inbred

      Ее била крупная дрожь. Остатки алкоголя выветрились, стоило ей сесть в машину. Платье ее нещадно смялось, было все в песке и маленьких веточках, сумка на коленях была наполовину мокрой, а ремень безопасности, что она нацепила на себя впопыхах, нещадно врезался в плечо.       В тишине они ехали минут десять, прежде чем обида и возмущение взяли верх и она заговорила, стараясь не смотреть на него:       — Так нельзя, — прозвучало жалко и как-то по детски, — то, как ты себя там вел, это… черт, да это просто некрасиво по отношению ко мне!       Эйрион не повернул головы. Одна рука — на руле, вторая лениво перебирает четки, свисающие с руля. Она только сейчас их заметила — деревянные, старые, с потемневшим серебряным распятием.       — Что именно мне нельзя? — переспросил он, растягивая слова, и в его голосе не было ни капли раскаяния.       — Унижать меня! — Рей повернулась к нему, и ремень безопасности врезался ей в плечо еще сильнее. — Перед всеми! Ты выставил меня посмешищем, Эйрион! Ты орал в этот свой громкоговоритель, хотя мог бы просто подойти и сказать! Ты нарочно это сделал!       — Ну… — Он пожал плечами, и это движение было таким небрежным, таким безразличным, что Рей захотелось ударить его. — Громкоговоритель для того и нужен, чтобы говорить громко. Я просто выполнял свою работу.       — Чушь! — она почти кричала, и ее голос эхом отдавался в тесном салоне. Рей и сама не заметила, как начала повышать голос. — Твоя работа — это следить за порядком, а не издеваться над собственной сестрой! Ты даже не представился как брат! Ты мог сказать все нормально, как это бы сделал нормальный человек, хоть с каплей эмпатии! Ты…       — А ты, — перебил он, и его голос вдруг стал резче, больше не был игривым и ленивым, — ты вообще понимаешь, где ты была и с кем?       Она опешила. Будто он сам никогда не был на таких тусовках! Будто он не знал, что ей нужны были друзья! Что он вообще несет?       — Это были просто ребята с озера! — Она всплеснула руками. — Мы купались, слушали музыку, ничего такого! Ты не имел права…       — Не имел права? — Эйрион ударил ладонью по рулю, и Рей вздрогнула. Машина вильнула, но он тут же выровнял ее. — Ты, семнадцатилетняя девчонка, сидела на берегу с компанией взрослых парней, пила пиво в этом чертовом купальнике, и ты говоришь мне, что я не имел права?       Его голос поднимался, становился громче, и Рей почувствовала, как стало страшно. Она никогда не видела его таким. Никогда не слышала, чтобы он повышал голос. Он всегда говорил с этой своей дурацкой ухмылкой, растягивая слова, насмехаясь, а теперь — нет. Теперь он злился. По-настоящему.       — Я просто хотела… — начала она, но он не дал ей закончить.       — Ты просто хотела, чтобы тебя поимели в кустах? Или чтобы тебя нашли утром с перерезанным горлом? На какой исход ты рассчитывала, что ты больше предпочитаешь?       Рей открыла рот и закрыла. Слов не было. Она впервые не нашлась с ответом.       — Ты не знаешь этих людей, — продолжал он, — ты не знаешь, кто они и что у них на уме. Ты приехала сюда неделю назад, а уже шляешься с парнями, которые, блять, ну явно старше! Поверь мне, я знаю, что у них на уме и что им нужно от таких, как ты. И ты считаешь, что я поступил неправильно?       — Я не шляюсь! — выкрикнула она, и голос сорвался на визг. — Я не…       — Заткнись, — он сказал это тихо. Гораздо тише, чем все, что говорил до этого, и от этой тишины Рей стало еще страшнее, чем от крика. — Ты — маленькая глупая шлюха, — проговорил он, четко выговаривая каждое слово, — и если ты думаешь, что я буду смотреть, как ты позоришь фамилию моего отца, ты сильно ошибаешься.       