Айсберг

Два месяца пролетели над Хогвартсом, как стая диких гусей — быстро, шумно и оставив после себя ощущение перемен. Замок, казалось, сам адаптировался к присутствию нового преподавателя: факелы в коридорах, где часто проходил де Росье, горели ровнее и тише, а Пивз — неугомонный полтергейст, три столетия терроризировавший студентов и преподавателей — теперь облетал восточное крыло стороной, бормоча что-то о «жутком дядьке, с которым неинтересно». Октябрь в этом году выдался на редкость промозглым. Дожди зарядили с первой недели месяца и не прекращались, превращая дорожки вокруг замка в грязевые ловушки, а квиддичное поле — в болото, над которым даже в солнечные дни стоял туман. Студенты всё реже выбирались наружу, предпочитая проводить свободное время в гостиных и библиотеке, и всё чаще болели — мадам Помфри едва успевала раздавать бодроперцовое зелье. Но непогода была не единственной причиной, по которой обитатели Хогвартса чувствовали странное напряжение, разлитое в воздухе. Что-то изменилось в самой атмосфере школы. Студенты стали осторожнее в разговорах. Преподаватели — задумчивее. А профессор де Росье, казалось, был единственным, на ком эта перемена никак не сказывалась — он оставался всё тем же неподвижным айсбергом, в какую бы аудиторию ни входил. За эти два месяца его методы преподавания стали притчей во языцех. Первокурсники больше не заглядывали в шкатулку — теперь они работали с боггартом. Вернее, не работали — им было запрещено произносить заклинание Ридикулус. Август заставлял их просто стоять перед существом, принимать его облик, наблюдать за собственным страхом, не отводя глаз. «Вы должны научиться смотреть на свой страх, не моргая», — говорил он, и те, кто выдерживал минуту, получали проходной балл. Те, кто отшатывался или закрывал глаза, отправлялись на пересдачу. К концу октября только двое студентов умудрились не сдать этот норматив — оба с Когтеврана, оба с развитым воображением, которое боггарт использовал против них с особой жестокостью. Третьекурсники проходили теорию и практику защитных амулетов, но Август требовал от них не запоминать готовые схемы, а создавать собственные. «Амулет, сделанный по шаблону, защищает от шаблонной угрозы, — объяснял он. — Темный маг не пользуется шаблонами. Ваш амулет должен быть так же уникален, как ваш страх». Студенты часами корпели над кусками металла и дерева, пытаясь вложить в них собственную волю, и результаты были... неоднозначными. У кого-то амулеты взрывались при тестировании, у кого-то просто отказывались работать. Но у тех немногих, кто понял принцип, получались вещи странной, неожиданной силы. Пятикурсники, готовившиеся к СОВ, проходили интенсивный курс боевой магии — и Август гонял их так, что даже слизеринцы, привыкшие к дисциплине, выходили с его уроков мокрыми от пота и трясущимися от усталости. Он устраивал групповые дуэли, заставлял отбиваться от нескольких противников одновременно, моделировал ситуации засады, предательства, внезапного нападения из темноты. «На экзамене вам дадут теоретический вопрос и манекен, — говорил он. — В жизни вам дадут секунду на реакцию и противника, который хочет вас убить. Готовьтесь к жизни». Семикурсники же... Семикурсники боялись его больше всех. После Империуса они перешли к Круциатусу — не к практике, нет, к подробнейшему, анатомическому разбору того, что это заклятие делает с телом и разумом жертвы. Август приносил на уроки медицинские атласы магглов и схемы нервной системы волшебников, заставлял студентов заучивать последовательность поражения болевых центров и — что было хуже всего — рассказывал о том, как именно ощущается Круциатус. Не по книгам. По памяти. Чьей памяти — он не уточнял, но после одного особенно подробного описания студентка Гринграсс потеряла сознание прямо за партой, а Малфой-старший — семикурсник, другой студент запачкал парту своей кровью, которая текла из носа, когда он увидел видео-фрагмент пыток, которые де Росье снова позаимствовал из Министерства. А Драко Малфой за эти два месяца изменился. Не внешне — он всё так же носил безупречно отглаженные мантии, всё так же задирал нос при виде гриффиндорцев и всё так же сидел во главе группы первокурсников-слизеринцев, как наследный принц