Вечный жид

      Есть дружбы странные: оба друга один другого почти съесть хотят, всю жизнь так живут, а между тем расстаться не могут. Именно такой дружбы между Висеньей и Дитером я был свидетелем. Может, они друг друга на дух не переносили, но всегда отмечали, что, брось один другого, тот раскапризничается да и ещё пойдёт утопится. Но это я уже забегаю далеко наперёд. В тот день она вернулась раньше обычного и начала сборы на ужин. В её скудном гардеробе, коим его даже назвать можно было с большим трудом, нашлось одно очень красивое платье — мамино. Висенья, долго не думая, подправила причёску и надела это шикарное платье: длинное, в пол, чёрное, с фонариками на плечах. Убедившись, что выглядит она превосходно, она направилась к выходу, где её уже ждал чёрный «Мерседес». Всю дорогу они ехали в тишине. Может, периодически она тяжело вздыхала. В ресторане их уже ждали Геббельс и Ланда: — А! Штурмбаннфюрер! Приветствую! А кто эта милая дама с вами? — у него был такой мерзкий, тоненький голосок, от которого хочется вырвать. — Министр, я вас совсем забыл предупредить. Эта милая дама — переводчица, Висенья фон Штейн, — сказал Ланда. — Ну, добро пожаловать, фройлярин! Познакомьтесь, это моя переводчица Франческа. Думаю, вы найдёте общий язык, — он демонстративно приобнял её за талию. Министром пропаганды он, конечно, был отличным. И в то же время он всё-таки всю жизнь свою продолжал быть одним из бестолковейших сумасбродов по всему нашему Парижу. Повторю ещё: тут не глупость; большинство этих сумасбродов довольно умно и хитро, — а именно бестолковость, да ещё какая-то особенная, национальная. Пока они все болтали о том, о сём, Висенья и майор молчали, изредка, может, кивали и говорили спокойное «да». Всё же не доставляли эти мероприятия ни тому, ни другой абсолютно никакого удовольствия. В такие моменты казалось, что всё в мире этим двоим было совершенно индифферентно. Но всё изменилось в один момент. — А вот и наши министры! Присаживайтесь, господа!!! — воскликнул Геббельс и захлопал в ладоши. — Ах да, Висенья, переведите. — Bienvenue ! Asseyez-vous, — сказала Висенья. — Ланда, прошу вас, начинайте, — он довольно улыбнулся. — Je pense, messieurs, que vous comprenez parfaitement pourquoi nous sommes ici. Il reste trop de Juifs en France. Notre mission consiste à débarrasser ce si beau pays de toute cette vermine. Vous voyez où je veux en venir ? Mettez-vous au travail. (Я думаю, господа, вы прекрасно понимаете, зачем мы здесь. Во Франции остаётся слишком много евреев. Наша задача — вычистить всю эту нечисть со столь прекрасного государства. Намёк вам ясен? Займитесь этим.) Казалось, кроме Висеньи, всем было совершенно плевать. Спустя десять минут эти самые важные французы согласились. Меня и самого, признаться, поразил сей факт, но Висенья была ошарашена. Даже не знаю такого слова, которое идеально подходило бы под описание данной ситуации. Она понимала, что её втянули в игру, жестокую и кровавую. После ужина она, вся раздосадованная, вышла из ресторана, вдыхая вечерний воздух Парижа. Вслед за ней вышел Ланда, ехидно улыбаясь. Он подошёл к ней и сказал: — Что же вас так расстроило, милая фройлярин фон Штейн? Надеюсь, ничего серьёзного? Видок у вас… поникший, — сказал он, закуривая несуразно большую трубку. — Да так, ничего… — сказала она, взглянув на небо, усеянное звёздами. — Хотите совет? Не то чтобы я мудрый старец, но, определённо, живу дольше вашего, — сказал Ланда со всей той же улыбочкой. — А почему бы и нет? — она кинула на него вопросительный взгляд. — Мудрое решение. Запомните, милая Висенья: все эти звёзды без вас погаснут, и я вовсе не про небо. — Что? — На этом у меня всё. Спокойной вам ночи. Ещё увидимся. Он куда-то ушёл, а она так и осталась стоять. Всё происходящее казалось дурным сном.

***

— Фройлярин фон Штейн, — раздался голос майора откуда-то из-за спины. Висенья резко обернулась и приготовилась к худшему. Мало ли, может, она сказала что-то не так. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. Но она услышала лишь: — Не хотите прогуляться? Казалось, они смотрели друг на друга целую вечность. Потом Висенья пришла в себя и сказала: — Раз вы предлагаете… Они пошли вдоль набережной, в абсолютной тишине. Никто не решался начать разговор. Не выдержав давящей тишины, Висенья сказала: — Вам нравится Париж? Не то чтобы это был глупый или неуместный вопрос. Он скорее был бестолковым, схожим с дурными вопросами про погоду или формальным «как дела». Ей никогда не нравилась пустая болтовня. Но майор, на удивление, отреагировал вполне… радостно? Казалось, этот дурацкий вопрос его воодушевил. — Неплохо. Правда, весь этот культурный пафос мне не по душе. Штандартенфюрер у нас любитель культуры. — Раньше город жил. Здесь это ощущалось. С вашим приходом сюда ощущается эта профанация. Не только в культурном смысле даже. — Висенья аж сама удивилась от того, что она только что сказала. Майора удивило больше не то, что она сказала — это ему было более чем очевидно, — а сам факт того, что она это сделала. Причём абсолютно спокойно, как бы между делом. — У вас есть удивительная способность, Висенья, абсолютно не контролировать, кому и что вы говорите, — сказал он ледяным тоном, от которого становилось не по себе. — Воспринимайте это не как беседу начальника и подчинённой, а как дружескую, — она улыбнулась, искренне за последние два месяца. Нет, кажется, ничего, к чему бы природа толкала нас более, чем к дружескому общению. И Аристотель указывает, что хорошие законодатели пекутся больше о дружбе, нежели о справедливости. Ведь высшая ступень её совершенства — это и есть справедливость. Ибо, вообще говоря, всякая дружба, которую порождают и питают наслаждение или выгода, нужды частные или общественные, тем менее прекрасна и благородна и тем менее является истинной дружбой, чем больше посторонних самой дружбе причин, соображений и целей примешивают к ней. — Я крайне удивлён. С каких пор мы с вами стали друзьями? — он будто оживился, кажется, эта мысль приносила ему удовольствие. — Нуу… давайте считать, что с этого момента. — Висенья тепло улыбнулась. С этого момента разговор пошёл более оживлённый. Они говорили о диалектике Гегеля, о своих интересах. Висенья узнала, что, оказывается, майор неплохо играет на фортепиано, и сей факт её явно позабавил. Подходя к её дому, она сказала напоследок: — Знаете, с тех пор как умерла моя подруга, я, наверное, ни с кем так по душам не разговаривала. Спасибо вам. Может, теперь я осознаю, что этот человек в форме гестапо — не ваше истинное проявление. Всего вам доброго. — она развернулась и пошла к двери, хотела бы обернуться, но стало лишним всё же. — И вам…