Эйрион сказал именно так: «Моего» отца, не: «Нашего». Слова ударили ее, как пощечина. Она замерла, глядя на его профиль — на острые скулы, на крепко сжатые челюсти, на светлые ресницы. Никто никогда так с ней не разговаривал. Никто никогда не называл ее так. Даже в школе в родном городе самые злые девчонки не позволяли себе ничего подобного.       — Что ты сказал? — прошептала она.       Он не ответил. Просто смотрел на дорогу, и желваки ходили под кожей на скулах.       Рей почувствовала, как глаза начинает щипать. Она часто заморгала, надеясь, что это просто пыль, просто усталость, но слезы уже наворачивались — горячие, неудержимые. Ей не хотелось плакать перед ним. Ей хотелось быть сильной, равнодушной, будто ей совсем не обидно, но слова застряли где-то внутри, и вместо них из горла вырвался только какой-то странный, придушенный звук.       Она отвернулась к окну и прижалась лбом к стеклу. Плечи дрогнули раз, другой. Она закусила губу до боли, до металлического привкуса во рту, но слезы уже катились по щекам, оставляя мокрые дорожки.       За окном проплывали деревья, солнце садилось, окрашивая небо в багровый и фиолетовый, и в этом свете весь мир за стеклом казался чужим, враждебным, словно декорация к фильму ужасов. Рей смотрела на него мутными от слез глазами и думала, как же сильно она ненавидит это место. Этих людей. Этого человека рядом с ней.       Эйрион не сказал больше ни слова. Он потянулся к приборной панели и включил радио. Сквозь шипение помех пробилась музыка — старый джаз. Он сделал громче.       Музыка заполнила салон, и в ней потонули ее слезы, мысли.       Когда наконец патрульная машина замерла у крыльца, Рей, не дожидаясь, пока Эйрион заглушит мотор, выскочила наружу. Она хотела одного — забиться в свою комнату, закрыть дверь, спрятаться, но Эйрион уже выходил из машины.       — Куда побежала? — бросил он ей в спину. — Теперь к отцу.       Рей замерла на полпути к ступеням. В окне гостиной горел свет — желтый, тусклый, пробивающийся сквозь занавески. На веранде, в плетеном кресле-качалке, сидел не Дейрон, как обычно, а сам отец.       Она подавила желание просто пройти мимо, пробежать, не говоря ни слова, но отец заговорил первый, и ее будто пригвоздили к месту.       — Рей, — тихо сказал он, поднимаясь, складывая руки на груди.       Рей поднялась на веранду на ватных ногах. Сердце колотилось как бешеное, а во рту пересохло. Отец кивнул на кресло, и она послушно села, чувствуя себя до одури неловко.       Эйрион поднялся следом, прислонился плечом к белой колонне и скрестил руки на груди. Он больше не улыбался.       — Расскажешь сама? — тихо спросил отец.       Рей сглотнула. Слова застревали в пересохшем горле.       — Мы просто… ребята из школы позвали на озеро. Там была Кира, и Рейвен, и…       — И парни, — перебил Эйрион. — Взрослые парни.       — Они просто играли на гитаре! — ее голос дрогнул, она повторяла те же слова, что и брату в машине. — Мы купались, слушали музыку, ничего…       — Ничего? — Эйрион отлепился от колонны и сделал шаг вперед. Голос его снова был спокойным, участливым, и от этого Рей стало еще хуже. Он отлично играл роль заботливого старшего брата. — Ты сидела в купальнике перед полуголыми парнями, пила пиво, а теперь говоришь отцу, что «ничего»?       — Это было не так! — Она вскочила, но отец вскинул руку, и она замерла.       — Сядь, — повторил он, и она села, чувствуя, как горят щеки. — Ты пила? — Молчание. — Я спрашиваю, ты пила алкоголь?       — Немного, — прошептала она. — Одно пиво. Может, два. Я не…       — Ты не думала, — закончил он за нее. — Ты вообще не думала. Ты в этом городе неделю, Рей. Неделю. Ты никого здесь не знаешь. Ты не знаешь, кто эти парни, откуда они, что у них на уме. А ты уже сидишь с ними на берегу, в пьяном виде, в откровенной одежде.       