среди придворных. Но те, кто знал его ближе — Панси, Блейз, Теодор, — заметили перемену. Драко стал тише. Осторожнее. Он больше не лез в каждую стычку, не нарывался на конфликты, не пытался самоутвердиться за счет других при каждом удобном случае. Иногда, сидя в гостиной, он вдруг замолкал посреди разговора и смотрел куда-то в пространство отсутствующим взглядом, и никто не знал, что он видит там — в пространстве, где два месяца назад ему явилось лицо отца, искаженное ужасом перед чем-то красноглазым. Письмо, которое он отправил в сентябре, не осталось без ответа. Люциус Малфой ответил быстро и коротко: «Я разберусь. Не привлекай внимания и не делай глупостей. Жди». И Драко ждал. Но ожидание затягивалось, и от этого становилось только тревожнее. Отец действительно пытался «разобраться». За эти два месяца Люциус Малфой задействовал все свои связи — в Министерстве, в Попечительском совете, в прессе, — чтобы сместить де Росье с должности. Он действовал методично, как паук, плетущий сеть: сначала неофициальные запросы, потом осторожные разговоры с нужными людьми, потом — когда ничего не сработало — прямое давление. Он дважды приезжал в Хогвартс с инспекцией. В первый раз — под предлогом проверки условий обучения студентов-слизеринцев (Дамблдор, разумеется, знал истинную причину, но не стал возражать). Во второй — уже как член Попечительского совета, с официальным запросом на посещение урока Защиты от Темных Искусств. И оба раза он облажался. Жестоко и бесповоротно. Первый визит состоялся в середине сентября. Люциус явился без предупреждения — во всяком случае, он так думал, — и потребовал немедленной встречи с де Росье. Его провели в преподавательскую, где новый профессор спокойно пил чай, читая какой-то потрепанный фолиант. При виде Малфоя-старшего Август не встал, не выказал ни удивления, ни почтения — просто поднял свои бесцветные глаза и произнес: — Мистер Малфой. Вы пунктуальны. Я ожидал вас на три минуты позже. Люциус, привыкший к тому, что его присутствие вызывает трепет, слегка опешил. — Вы знали о моем визите? — Ваш сын отправил вам письмо в первый же вечер, — ответил Август, откладывая книгу. — Логично было предположить, что вы захотите лично проверить преподавателя, который так его... впечатлил. Присаживайтесь. Чаю? — Я здесь не для чаепитий, — холодно произнес Люциус, оставаясь стоять. — Меня беспокоят ваши методы. Мой сын был сильно напуган после вашего урока. Он не спит по ночам. — Он спит, — спокойно возразил Август. — Я проверял. В комнате повисла пауза. Люциус медленно сжал набалдашник трости, переваривая услышанное. — Вы... проверяли? Вы следили за моим сыном? — Я слежу за всеми студентами, с которыми работаю, — ответил Август, и в его голосе не было ни тени извинения. — Особенно за теми, кто видел в шкатулке нечто такое, о чем не захотел рассказывать. Это моя работа, мистер Малфой: понимать, с какими страхами приходят ко мне ученики. Ваш сын увидел вас. Люциус замер. Его лицо, обычно хранившее выражение надменного спокойствия, на мгновение дрогнуло. — Что? — Он увидел вас. Но не того Люциуса Малфоя, которого знает. Он увидел вас испуганным. — Август сделал глоток чаю. — И за вашей спиной он увидел нечто, что я опознал по описанию — он не давал мне описания, но у меня есть свои источники. Он увидел сущность, которую ваш сын идентифицировал как источник вашего страха. Я полагаю, вы знаете, о ком речь. Люциус побледнел. Трость в его руке мелко дрожала, хотя он изо всех сил пытался сохранить самообладание. — Вы не имеете права... — Я не имею права на многое, мистер Малфой, но я делаю это. Потому что кто-то должен. — Август поднялся во весь свой немалый рост, и Люциус, который сам был не низок, вдруг почувствовал себя маленьким. — Вы хотите сместить меня с должности, потому что я напугал вашего сына. Но ваш сын боится не меня. Он боится того, что стоит за вашей спиной. И он боится за вас. Если вы хотите помочь Драко — разберитесь со своей спиной, а не со мной. Люциус вышел из преподавательской, не сказав больше ни слова. Его лицо было похоже на застывшую маску — маску человека, который впервые за много лет столкнулся с тем, кто не боялся его власти, его денег, его связей. Второй визит состоялся через