Своя стая

«Иногда, чтобы перестать мёрзнуть душой, нужно найти место, где идут настоящие дожди.»

Семья со стороны матери любила повторять, что Кейтлин Свон родилась не в том климате. Её дедушка (отец Рене, который так и не смирился с тем, что дочь выскочила замуж за Чарли, а потом развелась) говорил это с усмешкой, имея в виду бесконечную аризонскую жару, которая, по его мнению, сушит характер. Кейтлин тогда было двенадцать, и она уже понимала что климат тут ни при чём. Дело было в людях, которые тебя окружают. Рене Свон была женщиной, созданной для влюблённости. Она влюблялась в города, в музыку, в новые кулинарные рецепты и каждые два года – в очередного мужчину. Кейтлин не помнила времени, когда мать смотрела на неё так же ярко, как на очередное увлечение. Не то чтобы Рене была плохой матерью. Она не забывала покормить, купить одежду, отвести к врачу. Но в её взгляде всегда была рассеянность – будто Кейтлин находилась где-то на заднем плане, в зоне периферического зрения. Когда Рене встретила Фила (бейсболиста из низшей лиги, который постоянно переезжал и улыбался так, словно знал какой-то секрет), Кейтлин превратилась в вещь. Ещё одну сумку. Ещё один предмет, который нужно упаковать, погрузить в машину и перевезти в очередной город, где Фил будет играть, а мать – сиять на трибунах. Никто не спрашивал Кейтлин, хочет ли она снова менять школу. Никто не замечал, как она сжимается по ночам в съёмных квартирах, слушая, как Рене и Фил обсуждают расписание игр. А вот старшая сестра, Белла, всегда была другой. Кейтлин и Беллу разделял всего один год, но их миры существовали параллельно. Белла любила тишину, книги и держалась на расстоянии – даже от родных. Кейтлин же хотелось, чтобы её замечали, слышали, трогали. В детстве они ещё играли вместе: Белла рисовала, Кейтлин строила башни. Но после развода родителей Белла без колебаний осталась с Рене, сказав: "В Форксе скучно и холодно". Кейтлин тогда промолчала, но запомнила: её никто не спрашивал. Когда переезды с Филом стали невыносимыми, Кейтлин попыталась поговорить с Беллой. Они сидели на кухне в очередной съёмной квартире; Белла читала, поджав губы. – Ты замечаешь, что мама на нас забила? – спросила Кейтлин. Белла, не поднимая глаз, пожала плечами: – У неё своя жизнь. У меня своя. У тебя, кстати, тоже. – Я не хочу такой жизни, – тихо сказала Кейтлин. Белла наконец посмотрела на неё – устало, без злости, но и без тепла. – Так поменяй. Что ты хочешь от меня? Кейтлин не нашлась с ответом. Она хотела, чтобы сестра сказала: "Оставайся, я с тобой". Или хотя бы: "Я понимаю, как тебе тяжело". Но Белла была честна: она не умела давать то, чего у неё самой не было. Кейтлин тогда поняла что если она не выберется отсюда сама, её не спасут ни мать, ни сестра. Белла останется в Аризоне – с книгами, солнцем и собственным одиночеством, которое её, кажется, устраивало. И Кейтлин решилась. Она набрала номер отца через три месяца после очередного переезда. Ей было тринадцать, но собственный голос казался чужим – слишком взрослым, слишком уставшим. – Фил хороший человек, – сказала она. – Просто я там лишняя. Мама смотрит на него так, как никогда не смотрела на меня. Чарли Свон молчал целую минуту. Кейтлин уже хотела сказать, что пошутила, извиниться, повесить трубку, но он наконец произнёс: – Приезжай. Здесь дожди, рыба клюёт плохо, и в доме всего одна свободная спальня. Но тебя никто не будет считать лишней. Она не плакала тогда. Зато расплакалась через три дня, когда села в автобус до Форкса, а Рене даже не вышла проводить – была на очередном матче Фила. Форкс встретил Кейтлин серой пеленой и запахом мокрой коры, который показался ей самым честным запахом в мире. Она вышла из автобуса с одним рюкзаком – Рене обещала выслать остальные вещи "потом, когда Фил подпишет новый контракт". Кейтлин знала, что этого "потом" не случится, но ей было всё равно. Чарли Свон стоял у своей полицейской машины, потирая затылок – привычка, которую