Тут она со странной ясностью осознала, что поддержки не получит. Они так разозлились, потому что сами понимали их… Оба были мужчинами и мыслили так… Ее вновь затошнило.       Отец говорил спокойно, размеренно, и от этого было только хуже. Она предпочла бы, чтобы он кричал. Крик можно пережить, с криком можно спорить, а это спокойное, убийственное разочарование в его голосе просто невыносимо.       — Я не была пьяна, — сказала она, и голос сорвался на шепот.       — Но ты и не трезвая, а? Хочешь, мы проведем экспертизу? И я честно возьму слова назад, — вставил Эйрион.       Рей резко повернулась к нему. Ее глаза горели, пальцы сжались в кулаки.       — А ты, значит, никогда не пил, да? — выпалила она. — Ты идеальный?       — Мы сейчас говорим не обо мне, — мягко, с почти ангельским смирением произнес Эйрион. — Мы говорим о тебе.       — Ты не просто пила, — продолжал отец, и его голос стал жестче. — Ты ушла из дома, ничего не сказав. А главное — ты вела себя так, как не подобает девушке из этой семьи.       — Из какой семьи? — она всхлипнула, и слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. — Ты вообще меня не знаешь! Ты не видел меня десять лет! Ты не приехал на похороны мамы! Ты…       — Сколько мне лет, Рей? — перебил он так невозмутимо, словно ее слова ничего не значили.       Она растерялась. И сколько ему точно лет, она не знала.       — Сорок пять, — услужливо ответил он, — а сколько лет Дейрону?       Это она знала. Двадцать восемь.       Рей мелко затрясла ногой, поджав губы. Первый ребенок у отца появился в семнадцать. Она понимала, куда он клонил.       — Я бы никогда… — договорить она так и не смогла.       — Я надеюсь. И именно поэтому я должен установить правила сейчас, пока не стало слишком поздно. Пока ты не превратилась в…       Он не закончил. Эйрион закончил за него:       — В позор семьи.       — Заткнись! — Рей вскочила с кресла и развернулась к нему. Слезы уже текли по щекам, горячие, злые. — Ты не смеешь называть меня позором! Ты… ты мелкий, злобный…       — Рей! — тут же окликнул отец. — Сядь. Немедленно.       Она не села. Она стояла, дрожа всем телом, а слезы все текли и текли. Отец подошел к ней и его близость душила, давила на плечи.       — Ты будешь соблюдать правила этого дома, — сказал он тихо, но веско. — Никаких вечеринок. Никакого алкоголя. Никаких парней. Ты будешь дома до шести вечера каждый день, включая выходные. Если я узнаю, что ты где-то была без моего ведома, что же… — звучало пугающе. — Ты меня поняла?       — Это несправедливо! — выкрикнула она. — Я ничего не сделала!       — Ты напилась с незнакомыми мужиками, — отчеканил отец. — По-твоему, это «ничего»?       О, будь у них соседи, они бы сейчас наблюдали за этой драмой с отрытыми ртами, а завтра довольно перемыли бы им косточки за завтраком, но вокруг была лишь пугающая молчаливая темнота, ветер и жуткий скрип качелей. Рей почувствовала себя безумно одинокой.       — Хорошо, — кивнула она, утирая нос, щеки, — могу я идти?       Отец взял ее за плечи и заставил посмотреть ему в глаза.       — Иди, — кивнул он, — и пойми, все это во благо.       Рей снова кивнула, перестала плакать и, когда он отпустил ее, почти бегом направилась в свою комнату. И лишь там снова расплакалась.       Слезы душили ее. Она не могла дышать. Все тело сотрясалось от рыданий, а в голове крутились слова: «Позор», «Шлюха». Она не могла понять, что обидело сильнее — презрение отца, жестокость Эйриона или собственное бессилие. Она была одна. Абсолютно, совершенно одна в этом чужом доме, в этой чужой семье, среди людей, которые ненавидели ее так же сильно, как она ненавидела их.       