месяц, в середине октября, и на этот раз Люциус подготовился лучше. Он приехал в сопровождении двух представителей Министерства — не Яксли, тот отказался участвовать, сославшись на занятость, — и с официальным требованием присутствовать на уроке де Росье. Дамблдор, вежливо улыбаясь, не нашел причин отказать. Урок был у семикурсников. Тема: «Долговременные последствия применения Непростительных заклятий на психику жертвы». Август, увидев делегацию, не выказал ни удивления, ни раздражения — просто кивнул и жестом указал на свободные места в углу кабинета. То, что последовало дальше, Люциус запомнил надолго. Август вел урок, методично разбирая механизм действия Круциатуса на нервную систему. Он говорил спокойно, почти монотонно, но каждое его слово било точно в цель. Студенты — бледные, напряженные — слушали, затаив дыхание, конспектируя основные тезисы. А потом профессор вдруг замолчал на полуслове и повернулся к делегации. — Мистер Малфой, — произнес он, и его голос стал ниже, глубже, словно из него высосали весь воздух, — вы, кажется, хотели задать вопрос. Люциус, который вовсе не собирался задавать вопрос, почувствовал, как что-то холодное и липкое поднимается по позвоночнику. Он попытался ответить резко, уверенно, поставить выскочку на место — но слова застряли в горле. Что-то давило на него, что-то, чего он не мог определить — не магия, нет, просто присутствие. Просто взгляд светло-серых глаз, от которого хотелось сжаться и исчезнуть. — Мне... — начал он и запнулся. Студенты, включая его собственного племянника, смотрели на него. — Мне интересно, считаете ли вы уместным обсуждать такие темы с несовершеннолетними студентами? — А вы считаете уместным применять такие заклинания к невинным людям? — спросил Август, и в его вопросе не было осуждения — только ледяное, безжалостное любопытство. — Вы ведь знакомы с Круциатусом, мистер Малфой. Не по книгам. Повисла мертвая тишина. Представители Министерства переглянулись — они знали, что Малфой-старший был оправдан после Первой магической войны, что он заявлял о наложенном на него Империусе. Но вопрос профессора повис в воздухе, как лезвие гильотины: «Вы ведь знакомы с Круциатусом». Не «жертва ли вы Круциатуса». Не «применяли ли вы Круциатус». Просто — «знакомы». И ответ на этот незаданный вопрос каждый из присутствующих прочел в том, как побелели костяшки пальцев Люциуса Малфоя на набалдашнике трости. — Это... не имеет отношения к делу, — выдавил Люциус. — Разумеется, — легко согласился Август и отвернулся к классу, как будто делегации больше не существовало. — Итак, студенты, вернемся к теме. Парадокс Круциатуса заключается в том, что он не оставляет физических следов, которые можно было бы предъявить в суде. Именно поэтому многие жертвы так и не добиваются справедливости. Именно поэтому многие преступники ходят на свободе, притворяясь добропорядочными членами общества, в то время как их жертвы годами страдают от фантомных болей и ночных кошмаров. Он не смотрел на Люциуса, когда произносил это. Но каждое слово было сказано для него. Представители Министерства ушли с урока раньше, чем закончилась лекция — сослались на срочные дела. Люциус ушел с ними, но перед этим на мгновение задержался у двери и встретился взглядом с де Росье. Во взгляде профессора не было триумфа. Не было насмешки. Только всё то же невыносимое, нечеловеческое спокойствие — как будто он смотрел не на врага, не на противника, а на уравнение, которое давно решил. Через три дня после этого Люциус Малфой официально взял самоотвод из Попечительского совета Хогвартса «по состоянию здоровья». В кулуарах Министерства шептались, что он просто не хочет больше пересекаться с новым профессором. Кое-кто из старых Пожирателей, еще сохранивших влияние, пытался выяснить, что произошло, но Люциус не отвечал на вопросы. Даже жене. Драко узнал об этом из письма — сухого, короткого, совершенно не похожего на обычные послания отца. «Я не могу повлиять на ситуацию в Хогвартсе. Де Росье имеет покровителей, которых я не могу обойти. Держись от него подальше и не привлекай к себе внимания. И ни в коем случае не говори никому о том, что ты видел в шкатулке. Никому. Ты меня понял?» Драко понял. И от этого ему стало еще страшнее.

