Лис и цветок

Глубокое погружение — Сегодня мы пойдём дальше, чем обычно, — сказал Лаосцы Линь, когда Хуа Чэн устроился на циновке в его маленькой келье. За окном таял снег, с крыш капало, и воздух был наполнен влажной свежестью весны, которая ещё не наступила, но уже дышала в спину зиме. — Дальше? — переспросил Хуа Чэн. — А куда? — Внутрь себя, — старик ткнул пальцем в грудь мальчика. — Туда, где ты хранишь самые глубокие мысли. Туда, куда не заглядываешь, когда боишься. Хуа Чэн не понял, но кивнул. Он научился доверять Лаосцы Линю. Старик был странным — ходил босиком по снегу, спал на голых досках, говорил загадками. Но его голос успокаивал, а упражнения помогали. — Закрой глаза, — велел Лаосцы. — Дыши, как я учил. Животом. Медленно. Хуа Чэн закрыл глаза. Тьма. Он привык к ней — в первые недели медитации он видел только тьму. Иногда в ней мелькали искры — его огонь, но стоило потянуться к ним, они гасли. — Теперь представь, что ты идёшь по тёмному коридору, — голос Лаосцы звучал откуда-то издалека, но отчётливо. — В конце коридора — дверь. Твоя дверь. Открой её. Хуа Чэн попытался. Но вместо коридора была только тьма. А вместо двери — пустота. — Не получается, — сказал он, открывая глаза. — Получится, — ответил Лаосцы. — Не сразу. Нужно время. Твой внутренний мир напуган. Ты никогда в него не заглядывал. Он не доверяет тебе. — Как это — мир не доверяет мне? — удивился Хуа Чэн. — Это же мой мир. — А ты бы доверил себя тому, кто даже не знает, что ты существуешь? — усмехнулся старик. — Ты прожил семь лет, даже не задумываясь, что у тебя внутри. А теперь хочешь, чтобы тебя пустили с порога. Так не бывает. — Что же делать? — Ходить. Каждый день. Стучаться. Рано или поздно дверь откроется. 2. Первые шаги в подсознание Прошла неделя. Хуа Чэн медитировал каждый вечер — после уроков, перед сном. Он закрывал глаза, дышал, пытался представить коридор. Вместо коридора была тьма. Но тьма стала другой — не пустой, а плотной, как занавес. Иногда ему казалось, что за ней что-то есть. — Не бойся, — говорил Лаосцы Линь. — Страх — это ключ, но не тот, что открывает. Тот, что запирает. Отпусти страх. Скажи себе: я в безопасности. Я дома. Хуа Чэн пробовал. И на десятый день тьма расступилась. Он стоял на поляне. Трава была мягкой, высокой — до пояса. Она пахла летом, хотя Хуа Чэн знал, что за окном ещё зима. Цветы — белые, жёлтые, синие — росли повсюду, как ковёр. Вдали стояли деревья с густой зелёной кроной, и между их стволами струился ручей — прозрачный, с камешками на дне. Небо было голубым, солнце — тёплым, но не жарким. — Получилось, — прошептал он, не открывая глаз. — Что видишь? — спросил Лаосцы. — Поляну. Траву. Цветы. Ручей. Деревья. Солнце. — Хорошо, — старик улыбнулся. — Это твоё убежище. Место, где тебе всегда будет спокойно. Когда ты устанешь, когда испугаешься, когда захочешь спрятаться — приходи сюда. Здесь никто тебя не тронет. — Даже Цзунь У? — спросил Хуа Чэн. — Даже он, — серьёзно ответил Лаосцы. — Внутренний мир принадлежит только тебе. Хуа Чэн открыл глаза. На душе было легко — впервые за долгое время. 