Две недели превратились в бесконечную череду одинаковых дней. Дом — школа, школа — дом.       Ни шагу в сторону, ни минуты свободы.       С Эйрионом она не разговаривала. Вообще. Если он входил на кухню, она выходила. Если он поднимался по лестнице, она спускалась. Если их взгляды все же сталкивались, она отворачивалась первой. Он тоже молчал.       Отец свое обещание сдержал. Она сидела под домашним арестом, и каждый вечер ровно в шесть он проверял, на месте ли она. Не спрашивал, как прошел день, не интересовался учебой. Просто заглядывал в ее комнату, где она делала домашку, кивал и уходил. Один раз, правда, он задержался в дверях, словно хотел что-то сказать, но передумал. Рей не стала его окликать. Пусть уходит.       В школе единственной отдушиной была Кира. Хотя и здесь все оказалось не так просто.       — Ты могла бы мне сказать, — бросила она в первый же понедельник после того злополучного субботнего вечера. Они сидели в столовой, на своем обычном месте у окна, но Кира держалась скованно и не смотрела в глаза. — Что он сраный коп! Я думала, что твой брат просто придурок! А он придурок с властью.       — Я не думала, что это важно.       — Не важно? — Кира фыркнула и наконец подняла взгляд. В ее карих глазах плескалась обида. — Ты хоть понимаешь, что он сделал с моим кузеном в прошлом году? Он его так избил, что челюсть пришлось вправлять, а он-то всего лишь продавал дурь и, завидев копа, побежал!       Рей сглотнула. Этого она не знала. Этого ей никто не рассказал.       — Прости, — сказала она искренне. — Я правда не знала. Я его почти не знаю. Мы не общались до того, как я сюда приехала.       Кира помолчала, покусывая губу, а потом вдруг вздохнула и махнула рукой.       — Ладно. Ты-то тут при чем. Просто… будь осторожнее, ладно?       Больше про это они не говорили.       Кира снова начала улыбаться, делиться сплетнями, рассказывала про свою строгую бабушку, которая заставляла ее ходить в церковь три раза в неделю и молиться перед каждым приемом пищи. Они смеялись, обменивались фотографиями, и все было… нормально.       Как Рей и думала, вся школа знала. Кошмар. Ей казалось, что на нее будут показывать пальцем, что каждая перемена превратится в пытку, что она станет изгоем вроде тех несчастных, про которых снимают подростковые драмы, но на удивление никто особо не косился. Пара ехидных смешков за спиной, один дурацкий вопрос от какой-то девчонки из параллельного класса и все. Сплетня умерла, не успев толком родиться, задавленная новыми, более интересными: кто-то разбил машину, кто-то подрался.       Рей жила от урока до урока, от звонка до звонка, от разговора с Кирой до редких бесед с Дейроном.       Дейрон был единственным, кто не изменился. Кто не смотрел на нее с осуждением или холодным равнодушием. Он по-прежнему сидел на веранде в своих дурацких футболках, пил пиво, курил и порой читал. Иногда, когда отца не было дома, а Эйрион пропадал в участке, Рей спускалась вниз и садилась рядом с ним на ступени.       Они говорили мало. Дейрон не лез в душу, и за это она была ему благодарна.       — Расскажи мне что-нибудь, — попросила она, откидываясь на ступени и глядя на небо. — Что-нибудь хорошее. Что угодно.       Дейрон рассказывал. В основном что-то из детства. Про свое студенчество он ничего не рассказывал. Сегодня он рассказывал о том, как отец учил их стрелять из винтовки, и Эйрион, десятилетний, попал в банку с двадцати шагов, а Дейрон промазал и до сих пор помнит этот позор.       — Он всегда был лучше меня во всем, — задумчиво говорил Дейрон, покручивая на пальце серебряный перстень, который Рей успела хорошо рассмотреть: тяжелый, со свернувшимся драконом. — Быстрее, сильнее, злее.       — Поверь, это плюс, — сказала Рей тихо.       — Спасибо, сестричка. — Он усмехнулся. — Ты все пытаешься меня очаровать?       Она фыркнула, а он, цокнув, закурил.       Потом снова дом — школа, школа — дом.       Субботнее утро началось поздно и как-то странно. Обычно она просыпалась от жары, духоты, солнца или громких шагов за дверью, но сегодня Рей проспала дольше и проснулась от собственного дискомфорта, липкого и мерзкого, который она ощутила раньше, чем открыла глаза. Щека приклеилась к наволочке. Шея была мокрой. Майка прилипла к груди и плечам, словно она провела ночь не в постели, а под дождем.       Она села, сбрасывая с себя простыню, и брезгливо отлепила влажную ткань от кожи. Что за черт? Сон был тяжелым, тревожным, полным каких-то смутных теней и звуков, которых она не могла вспомнить, но ощущение осталось гадкое, как после кошмара. Она провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, и вдруг замерла.       Рей отдернула руку от подушки. На наволочке, прямо в том месте, где только что лежала ее голова, темнело влажное пятно. Не вода. Не пот. Что-то густое, прозрачное, тягучее, как слюна.       Она вскочила с кровати, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она оглядела себя — майка мокрая, плечи блестят, на шее что-то липкое. Тут же она уставилась в разбитое зеркало в шкафу. На шее, чуть ниже уха, красовалось влажное пятно, и от него тянулась вниз, к ключице, тонкая блестящая дорожка.       Слюна. Чья-то слюна.       Ее замутило, едва не вырвало. Она тут же стянула майку через голову, вытирая ей же кожу и кидая ее в сторону. Что за хрень?       Яростно Рей натянула другую майку, шорты, едва не спотыкаясь и чуть не столкнувшись с сонным Дейроном в коридоре, она сбежала по лестнице, прямиком в зал.       — Какого черта? — яростно зашипела она, толкая Эйриона в плечи.       Сейчас она его не боялась. Он мог язвить, командовать и обзываться сколько угодно, но это!..       — Ты с ума сошла? — опешил он, тут же пихая ее в ответ. Он впервые выглядел растерянным, недовольно поджал губы, хмуря брови. — Что тебе надо, истеричка?       — Что это за хуйня, Эйрион? — она не стеснялась в выражениях, плевать, пусть жалуется отцу сколько влезет. — Я тебя спрашиваю, что это?       Она выставила перед ним все еще мокрую ладонь. Он скривился еще сильнее.       — Без понятия, но не уверен, что тебе стоит идти с этим… ко мне? Фу, да что это?       — Ты издеваешься? Это ты сделал! — Она вновь пихнула его, попутно обтирая руку об его серую майку.       Он отпрянул, зло фыркнул. Эйрион смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. На кухне стало тихо так, что Рей слышала биение собственного сердца и тиканье старых часов где-то в коридоре. Потом он медленно сделал шаг вперед. Она отступила на шаг инстинктивно, не думая, а он это заметил. Губы его дернулись.       — Послушай меня внимательно, — сказал он. — Я не захожу в твою комнату. Мне незачем. Ты последний человек в этом доме, к которому я стал бы подходить без крайней необходимости. Твои истерики, твои обвинения вызывают у меня только одно желание, чтобы ты наконец съехала отсюда. Уяснила?       — Ты врешь, — прошептала она.       Рей упрямо не хотела верить, что Эйрион не виновен. Если не он, то кто? Думать об этом не хотелось.       — Думай что хочешь, — он пожал плечами, взял кружку со стола, вновь невозмутимый, — а в свои грязные делишки меня не впутывай.       Грязные делишки? Щеки заалели.       Рей постояла еще несколько секунд, глядя на его склоненную голову, на светлые волосы, на то, как он спокойно, размеренно пил из кружки, словно ничего не произошло. Потом развернулась и выбежала прочь, ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь, задвинула щеколду и прислонилась спиной к стене, тяжело дыша.       