***

Канун Хэллоуина. Замок, украшенный тыквами и оранжевыми лентами, гудел в предвкушении праздника. Но это был нервный, тревожный гул, и те, кто умел слушать — а таких в Хогвартсе было немного, — различали в нем ноты, которых не было в прежние годы. Гермиона Грейнджер, самая умная и самая одинокая первокурсница Гриффиндора, провела этот день хуже некуда. С самого утра всё шло наперекосяк. Сначала на Чарах профессор Флитвик похвалил ее за правильно выполненное заклинание левитации, но тут же добавил: «А вот мисс Браун и мисс Патил тоже отлично справились — похоже, вы не единственная, кто читал учебник заранее». Гермиона сдержалась, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. Потом на Трансфигурации МакГонагалл отметила ее работу, но заметила, что эссе на четыре дюйма длиннее заданного объема, и сняла два балла за «неумение следовать инструкциям». Это было несправедливо — ну кто снимает баллы за СЛИШКОМ ХОРОШУЮ работу? — но Гермиона промолчала и здесь. А потом был обед в Большом зале, и она, проходя мимо группы однокурсников, случайно услышала обрывок разговора. Рон Уизли, с которым они не ладили с первого дня, громко произнес: — ...честное слово, это же просто невыносимо! Она везде сует свой нос, отвечает на все вопросы, как будто других тут нет. Неудивительно, что у нее нет друзей. Если бы я был распределен с ней, я бы тоже держался подальше. Гермиона замерла. В ушах зашумело. Она не стала оборачиваться, не стала ничего говорить — просто развернулась и пошла прочь, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. Она не плакала — она НИКОГДА не плакала на людях. Но в этот момент ей отчаянно захотелось оказаться где-нибудь, где ее никто не найдет. Так она оказалась в женском туалете на третьем этаже — заброшенном, редко посещаемом, населенном только плаксой Миртл, которая, впрочем, была не худшей компанией. По крайней мере, Миртл не смеялась над ней и не обзывала «зазнайкой» или «всезнайкой». Миртл вообще редко говорила о ком-то, кроме себя. Заплаканная и уставшая, она просидела в кабинке до самого вечера, не замечая времени. Она не пошла на Хэллоуинский пир — ей было всё равно. Она не видела, как в Большом зале загорались тыквы-фонари, как парили под потолком зачарованные летучие мыши, как студенты смеялись и чокались тыквенным соком. Она не слышала, как Дамблдор произносил праздничную речь и как внезапно распахнулись двери Большого зала, впуская дрожащего домовика. — ТРОЛЛЬ! — закричало запыхавшееся существо, поджимая руки к груди, ворвавшись в зал. — Тролль в подземельях! И рухнул в обморок. То, что последовало за этим, вошло в историю Хогвартса как один из самых хаотичных Хэллоуинских пиров. Дамблдор, перекрывая шум и крики, приказал старостам развести факультеты по гостиным. Студенты, толкаясь и паникуя, устремились к выходам. Преподаватели, обнажив палочки, бросились к подземельям. И только один человек заметил, что одна студентка отсутствует. Плакса Миртл, вылетев из своей кабинки, чтобы пожаловаться на шум в коридоре, увидела, как дверь туалета с грохотом распахивается. То, что стояло на пороге, заставило ее завизжать и исчезнуть в унитазе. Гермиона, все еще сидевшая в кабинке, подняла голову — и ее сердце упало куда-то в пятки. Тролль. Огромный, двенадцати футов ростом, с серо-зеленой кожей, покрытой бородавками, и тупым, перекошенным лицом. В одной руке он сжимал здоровенную дубину, с которой