Цветы на навозе

***

Тэхён проснулся от ощущения, будто кто-то вломился в его сон и начал кричать прямо в ухо. Он резко сел, сердце колотилось, а потом понял: это петух во дворе у Чонгука. Его крик был таким настойчивым, будто птица лично требовала смерти Тэхёна за то, что тот осмелился спать после рассвета. Солнце уже пробивалось сквозь не зашторенное окно, подсвечивая слои пыли, которые вчера остались незамеченными. Лучи падали на старый комод, на потрескавшиеся обои, и всё это выглядело как декорации к фильму ужасов. Тело ныло после сна на диване, который был слишком коротким и слишком жёстким, а горло пересохло, словно он всю ночь пил только воздух. Он поднялся, босые ноги коснулись холодного пола, и привычным движением потянулся к кофемашине. Но её, конечно, не было. Вместо этого взгляд упал на вчерашнюю перемотанную трубу. На ней красовалась записка, приклеенная на кусок малярного скотча: «Воду открывать плавно. И переоденься, в шелках тут только пугала не хватает». Тэхён вздохнул, провёл пальцами по аккуратному почерку и скривился. — Грубиян, — пробормотал он, но записку не выбросил. Вместо этого аккуратно положил её на край стола, словно это был важный документ. Он оглядел кухню: старые банки на полке, потрескавшаяся плитка, запах сырости. Всё казалось чужим, но именно это чужое теперь стало его реальностью. И в этой реальности не было кофе, не было привычного утреннего ритуала, только петух за окном и записка от соседа, который явно считал его городским неженкой. Тэхён провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. «Если я хочу выжить здесь, — подумал он, — придётся самому создавать порядок». И с этой мыслью он направился к шкафу, решив, что работа в саду станет лучшим лекарством от депрессии. Тэхён решил, что работа — лучшее лекарство от депрессии. Он переоделся в самые «простые» вещи, которые у него были: брендовые трикотажные джоггеры и оверсайз-футболку, которые в деревне всё равно выглядели как наряд для подиума. В зеркале он попытался убедить себя, что выглядит «по-домашнему», но даже собственное отражение усмехнулось в ответ. Выйдя в сад, он остановился, поражённый масштабом катастрофы. Бабушкины пионы, некогда гордость двора, задыхались в объятиях сорняков, их лепестки выглядели измученными и блеклыми. Розы, которые бабушка холила и лелеяла, превратились в дикий шиповник, раскинувший свои колючие ветви, словно пытаясь отвоевать территорию. Земля была влажной, тяжёлой, и пахла не свежестью, а забвением. Тэхён достал свои профессиональные ножницы — блестящие, острые, инструмент, которым он привык создавать изысканные композиции для свадеб и премьер. Теперь они казались оружием против хаоса. Он шагнул в гущу зарослей, словно в бой. — Ну, милые, сейчас мы наведём порядок, — прошептал он, обращаясь к кустам так же, как когда-то разговаривал с цветами в бутике. Он начал с пиона: осторожно раздвинул сорняки, приподнял стебель, словно проверяя пульс пациента. В голове мелькнула мысль: «Я не просто флорист. Я хирург, и этот сад — моя операционная». Но чем дальше он продвигался, тем яснее становилось: здесь не Сеул, не стерильные витрины и не заказанные композиции. Здесь — живая земля, которая сопротивляется. Каждый шаг давался тяжело. Тэхён чувствовал, как его руки быстро покрываются грязью, как ножницы вязнут в плотных ветках. Он пытался сохранить привычную грацию движений, но выглядел скорее как человек, отчаянно борющийся с дикой природой. И всё же в этом хаосе было что-то странно утешительное. Сорняки не предавали. Земля не лгала. Она просто была — требовала внимания, труда, терпения. И Тэхён впервые за долгое время почувствовал, что его усилия имеют смысл. Тэхён шагал по саду с решимостью полководца, но уже через двадцать минут его уверенность начала таять. Сельские сорняки оказались не нежной гипсофилой, которую он привык подрезать в бутике, а