Как назло Эйрион говорил уверенно, и почему-то она верила в его слова. Он ее не выносил, как и она его. Но если не он, то… кто? Отец? Дейрон? Кто-то посторонний?       Рей визуализировала это в голове, и в который раз за утро к горлу подкатил ком. Боже, пусть это будет кто угодно, но не эти двое. Это было бы слишком!       Но больше ничего подобного не было и ее тревога немного поутихла. Лишь временно. Дверь на всякий случай Рей теперь закрывала и, не смотря на жару, надевала на ночь и штаны, и футболку.       Отец так и не извинился. Ни на следующий день после той ужасной сцены на веранде, ни через неделю, ни через две. Он вообще вел себя так, словно ничего не случилось завтракал, читал свою газету, уезжал по делам, возвращался к ужину, проверял, на месте ли она в шесть вечера, и уходил к себе. Ни слова о том вечере.       Про тот случай она больше не с кем не говорила. Обвинить Дейрона? Смешно, он вечно в своих книгах и бутылках. Отца? Еще хуже. Думать, что это сделал он, было до ужаса мерзко и неправильно.       Это убивало ее. Она просыпалась с этим, ходила в школу с этим, сидела на ступенях веранды с этим тяжелым, липким чувством, что она недостаточно важна даже для того, чтобы перед ней извиниться. Что она здесь не дочь, а так, временная квартирантка, которую терпят из милости.       Но ладно.       Плевать.       Она повторяла это сама себе каждый день, как мантру. Плевать. Она здесь всего на год.       Воскресным утром, спускаясь к завтраку, она уже не могла не смотреть на старшего брата без подозрения.       Дейрон, как обычно, валялся в плетеном кресле-качалке на веранде, хотя было невыносимо жарко — солнце только-только оторвалось от горизонта и уже палило вовсю. Без майки, в шортах, он, кажется, сгорел, судя по покрасневшей коже на безволосой груди, но все равно не шелохнулся, лежал с приоткрытым ртом и смотрел в небо.       Трезвый. Это Рей заметила сразу. Ни бутылки пива рядом с креслом, ни мутноватой пленки в глазах, которая обычно появлялась к полудню. Просто тихое, расслабленное безделье.       Она засмотрелась.       Боже, ну и стыд.       — Если выйдешь за веранду, сгоришь? — спросила она, присаживаясь у его вытянутых ног.       — Сгорю, — голос у него был сонный, словно он все это время спал с открытыми глазами, — да и зачем мне куда-то выходить?       — Не знаю, разве не скучно сидеть тут все время?       Рей рассматривала светлые волосы у него на икрах ног, думая, что ему повезло родиться блондином. Солнце пригрело, так что сонная дрема накатила и на нее. Быть может, это и впрямь приятно — торчать тут днями?       Задумчиво она провела пальцем от его колена до лодыжки. Дейрон лишь прикрыл глаза, разводя ноги шире и лениво откидывая голову назад.       — Не знаю, что еще мне делать.       — Работать? Не знаю, может, вернуться в Вашингтон?       Он напрягся, сел ровно. Слова про работу и обучение всегда действовали на него странно. Он убрал ее руку, закинул ногу на ногу и закурил, окончательно потеряв сонливость.       — Не хочу. Если отец выгонит, значит так мне и надо.       Больше расспрашивать Рей побоялась. Дейрон редко бывал в паршивом настроении, так что столь резкая перемена показалась какой-то пугающей. Не хочет, как хочет.