капало что-то темное и липкое. Маленькие глазки существа обшарили туалет и остановились на девочке, застывшей в дверях кабинки. Тролль заревел и шагнул вперед. Гермиона не могла пошевелиться. Весь ее ум, все ее знания, все прочитанные учебники — всё это вдруг испарилось, оставив только ледяной, парализующий ужас. Она знала о троллях из книг. Она знала, что они тупые. Она знала, что их можно оглушить или запутать. Но одно дело — знать, и совсем другое — стоять перед живым, настоящим троллем, чья дубина со свистом рассекает воздух в дюйме от твоей головы. За первым ударом последовал второй. Гермиона отшатнулась, вжалась в стену, зажмурилась, прикрывая голову руками... и ничего не произошло. Она открыла глаза. Между ней и троллем, спиной к ней, стоял человек. Высокая фигура в антрацитовой мантии, с разворотом плеч, заслоняющим всё пространство дверного проема. Тролль, замерший с занесенной дубиной, выглядел сбитым с толку — его оружие застыло в воздухе, словно натолкнувшись на невидимую стену. Пальцы де Росье, сжимавшие невзрачную черную палочку из кварца, даже не дрогнули. — Закрой глаза, — произнес Август негромко, но его голос прошел сквозь шум, сквозь рев тролля, сквозь грохот разбиваемых раковин, как лезвие сквозь масло. — Закрой глаза и не открывай, что бы ты ни услышала. Гермиона зажмурилась. Она не знала почему — этот человек пугал ее почти так же сильно, как тролль, может быть, даже сильнее. Но что-то в его голосе не допускало возражений. Что-то древнее, как скалы, и неумолимое, как ледник. То, что последовало дальше, она запомнила не глазами — ушами и телом. Низкий, вибрирующий звук, от которого задрожали стены и треснуло зеркало над раковиной. Звук, похожий не на слова — на движение тектонических плит, на стон просыпающегося вулкана, на речь, которая существовала до того, как люди изобрели языки. Речь Основания. Рев тролля оборвался, сменившись хрипом. Что-то тяжелое рухнуло на пол, разбрызгивая воду из разбитых труб. Еще один удар — тише, слабее. И тишина. — Можешь открыть глаза, — произнес Август обычным голосом. Гермиона открыла. Тролль лежал на полу туалета, неестественно вывернув голову. Его дубина валялась в углу, расколотая надвое. Вокруг стоял запах, который она не могла опознать — не горелой плоти, не крови, а чего-то иного, холодного и стерильного, как воздух в операционной. Август де Росье стоял над телом тролля, убирая палочку в карман мантии. Он даже не запыхался. — Вы... вы убили его? — прошептала Гермиона. — Нет, — ответил Август, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сожаление. — Я усыпил его. Магическим стазисом. Он проснется через несколько часов и будет дезориентирован, но жив. Тролли — не злые существа, мисс Грейнджер. Они просто очень, очень глупые и очень, очень сильные. Этот, вероятно, забрел из гор и попал в замок через какой-то туннель. Он не хотел причинить вам вред — он просто испугался сам. — Испугался? — недоверчиво переспросила Гермиона, глядя на тушу, занявшую полтуалета. — Он пытался меня убить! — Он пытался устранить угрозу. В его восприятии угрозой были вы. — Август повернулся к ней и посмотрел своими бесцветными глазами. — Страх делает с разумными существами одно и то же, мисс Грейнджер. Неважно, тролль это, волшебник или маггл. Испуганное существо — опасное существо. Запомните это. В коридоре послышались быстрые шаги и встревоженные голоса. Через несколько секунд в