настоящими бойцами. Крапива жгла даже через тонкую ткань брюк, оставляя красные следы на коже. Каждая ветка, казалось, имела собственный характер: одна цеплялась за волосы, другая тянула футболку, третья упорно не поддавалась ножницам. Он пытался сохранять достоинство, но выглядел скорее как человек, попавший в ловушку. «Ну и кто тут хозяин?» — пробормотал он, дергая за ветку, которая вцепилась в его волосы. В ответ сорняк лишь сильнее затянул хватку, и Тэхён, потеряв равновесие, поскользнулся на влажной траве. Падение было стремительным и нелепым. Он приземлился прямо в центр куста, который, кажется, только и ждал этого момента. Колючки впились в кожу, футболка задралась, открывая поясницу, а одна нога предательски застряла в старой кротовой норе. — Чёрт! Ай! — вырвалось у него, когда крапива обожгла щёку. Он попытался подняться, но каждый его рывок только сильнее запутывал его в зелёной паутине. В этот момент он выглядел так, будто природа решила окончательно доказать: никакие брендовые джоггеры и профессиональные ножницы не помогут против её дикого характера. Его волосы были переплетены с листьями, руки покрыты царапинами, а лицо — смесь отчаяния и злости. «Вот так, Тэхён, — подумал он, — из маэстро флористики в жертву крапивы. Прекрасная карьера». Чонгук заглушил мотор и неторопливо подошёл к забору. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, и каждый звук отдавался в утренней тишине. Он облокотился на перекладину, наблюдая за тем, как Тэхён барахтается в зарослях, словно пойманный в сети. — Ты что, решил гнездо свить? — голос Чонгука был ленивым, но в нём слышалось веселье. Тэхён замер, раскрасневшийся, с листиком в волосах и злым блеском в глазах. Его дыхание было прерывистым, футболка задралась, открывая поясницу, а руки отчаянно пытались освободиться от колючек. Он выглядел одновременно нелепо и трогательно. — Я... я просто оцениваю структуру почвы! — выпалил он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Помог бы лучше, вместо того чтобы стоять там как памятник самодовольству! Чонгук усмехнулся, легко перемахнул через забор и в два шага оказался рядом. Его движения были быстрыми, отточенными, словно он делал это сотни раз. Он наклонился, обхватил Тэхёна за талию и буквально вытащил его из кустов, как котёнка из коробки. Тэхён на секунду затаил дыхание. Руки альфы были горячими и крепкими, запах металла и костра смешался с ароматом влажной земли. Он почувствовал, как его сердце предательски ускорило ритм, а колючки, наконец, отпустили его кожу. Чонгук поставил его на чистую дорожку, но не отпустил сразу. Несколько секунд он внимательно разглядывал щёку Тэхёна, покрасневшую от ожога крапивы. Его взгляд был прямым, чуть слишком долгим, и Тэхён почувствовал, как по спине пробежал ток. — Садовод из тебя пока так себе, — сказал Чонгук, наконец отпуская его. В голосе звучала насмешка, но глаза выдавали интерес. Он залез в карман своей рабочей куртки и достал свёрток, завернутый в фольгу. — Мать передала. Сказала, негоже соседу голодать, раз у него даже печка не топлена. Тэхён взял свёрток, и горячие пирожки с картошкой сразу наполнили воздух божественным ароматом. Его живот предательски заурчал, и он смутился, опустив глаза. — Спасибо... — пробормотал он, принимая еду. — Передай маме, что это очень мило. — Сам передашь, она завтра придёт тебя «проведывать», — Чонгук уже развернулся, чтобы уйти, но притормозил. Он бросил взгляд на волосы Тэхёна и добавил: — И да, поправь волосы. У тебя там гусеница. Тэхён взвизгнул, начиная судорожно трясти головой, а Чонгук, уже садясь на мотоцикл, впервые за утро позволил себе широкую, по-настоящему мальчишескую улыбку. Оставшись один, Тэхён снова откусил пирожок и закрыл глаза. Тепло разливалось по груди, и он впервые за долгое время почувствовал, что утро может быть не только испытанием, но и началом чего-то нового.