***

      Чертов чердак. Чертов отец с его чертовыми поручениями.       — Там, в старом сундуке, должна быть папка с документами, — сказал он за завтраком, не поднимая головы от телефона. Что он там смотрит? Связь все равно паршивая. — Найди и принеси. Ключ на гвозде в прихожей.       И все. Ни: «Пожалуйста», ни: «Если тебе не трудно». Просто приказ. Рей хотела огрызнуться, но вспомнила вчерашнюю поездку в магазин и промолчала.       Это было что-то вроде извинения? Она до сих пор не поняла. Отец просто появился в дверях ее комнаты в субботу утром и сказал: «Собирайся, поедем в город». Ни объяснений, ни предисловий. Они проехали сорок минут до ближайшего местного магазинчика — длинного, приземистого здания, где пахло пластиком, и отец, все так же молча, купил ей пару вещей. Белую хлопковую юбку, простой белый топ, шорты, новые очки, кучу необходимых мелочей. Он не спросил, нравится ли ей. Не дождался благодарности. Просто оплатил на кассе, сунул пакет ей в руки и повез обратно.       Рей не знала, что это значит. Может, и правда извинение — такое, на какое он способен.       И вот теперь, на следующий день, она стояла перед люком на чердак в своей новой белой юбке и белом топе, с ключом в одной руке и паутиной в волосах, потому что чертова лестница была слишком высокой, а люк — слишком тугим. Она уже пять минут пыталась открыть его, подпрыгивая на цыпочках и чертыхаясь сквозь зубы, когда за спиной раздались шаги.       — Помочь?       Дейрон. Она обернулась. Он стоял в коридоре, жевал жвачку и пытался собрать сальные волосы в хвост, что все норовил распуститься.       — Если не сложно, — процедила Рей, отступая.       Он подошел, встал рядом, и она почувствовала запах кофе и мыла. Одним плавным движением он дернул за шнур. Люк поддался с отвратительным скрежетом, и вниз посыпалась пыль. Рей закашлялась.       Через минуту они уже были на чердаке. Здесь царил полумрак, разрезаемый косыми лучами света из крошечного окна. Воздух был густым, горячим, пыльным. Пахло стариной. Вдоль стен громоздились коробки, ящики, сломанная мебель, накрытая простынями. Она моментально пожалела, что не обулась. Опасливо она осмотрелась на предмет насекомых вокруг.       — Давно тут не был, сколько же хлама. — Он пнул какую-то коробку, и та тут же шлепнулась на пол, поднимая пыль. — Дед сюда кучу херни навез.       Дейрон все ходил меж коробок, совершенно не переживая, что и сам босой, лишь ходил да печатал следы ног по пыльному полу.       — Отец тебе не говорил? Меня в честь него назвали. Дейрон, — он цокнул, покрутил старый глобус пальцем, — а дед сюда переехал из Европы, представляешь? Притащился сам и жену привез, а еще кучу всякого дерьма, как одержимый. Дом отстроил, завел детей, а как те подросли, вернулся обратно. Только отец тут и остался. Упертый хрен.       Она ничего не знала про семью отца. Знала, что где-то у него есть братья, ее дядюшки, но больше ничего. Дейрона эта история забавила.       — Уехал бы с ним, глядишь, и мы бы людьми выросли, — горько хмыкнул он. — Ладно, что тебе тут надо?       Рей опустилась на колени перед сундуком, откинула крышку и чихнула. Внутри лежали папки, старые фотографии, какие-то письма и дохлые высушенные жуки. Мерзость. Юбку она заботливо приподняла, не желая, чтобы та пачкалась.       — Что ищем? — спросил Дейрон, опускаясь на колени рядом.       — Документы. Какая-то папка. Отец сказал, старая, кожаная, черная.       — Ага. — Он открыл соседний ящик и начал в нем рыться. — Значит, будем копать.       Они рылись молча минут десять. Чердак нагревался с каждой минутой, воздух становился спертым, и Рей чувствовала, как капли пота стекают по вискам. Она откинула волосы с лица и потянулась к очередной стопке бумаг, когда повернулась… и наткнулась прямо на Дейрона.       Он стоял на коленях прямо за ней.       Близко. Слишком близко.       Рей замерла. Его лицо было на уровне ее живота, и он смотрел на нее снизу вверх. Голубые глаза смотрели прямо, внимательно, как-то совершенно не так, как обычно. Его светлые ресницы почти касались бровей, и в этом рассеянном свете с чердачного окна его волосы отливали золотом.       