туалет ворвались профессора МакГонагалл, Снейп и обеспокоенный домовик. Последний, увидев тролля, снова чуть не упал в обморок и прислонился к стене, бормоча извинения за то, что он думал, что тролль в подземельях. — Мисс Грейнджер! — воскликнула МакГонагалл, бросаясь к девочке. — Что вы здесь делаете?! Почему вы не на пиру?! Вы могли погибнуть! — Я... я не знала о тролле... — пролепетала Гермиона, чувствуя, как ее начинает трясти, а влага вновь заполняла глаза. Запоздалая реакция настигла ее, и слезы, которые она сдерживала весь день, прорвались наружу. — Я была здесь всё это время... я не пошла на пир... потому что... Она замолчала, не в силах произнести «потому что у меня нет друзей». Но профессор де Росье, казалось, услышал невысказанное. — Мисс Грейнджер проявила удивительное самообладание для первокурсницы, — произнес он спокойно, и его голос странным образом сглаживал острые углы напряжения. — Я оказался поблизости случайно — проверял защитные контуры восточного крыла, — и услышал шум. Когда я вошел, она стояла лицом к лицу с троллем и не теряла присутствия духа. Это достойно поощрения, а не порицания. Гермиона удивленно посмотрела на него. Он лгал. Он только что солгал ради нее — вернее, не солгал, а очень избирательно изложил правду. Этический прагматик, говорил он о себе. Ложь, которая спасает репутацию невиновной, — допустима. МакГонагалл, несколько успокоенная этим объяснением, кивнула: — Что ж... благодарю вас, профессор де Росье. Мисс Грейнджер, вы в порядке? Вам нужна медицинская помощь? — Н-нет, — дрожащим голосом ответила Гермиона. — Я только... я хочу вернуться в гостиную. — Я провожу ее, — внезапно вызвался Снейп, и в его голосе прозвучали странные ноты — не раздражение, не холодность, а что-то иное, похожее на... понимание? Он тоже когда-то был одиноким ребенком? Гермиона не знала, но предложение приняла. Снейп, несмотря на свою репутацию, не был замечен в насмешках над чужими слабостями. Он просто не замечал большинства людей — что, как ни странно, было лучше, чем насмехаться. Когда они ушли, и Квиррелл испарился вслед за ними, бормоча извинения, в туалете остались только Август и бессознательный тролль. Профессор де Росье еще минуту стоял неподвижно, глядя на поверженное существо. Затем достал из кармана часы без стрелок, взглянул на пустой циферблат и едва заметно нахмурился. Тролль в замке. Случайность? Возможно. Но он не верил в случайности. Он поднял палочку и начал трансфигурировать тело тролля в переносимый вес, чтобы переместить его в Запретный лес. Завтра он поговорит с Дамблдором. И, возможно, с Хагридом — лесничий наверняка знал пути, которыми горные тролли могли проникнуть в замок. А пока — работа. Всегда работа. Вечером того же дня Гарри Поттер, уже знавший о происшествии из взбудораженных разговоров в гостиной, зашел в спальню и обнаружил там Теодора Нотта. Тот сидел на своей кровати всё с той же книгой в синем переплете, но не читал — смотрел куда-то в пространство. — Говорят, Грейнджер чуть не убили, — сказал Гарри. — Говорят, де Росье спас ее за три секунды, — отозвался Теодор. — Говорят также, что он даже не использовал палочку для основного заклинания. Только голос. — Его голос может убивать? — Его голос может делать вещи, о которых мы не проходили, — задумчиво ответил Нотт. — И, полагаю, не пройдем. Они помолчали. — Странный Хэллоуин, — сказал Гарри. — Странный год, — поправил Теодор.