Кейтлин запомнила ещё из детских наездов на выходные. Он не умел обнимать. Вместо этого он кивнул, взял её рюкзак, сказал: "Поехали, пицца уже заказана" – и не спросил ни разу: "Ты уверена?". Она была уверена. Впервые за долгое время – абсолютно. Дом Чарли оказался маленьким, пропахшим кофе, старыми газетами и мужским одиночеством. Кейтлин выделили спальню, которую долго не использовали: пыльные шторы, продавленный матрас, стены цвета слоновой кости – выцветшие за десять лет отсутствия женской руки. В первую ночь она лежала с открытыми глазами и слушала дождь. В Аризоне такого не было. Там дождь – это событие, буря, которую обсуждают три дня. А здесь – просто фон. Ритм. Обещание того, что мир не пересохнет. Чарли оказался молчаливым соседом. Он уходил на работу в шесть утра, возвращался в семь вечера, разогревал ужин (консервы, макароны, иногда – курица, которую он умудрялся пересушивать), спрашивал "как дела" и засыпал перед телевизором. Кейтлин быстро поняла что её отец не умеет говорить о чувствах, но он умеет молчать рядом так, что это молчание не давит. Первые недели были трудными. Она привыкала к тому, что в холодильнике только самое необходимое, к тишине, которую не заполняли крики болельщиков по телевизору (Фил смотрел спорт круглосуточно), к школе, где все друг друга знали и косо смотрели на "новую из Аризоны". – Ты правда из пустыни? – спросила какая-то девчонка в коридоре, разглядывая Кейтлин так, будто та была инопланетянкой. – Я правда оттуда, где не идут дожди, – ответила Кейтлин, и прозвучало это грубее, чем она хотела. Одноклассники не спешили дружить. Кейтлин пыталась – улыбалась, отвечала на уроках, садилась за общий стол в столовой. Но чувствовала себя чужой. Форкс был маленьким, замкнутым, и его жители не любили перемен. А она сама была переменой – девочкой без компании, без истории, с неправильным акцентом и слишком прямым взглядом. По вечерам, когда Чарли задерживался на дежурстве, Кейтлин уходила гулять. Брала старый велосипед, который нашла в гараже и уезжала к лесу. К границе резервации Квилетов. Там было тихо, пахло ольхой и сыростью, и никто не задавал вопросов. Дождь ей нравился. В Аризоне солнце било слишком ярко, и ты не мог спрятаться от него. Свет высвечивал все трещинки. А здесь, под серым небом, можно было просто быть. Без защиты. Без попытки казаться счастливой. Однажды, уже в конце второго месяца, когда октябрьские ливни размыли дороги и первые снега ещё не пришли, велосипед Кейтлин закапризничал. Цепь соскочила с шестерёнок, забряцала, и колесо замерло. Кейтлин чуть не упала, слезла, попыталась натянуть цепь грязными пальцами. Бесполезно. До дома Чарли – километра три, а на улице уже смеркалось. Дождь начинался с новой силой. Она уже собиралась тащить велосипед пешком и ругаться сквозь зубы, когда на дороге показался старый пикап. Тёмно-синий, с проржавевшим крылом и наклейкой какой-то группы на бампере. Машина затормозила рядом. Из окна высунулся парень. Лет шестнадцати, смуглый, длинные волосы заправлены за уши, глаза внимательные – цепкие, как у человека, привыкшего разглядывать детали. – Проблемы? – спросил он. – Велосипед решил сделать против меня заговор, – буркнула Кейтлин, убирая мокрые волосы с лица. Парень ухмыльнулся – криво, дружелюбно. – Цепь? – А ты экстрасенс? – Был бы экстрасенсом – не стал бы жить в Форксе, – он открыл дверцу. – Джейкоб Блэк. Мой отец – Билли, он дружит с твоим отцом. Чарли говорил, что у него две дочки. Значит, ты та самая, из Аризоны. – Не "та самая", – Кейтлин вздохнула, но злость уже остыла. – Кейтлин Свон. И Аризона осталась в Аризоне. – Ну, Кейтлин Свон из Форкса, – Джейкоб кивнул на кузов пикапа. – Лезь. У нас тут недалеко гараж. Я твою цепь за две минуты налажу. – А ты не маньяк? – спросила она, уже закидывая велосипед. – Если бы был маньяком, выбрал бы жертву, которая не выглядит так, будто готова прокусить мне руку. Кейтлин не сдержала улыбку. Гараж Блэков оказался