3. Луна и красные глаза Он возвращался на поляну каждую ночь. Иногда там было солнце, иногда — дождь (но тёплый, летний). Иногда — сумерки. Хуа Чэн привык к своему убежищу. Он знал, где растёт самый сладкий цветок, где ручей образует маленький водопад, где в траве прячутся светлячки. Но однажды, когда он погрузился в медитацию, поляна была другой. Ночь. Луна — огромная, жёлтая, низкая — висела над деревьями. Трава серебрилась, цветы закрылись, ручей журчал тише обычного. Хуа Чэн огляделся. Всё было знакомым, но каким-то... чужим. — Здесь кто-то есть? — спросил он вслух. Голос прозвучал глухо, как под водой. Ответа не было. Но Хуа Чэн почувствовал взгляд. Он повернулся к деревьям. В тени, между двух стволов, стояла фигура. Не человек — слишком высокий, слишком тонкий. Уши — острые, лисьи. Хвосты — их было много, Хуа Чэн не смог сосчитать. И глаза — красные, как его собственные, но ярче. Гораздо ярче. Они горели в темноте, как два угля. — Кто ты? — спросил Хуа Чэн, и его голос дрогнул. Фигура не ответила. Только склонила голову — медленно, как зверь, прислушивающийся к добыче. А потом раздался голос — низкий, тягучий, как смола: — Ещё не время. И всё исчезло. Хуа Чэн открыл глаза. Он сидел на циновке в келье Лаосцы Линя, весь в поту. Сердце колотилось, уши прижаты к голове, хвосты дрожат. — Ты видел что-то, — сказал старик. Это был не вопрос. — Там... в моём убежище... кто-то был, — выдохнул Хуа Чэн. — Красные глаза. И голос сказал: «Ещё не время». Лаосцы Линь надолго замолчал. — Это не плохо и не хорошо, — сказал он наконец. — Это значит, что в тебе есть глубина, о которой ты ещё не знаешь. Не пытайся её понять сейчас. Придёт время — поймёшь. — А когда придёт? — Когда будет нужно. Хуа Чэн попробовал повторить погружение на следующий день — на поляне снова было солнце, и никаких глаз в тени. На следующий — тоже. Только луна и красный взгляд больше не появлялись. Но Хуа Чэн знал, что они там. Ждут. Когда придёт время. 4. Подготовка к празднику середины зимы — Через три дня — праздник середины зимы, — объявил Се Лянь за завтраком. — Самый важный день после Нового года. — А что это за праздник? — спросил Хуа Чэн с набитым ртом. — День, когда зима достигает своей силы, — ответил принц. — Считается, что в этот день духи ходят между мирами. Нужно задобрить их подношениями, чтобы они не навредили, а помогли пережить оставшиеся холода. — Духи? — уши Хуа Чэна насторожились. — Они злые? — Не злые, — улыбнулся Се Лянь. — Просто капризные. Как маленькие дети. Им нужно внимание. Если их не заметить — обидятся и нашлют метели. А если позвать на пир — помогут растопить лёд весной. В следующие дни дворец гудел, как растревоженный улей. Слуги драили стены, меняли занавески, развешивали красные фонарики. Повара закупали муку, мясо, фрукты — на неделю вперёд. В саду строили ледяные горки для детей знати. — А мы будем что-то делать? — спросил Хуа Чэн. — Мы будем готовить подношения духам, — сказал Се Лянь. — И подарки для крестьянских детей. — Для крестьянских? — Князь должен заботиться о всех своих подданных, — ответил принц. — Не только о богатых. В день середины зимы мы раздаём еду, тёплую одежду и маленькие игрушки тем, у кого ничего нет. Хуа Чэн вспомнил свои зимы в лесу, когда у него не было даже куска хлеба. Если бы тогда какой-нибудь принц прислал ему игрушку... Он не знал, что бы почувствовал. Может быть, не так больно было бы замерзать. — Я помогу, — сказал он. — Что нужно делать? 5. Вырезание фигурок и подношения Они сидели в покоях Се Ляня вечером, при свете масляной лампы. На столе лежали листы рисовой бумаги, коробка с красками, кисточки, ножницы и несколько кусочков белого шёлка. — Для духов вырезают фигурки из бумаги или шёлка, — объяснял Се Лянь, показывая, как складывать лист. — Каждый дух любит своё животное. Дух леса — оленя. Дух воды — рыбу. Дух дома — кошку. Дух зимы — белого зайца. — А дух огня? — спросил Хуа Чэн. — Лису, — улыбнулся принц. — Поэтому мы с тобой сделаем много лис. Он научил Хуа Чэна резать бумагу. Сначала