.