огромным – скорее сараем, пропахшим маслом, старыми покрышками и мужским потом. В углу стоял мотоцикл, разобранный до винтиков. На верстаке – куча инструментов, которые выглядели так, будто их не мыли лет десять. Джейкоб схватил гаечный ключ, пассатижи и в два счёта натянул цепь. Пальцы у него были длинные, сильные, в вечных масляных разводах. Кейтлин заметила, что работает он сосредоточенно, но без лишнего напряжения – как делал это сотни раз. – Ты часто ремонтируешь чужие велосипеды? – спросила она, прислонившись к столбу. – Часто ремонтирую всё, что ломается, – Джейкоб, не поднимая головы, кивнул в сторону мотоцикла. – Вот этого красавца собрал сам из трёх трупов. Два года – и полетит. – Сначала тебе надо его оживить. – Сначала я жду, когда Чарли перестанет отвлекать меня удочками. Кейтлин рассмеялась – первый раз за долгое время. Не так, чтобы угодить, а по-настоящему, от неожиданности. Джейкоб глянул на неё искоса, и его ухмылка стала шире. Они проговорили до темноты. Оказалось, что Билли Блэк – друг Чарли ещё со школы, хотя в инвалидной коляске и редко выходит из дома. Что Джейкоб учится в той же школе, что и Кейтлин, но на два класса старше (она – в восьмом, он – в десятом), и они никогда не пересекались просто потому, что их миры были разными: он – свой в резервации, она – новенькая "из большого города". Что Джейкоб ненавидит дождь (но она поняла, что врёт) и любит возиться с техникой, потому что "когда чинишь – мозг отключается, а руки работают". Кейтлин рассказала про Аризону – без драмы, просто перечисляя: сухо, жарко, мама вечно влюблена, бейсбольные стадионы пахнут попкорном и рвотой. Джейкоб слушал, не перебивая, и кивал. – Ты из-за этого переехала? – спросил он, когда цепь была закреплена, а велосипед – как новенький. – Из-за этого, – она не стала врать. – Чувствовала себя невидимкой. – Здесь такого не будет, – Джейкоб вытер руки тряпкой и вдруг посмотрел серьёзно. – В резервации все на виду. И Чарли ты нужна. Он просто не умеет говорить. – Я знаю. Она знала. Чарли не умел обнимать, но заказал ей новую подушку в первую неделю. Чарли не говорил "я скучал", но каждый вечер оставлял на столе ужин. Чарли не спрашивал о школе, но дважды звонил классному руководителю, чтобы узнать её оценки. Молчаливая любовь – возможно, самая надёжная. Когда Кейтлин вернулась домой (велосипед катился легко, цепь не скрипела), Чарли сидел перед телевизором. – Блэки помогли? – спросил он, не оборачиваясь. – Джейкоб починил. – Хороший парень, – Чарли кивнул. – Билли хорошо воспитал. Повисла пауза. Кейтлин хотела сказать "спасибо". За то, что он не спросил, куда она ездила, за то, что не потребовал объяснений и что вообще позвал её в этот город под дождём. Вместо этого она сказала: – Котлеты на завтра? Или опять макароны? Чарли усмехнулся – первый раз за месяц. – Котлеты. И, может, научишь меня их нормально жарить? – Договорились. В ту ночь Кейтлин долго не спала. Дождь барабанил по крыше, в щели под дверью посвистывал ветер, а она думала о том, что Аризона осталась позади. Не только географически. Та Кейтлин, которая сжималась в комок в съёмных квартирах, пытаясь не шуметь, – она тоже осталась. Здесь, в Форксе, можно было быть громкой. Можно было чинить велосипед с парнем, у которого руки в масле. Можно было не бояться, что мама снова посмотрит сквозь тебя. Чарли спал в соседней комнате, телевизор работал на минимальной громкости – передача про рыбалку. Кейтлин улыбнулась в темноту. Это место может стать домом. Утром она проснулась от запаха кофе и криков соседских ворон. На кухне Чарли силился перевернуть котлету – она разваливалась на части. Он выглядел растерянным, почти смешным. – Дай, – Кейтлин отобрала лопатку. – Смотри: огонь поменьше, переворачивай аккуратно. Учись, пап. – Я учить не умею, – буркнул Чарли, но украдкой наблюдал. – А я умею показывать, – она подмигнула. – На том и договоримся. За окном всё так же шёл дождь. Но теперь он не казался холодным.