получалось криво — уши отваливались, хвосты получались разной длины. Но к пятой фигурке лисёнок освоился и вырезал почти красивую лису с двумя хвостами. — Это я, — сказал он, показывая. — Очень похоже, — кивнул Се Лянь. — Подаришь её духу огня? Чтобы он охранял тебя. — Подарю. Они вырезали ещё рыбок, птиц, зайцев — целый зверинец. Потом раскрасили их акварелью — лисы получились рыжими, зайцы — белыми, рыбы — золотыми. Когда фигурки высохли, Се Лянь собрал их в плетёную корзинку. — Завтра отнесём их в храм на горе, — сказал он. — Там сожжём. Считается, что дым уносит пожелания к небу. — А что мы пожелаем? — спросил Хуа Чэн. — Я попрошу духов, чтобы зима не была слишком суровой. Чтобы крестьяне не голодали. Чтобы дети не мёрзли. А ты? Хуа Чэн задумался. — Чтобы Се Лянь не выдали замуж за злого человека, — сказал он наконец. Принц покраснел. — Это... это слишком личное желание для духов. — А я всё равно попрошу, — упрямо сказал лисёнок. — Мои лисы — мои желания. Они засмеялись и продолжили вырезать. 6. Подарки для бедных На следующий день Се Лянь повёл Хуа Чэна в большую кладовую, где хранились пожертвования для бедных. Там были стопки тёплой одежды — старые, но чистые халаты, шапки, рукавицы, — мешки с крупой, вязанки сушёной рыбы, кульки с леденцами и маленькие деревянные игрушки. — Их делают дети знати вручную, — сказал принц, показывая на игрушки. — Это традиция. Каждый ребёнок из дворца должен сделать хотя бы одну игрушку для крестьянского ребёнка. Чтобы те, кто имеет много, помнили о тех, у кого нет ничего. — А мне можно сделать? — спросил Хуа Чэн. — Конечно. Хуа Чэн долго думал, что бы смастерить. Он не умел вырезать из дерева — пальцы не слушались. Но он умел рисовать. И он нарисовал на кусочке шёлка маленькую лису — красную, с огненными глазами. В лапках лиса держала цветок. — Что это? — спросил Се Лянь. — Это лис, который охраняет детей, — ответил Хуа Чэн. — Я хочу, чтобы тот, кто получит этот рисунок, знал, что он не один. — Ты вложил в это своё сердце, — тихо сказал принц. — Это лучший подарок. Они упаковали одежду и еду в большие корзины. Завтра слуги развезут их по деревням. Се Лянь сам проверил каждую корзину — чтобы нигде не было дырявых рукавиц или чёрствого хлеба. — Ваше Высочество, — сказал старый кладовщик, глядя на принца с уважением. — Вы единственный из княжеской семьи, кто приходит сюда лично. Ваш отец... — Мой отец занят, — перебил Се Лянь. — А я свободен. — Вы добры, — поклонился кладовщик. — Не добр, — ответил принц. — Справедлив. Хуа Чэн смотрел на него и думал: «Когда я вырасту, я тоже буду справедливым. Как он». 7. Репетиция придворных актёров В день перед праздником Се Лянь сказал: — Хочешь посмотреть, как репетируют актёры? Они будут выступать завтра вечером. — А что они играют? — спросил Хуа Чэн. — Историю о том, как лиса спасла принца от зимнего дракона. Эту пьесу написал мой дед в честь моей бабушки. Говорят, он сам играл принца, а она — лису. Они пошли в малый театральный зал — уютное помещение с деревянными скамьями и маленькой сценой, завешенной красными занавесками. На сцене двое актёров в ярких костюмах разыгрывали сцену. Мужчина в белом халате — принц — стоял на коленях перед мужчиной в синем — зимним драконом. Женщина в рыжем платье с лисьими ушами — лиса — пряталась за ширмой. — Отдай мне своё сердце, — говорил дракон громовым голосом. — И я отпущу твоё княжество. — Моё сердце не принадлежит мне, — отвечал принц. — Оно принадлежит моему народу. — Тогда я заморожу всех! — Не надо! — выбегала лиса. — Возьми лучше моё