Веселость, которая играла в его взгляде минуту назад, испарилась. Он не улыбался.       Рей почувствовала, как сердце пропустило удар. Она вдруг осознала, что стоит перед ним в этой дурацкой белой юбке выше колена и в чертовом топе, который отец купил ей вчера, и что ее голый живот открытый, незащищенный, прямо перед его лицом, и что он на него смотрит.       Это было странно.       Неуместно.       Вот так выглядит человек, когда он молится. Коленопреклоненный. С лицом, обращенным вверх. Мысль эта была настолько нелепой, настолько неправильной, что Рей тут же ее отбросила.       А потом она подумала еще кое-что. О том, как сложилась бы ее жизнь, если бы у нее был такой брат, но не этот Дейрон, не пьющий, не измученный сам собой, не тот, что вернулся из Вашингтона и бросил карьеру, а другой. Тот, кто закончил бы свой колледж, стал бы блестящим юристом, носил бы дорогие костюмы и выигрывал дела в суде. Она бы приезжала к нему в гости в большой город, и он водил бы ее по музеям, а она бы хвасталась им перед друзьями — вот, смотрите, это мой брат, он адвокат, он умный, он красивый.       Или не брата. Может, сын? Чтобы у нее был такой сын — с этими светлыми волосами и голубыми глазами, с прямым носом и длинными пальцами. Или муж? Отец?       Она сама испугалась этих мыслей. Стыд накрыл горячей волной. Что за чушь, что за неуместные фантазии? Это же ее брат, черт возьми, единокровный, но все же!       В этот момент Дейрон подался вперед.       Его лоб уперся ей в голый живот — горячий, чуть влажный. Рей замерла, не в силах пошевелиться. Она чувствовала его дыхание на своей коже, тяжелое, прерывистое, словно он пробежал марафон. Его руки обвили ее ноги под коленями, сжали крепко, почти отчаянно. Он прижался лицом к животу, и она услышала, почувствовала, как он выдохнул долгим дрожащим выдохом.       — Дейрон? — ее голос прозвучал тонко, испуганно.       Он не ответил сразу. Его плечи напряглись под тканью футболки, хватка на ее коленях стала чуть слабее.       — Я видел сон, — сказал он наконец. Голос был глухим, прерывистым и каждое слово обжигало ее кожу. — Прошлой ночью. И много ночей до этого.       — Какой сон? — прошептала Рей.       Она боялась пошевелиться. Боялась, что одно неверное движение и произойдет что-то не то.       — Ты… — Он замолчал, его пальцы чуть сильнее сжались на ее голенях. — Я видел тебя до твоего приезда, задолго до того, как я увидел тебя впервые, хотя я понятия не имел, как ты выглядишь.       Рей замерла. Должно быть, он видел ее фото? Ее ладони зависли в воздухе над его головой, аккуратно она погладила его по спутанным волосам, не зная, что сказать.       Она сглотнула. Воздух на чердаке стал невыносимо густым. Она чувствовала жар его лба на своем животе, жар его ладоней на своих ногах.       — Дейрон…       — Дейрон! Рей! Вы там?       Голос отца. Снизу, из прихожей. Она тут же убрала руку с его головы.       Дейрон отпрянул мгновенно, быстрее, чем она могла ожидать. Он вскочил, пошатнулся, наступил на край коробки и едва не упал. Лицо его снова стало знакомым, таким же ироничным, ленивым, только скулы горели.       — Прости, — бросил он, не глядя на нее. — Жарко. Голова закружилась. Я не… забей.       Он схватил какую-то папку с верхней стопки и поспешно двинулся к люку, перешагивая через коробки.       Сердце все билось как заведенное, а в животе поселился ужас, словно она совершила самый ужасный поступок в мире. Рей судорожно вытерла мокрые руки о старую простынь и поспешила вниз, прочь из этой духоты, где все мысли крутились лишь о коленопреклоненном старшем брате.       Что это было?