сердце. Оно горячее. Оно согреет тебя. — Твоё? — дракон смеялся. — Что мне с твоего? — Ты узнаешь, — говорила лиса и превращалась в огонь. В конце дракон падал, лиса и принц стояли на сцене держась за руки, а занавес опускался. — Красиво, — сказал Хуа Чэн, когда актёры раскланялись. — Это история любви, — ответил Се Лянь. — И жертвы. Лиса отдала свой огонь, чтобы спасти принца. Но после этого она не могла больше превращаться в человека. — А принц? — Принц остался с ней. Он построил для неё дом, где всегда было тепло. И каждую зиму они вместе жгли свечи, чтобы отогнать духов холода. Хуа Чэн посмотрел на Се Ляня. — Я тоже отдал бы свой огонь, чтобы спасти тебя, — сказал он. — Не надо, — ответил принц. — Я и так в безопасности. Пока ты рядом. 8. Разговор с Му Цином и Фэн Синем Накануне праздника Хуа Чэн гулял по саду, разглядывая ледяные скульптуры, которые мастера вырезали к торжеству — драконов, фениксов, цветы. Снег скрипел под ногами, воздух был морозным и чистым. — Эй, малыш! — окликнул его Фэн Синь. Он и Му Цин шли по аллее, оба в тёплых куртках, с красными от холода носами. — Я не малыш, — буркнул Хуа Чэн. — Мне семь лет. — Для нас — малыш, — усмехнулся Му Цин. — Нам обоим уже по двенадцать. Мы почти взрослые. — Почти, но не совсем, — подколол Фэн Синь. Они сели на скамейку у замёрзшего пруда. Хуа Чэн между ними — маленький, с двумя хвостами и торчащими из-под шапки ушами. — Завтра праздник, — сказал Му Цин. — Будет весело. Еда, танцы, фейерверки. — И снежки, — добавил Фэн Синь. — Много снежков. Ты в прошлый раз неплохо кидал, лисёнок. — А вы? — спросил Хуа Чэн. — Вы любите праздники? — Да, — ответил Му Цин. — Но больше всего я люблю, когда на праздниках можно не работать. Принц нас отпускает погулять. — А вы не работаете, даже когда он не отпускает, — хмыкнул Фэн Синь. — Ты же мастер увиливать. — Это называется дипломатия, — парировал Му Цин. — Ты слишком груб, чтобы понять. — Зато я быстрее бегаю. — А я умнее. — А я сильнее. — А я красивее. — А я... — Хватит, — перебил Хуа Чэн. — Вы как два петуха. Му Цин и Фэн Синь переглянулись и засмеялись. — Он прав, — сказал Фэн Синь. — Мы вечно спорим. — Потому что мы альфы, — объяснил Му Цин. — Нам нужно всегда доказывать, кто главный. Даже если это глупо. — А принц — омега, но он главнее вас обоих, — заметил Хуа Чэн. Му Цин и Фэн Синь замолчали. — Это правда, — сказал наконец Фэн Синь. — Он главнее. Потому что он умнее и добрее. И мы ему служим не потому, что он принц, а потому, что он — это он. — И вы его защищаете? — спросил Хуа Чэн. — Да, — ответил Му Цин. — Даже ценой жизни. — Я тоже, — сказал Хуа Чэн. — Но я маленький. — Вырастешь, — Фэн Синь потрепал его по голове, несмотря на протестующие уши. — И тогда мы будем защищать его вместе. — Альфа и лис-демон, — усмехнулся Му Цин. — Хорошая команда. — А вы не боитесь, что я сожгу вас? — А ты боишься, что мы тебя задушим в объятиях? — парировал Фэн Синь и, не дожидаясь ответа, подхватил Хуа Чэна на руки и закружил. — Отпусти! — завизжал лисёнок, но это был визг не страха, а смеха. Хвосты его болтались в воздухе, уши хлопали, как крылья. — Не отпущу, пока не скажешь, что я лучший, — заявил Фэн Синь. — Ты лучший... дурак! — выкрикнул Хуа Чэн. Му Цин заржал. Фэн Синь обиженно поставил лисёнка на землю. — Вот так благодарность. — Это ты виноват, — сказал Му Цин. — Нельзя крутить детей, у них голова кружится. — У него не кружится, у него хвосты вместо пропеллера. — Сам ты пропеллер. Хуа Чэн смотрел на их перепалку и впервые почувствовал, что у него есть не только Се Лянь, но и... друзья? Старшие, шумные, иногда раздражающие, но свои. — Ладно, — сказал он. — Вы оба лучшие. В своём роде. — Это комплимент? — спросил Фэн Синь. — Это примирение, — ответил Хуа Чэн. — Се Лянь учил, что спорить бесполезно. Лучше делать. — И что же делать? — Пойдём готовить подарки для духов. Я вырезал лис. Много лис. Поможете раскрасить? — Мы? Раскрашивать бумажных лис? — Фэн Синь изобразил ужас. — Это мужское дело, — серьёзно сказал Му Цин. — Защищать слабых и красить лис. — Ты идиот, — вздохнул Фэн Синь. Но они пошли. И до вечера сидели в покоях принца, раскрашивая бумажных зверьков. Фэн Синь зачем-то сделал рыбу с крыльями. Му Цин нарисовал дракона с лисьей мордой. Хуа Чэн же только качал головой и поправлял. — Вы безнадёжны, — сказал он, когда они закончили. — Зато весело, — ответил Фэн Синь. 9. Канун праздника Вечером, когда стемнело, Се Лянь и Хуа Чэн пошли к храму на горе. Это была маленькая пагода на вершине холма, откуда открывался вид на весь дворец и окрестные леса. Снег искрился в свете луны, и казалось, что они идут по звёздам. — Здесь мы сожжём подношения, — сказал принц, ставя корзинку с бумажными фигурками. Он выложил их в медную чашу, поджёг лучинку и протянул Хуа Чэну. — Ты первый. Загадай желание и брось. Хуа Чэн взял лучинку, поднёс к бумажным лисам. Огонь вспыхнул, и фигурки начали сворачиваться, чернеть, превращаться в пепел. Дым поднимался к небу — тонкий, почти невидимый. — Пусть Се Лянь будет счастлив, — прошептал Хуа Чэн. — Пусть его никогда не отдадут злому человеку. И пусть он всегда улыбается. Он бросил лучинку. Огонь жадно проглотил её. Се Лянь стоял рядом, смотрел на дым и молчал. — А ты? — спросил Хуа Чэн. — Ты не загадал? — Загадал, — ответил принц. — Чтобы ты никогда не плакал. Чтобы огонь внутри тебя был тёплым, а не жёг. Чтобы ты нашёл своё место в мире. — Моё место — рядом с тобой, — сказал Хуа Чэн. Се Лянь улыбнулся и взял его за руку. — Пойдём домой, — сказал он. — Завтра долгий день. Они спустились с холма, держась за руки, под звёздным небом. Вдалеке уже зажигались фонарики — дворец готовился к празднику. 10. Праздник середины зимы Утром Хуа Чэна разбудил запах корицы и имбиря. Он выскочил из кровати, натянул самую тёплую одежду (белую куртку с лисами, подарок Се Ляня) и выбежал в коридор. Весь дворец был украшен красными фонариками, бумажными гирляндами и ветками сосны. Везде пахло хвоей и мандаринами. Слуги бегали с подносами, дети знати носились с криками, музыканты настраивали инструменты. — Се Лянь! — закричал Хуа Чэн, вбегая в столовую. — Се Лянь, там... — Я знаю, — улыбнулся принц, сидящий за столом в парадном ханьфу — белом с красной вышивкой, волосы собраны в высокий пучок и перехвачены золотой лентой. — Ты готов к празднику? — Да! — Тогда завтракай. Сегодня нужно много сил. После завтрака начались гуляния. Сначала — торжественная процессия: князь Сянлэ, его жена (не мать Се Ляня, а новая, которую мальчик почти не знал), советники, принц, Хуа Чэн (се Лянь настоял, чтобы лисёнок шёл рядом, несмотря на недовольные взгляды). Они прошли через весь дворец к храму предков, где верховный жрец провёл обряд благословения. — Пусть зима будет мягкой, — говорил жрец, разбрызгивая святую воду. — Пусть духи примут наши дары. Пусть живые помнят мёртвых, а мёртвые помогают живым. Хуа Чэн стоял смирно, хотя ему было скучно. Он ждал, когда начнётся самое интересное. И оно началось. После храма — народные гуляния. Во внутреннем дворе накрыли столы — длинные, с едой, от которой глаза разбегались: жареные утки, запечённые поросята, пироги с рыбой, пельмени с мясом, мандарины, хурма, орехи в мёде. Но главное — большая гора «снежных шаров»: рисовые колобки, обваленные в кокосовой стружке и сахарной пудре. — Их бросают в рот и загадывают желание, — объяснил Се Лянь, подавая Хуа Чэну один. — Если не подавишься — сбудется. Хуа Чэн бросил — не подавился, хотя чуть не поперхнулся от смеха, когда увидел, как Фэн Синь пытается проглотить три шара сразу, а Му Цин хлопает его по спине. Потом были игры. Дети знати бегали наперегонки по снегу, катались с ледяных горок на рогожах, бросали снежки. Хуа Чэн сначала стеснялся — его всё ещё смущали чужие взгляды, — но Му Цин схватил его за шкирку и потащил на горку. — Не бойся! — крикнул он, усаживая лисёнка на рогожу и подталкивая в спину. Хуа Чэн полетел вниз с визгом, разбрызгивая снег. Хвосты его развевались, как флаги. Внизу его поймал Се Лянь. — Весело? — спросил принц. — Ещё! — закричал Хуа Чэн, вылезая из сугроба. Он катался до тех пор, пока щёки не стали красными, а нос — мокрым. Потом они грелись горячим чаем с имбирем и слушали музыкантов, которые играли на пипа и гуцине. — А теперь — актёры! — объявил глашатай. Все потянулись к малому театральному залу. Хуа Чэн сел рядом с Се Лянем на лучшие места. Актёры играли ту самую пьесу про лису и дракона. Хуа Чэн смотрел, затаив дыхание, и когда лиса отдала своё сердце дракону, чтобы спасти принца, у него защипало в глазах. — Не плачь, — прошептал Се Лянь. — Это всего лишь сказка. — Но она красивая, — ответил Хуа Чэн. — И правдивая. Я бы тоже отдал. — Я знаю, — тихо сказал принц. — Я знаю. Вечером зажгли фейерверки. Золотые, красные, зелёные огни взлетали в небо, рассыпались цветами, драконами, фениксами. Хуа Чэн смотрел на них, открыв рот, и чувствовал, как внутри разливается что-то большое и тёплое — не огонь, а нечто иное. Счастье. — Се Лянь, — сказал он, когда закончился последний залп. — Да? — Это лучший день в моей жизни. Даже лучше, чем первый день зимы. — Почему? — Потому что тогда я только узнал, что такое праздник. А сегодня я понял, что такое семья. Се Лянь обнял его — прямо под звёздами, посреди снега, под крики и хлопки. — Ты прав, — сказал он. — Семья — это не кровь. Это те, кто рядом. Кто заботится. Кто не бросает. — Как мы, — прошептал Хуа Чэн. — Как мы, — ответил принц. 11. Последняя свеча Поздно вечером, когда гости разошлись, а слуги убрали столы, Се Лянь и Хуа Чэн остались вдвоём. Они сидели в покоях принца, и Хуа Чэн перебирал подарки — леденцы, деревянную свистульку в виде лисы, тёплые носки, связанные крольчихой из павильона матери. — Это тебе, — сказал Се Лянь, протягивая маленькую коробочку. Хуа Чэн открыл. Внутри лежала бумажная фигурка — лиса с двумя хвостами, раскрашенная акварелью. Очень искусно, с золотыми блёстками. — Ты сам сделал? — спросил Хуа Чэн. — Сам, — ответил принц. — Это лиса счастья. Говорят, если повесить её над кроватью, она будет охранять сон. Хуа Чэн повесил фигурку над своей кроватью. Лиса с двумя хвостами закачалась, глядя на него покровительственно. — Спасибо, — сказал он. — Это лучший подарок. — Не за что, — улыбнулся Се Лянь. Они погасили свечи. Но Хуа Чэн долго не мог уснуть. Он смотрел на бумажную лису, качающуюся в темноте, и думал о красных глазах в своём внутреннем мире. «Ещё не время, — прошептал он чуть слышно. — Когда же придёт?» Ответа не было. Только снег за окном и тихое дыхание Се Ляня на соседней кровати. Хуа Чэн закрыл глаза и провалился в сон — без кошмаров, без огня, только тёплая поляна под луной, где кто-то ждал его в тени деревьев.