Переписать финал

Сердце Се Ляня пропустило удар. А потом забилось снова — часто, сбивчиво, где-то в горле. Хуа Чен стоял на нижней ступени крыльца, и заходящее солнце освещало его фигуру так, будто сам художник выбрал этот свет для самой важной сцены. Алые одежды струились при каждом движении, переливаясь оттенками от тёмной вишни до киновари. Длинные чёрные волосы, собранные в высокий хвост, перехвачены серебряной заколкой в виде дракона — чеканной, древней, явно пережившей не одного хозяина. Лицо — бледное, почти прозрачное в лучах заката, с точеными скулами, прямым носом и глазами, в которых, казалось, застыли сумерки. Те самые глаза. Те, которые Се Лянь видел на сотнях фан-артов, которые пытался нарисовать сам, перерисовывая кадры из любительских роликов, которые представлял закрывая веки перед сном. Сейчас они смотрели на него в упор — спокойно, чуть прищурившись, словно оценивая. «Он реален, — пронеслось в голове у Се Ляня. — Он настоящий. Он из плоти и крови, и он смотрит на меня». Се Лянь заставил себя выпрямить спину, расправить плечи, придать лицу выражение вежливого, но сдержанного радушия — как подобает хозяину, встречающему высокого гостя. Он медленно спустился по ступеням, чувствуя, как шуршат шёлковые одежды, как позвякивают нефритовые подвески на поясе. Каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, но он запретил себе показывать это. Подойдя к Хуа Чену на расстояние вытянутой руки, Се Лянь остановился и сложил руки перед собой в официальном поклоне — не слишком низком, чтобы не потерять достоинство, но достаточно почтительном, чтобы гость почувствовал уважение. — Князь Хуа Чен, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё трепетало, — добро пожаловать в поместье дома Сян. Мы наслышаны о ваших заслугах перед престолом и рады принять вас под своей кровлей. Позвольте поднести вам вино в знак приветствия. Он щёлкнул пальцами — жест, который они отрепетировали с Цинсюанем ещё утром. Цинсюань, замерший позади с подносом, сделал шаг вперёд и опустился на одно колено, протягивая лакированный поднос с двумя фарфоровыми чашами. В одной было вино для гостя — выдержанное, рисовое, настоянное на сливах. В другой — для хозяина. Се Лянь взял свою чашу, поднял её в жесте приветствия. Хуа Чен тоже взял чашу. Его пальцы — длинные, тонкие, с идеально ухоженными ногтями — обхватили фарфор, и на мгновение Се Ляню показалось, что время остановилось. Они стояли друг напротив друга, два персонажа из книги, которая закончилась так плохо, и пили вино, которое в романе никто не подносил на первой встрече. — Благодарю, ваше высочество, — голос Хуа Чена оказался низким, чуть хрипловатым, с лёгкой ноткой усталости. Он отпил глоток, и на его губах осталась капля вина, которую он слизнул кончиком языка — будто невзначай, но Се Лянь заметил. Он замечал всё. — Путь был долгим, и ваше гостеприимство — как глоток свежей воды в пустыне. Он улыбнулся. Уголки губ чуть приподнялись, в глазах мелькнул тёплый, почти ласковый огонёк. И Се Лянь вдруг понял, что именно эту улыбку — неуловимую, полупечальную-полунежную — авторы пытались описать в десятой главе, но у них получилось бледно и плоско. «Улыбка князя Хуа Чена была подобна первому лучу солнца после долгой бури — неожиданной и бесценной». Теперь он знал, что это значит. И сердце его сжалось от нежности и боли. «Соберись, — приказал он себе. — Ты принц. Ты хозяин. Не смей терять голову при первом же взгляде». — Позвольте проводить вас в отведённые для вас покои, — сказал он, делая приглашающий жест рукой. — Вы, верно, устали с дороги. Я распорядился приготовить всё необходимое. Хуа Чен кивнул и пошёл следом за ним. Они двинулись по главной галерее — Се Лянь впереди, гость чуть позади, Цинсюань и Хэ Сюань замыкали шествие, неся дорожные сумки и шкатулки. Шаги звонко отдавались по чёрному мрамору, тени от свечей плясали на резных стенах. Се Лянь старался идти ровно, не слишком быстро, не слишком медленно, и не оглядываться. Но краем глаза он видел, как Хуа Чен озирается по сторонам — изучает поместье, запоминает повороты, прикидывает планировку. Они прошли мимо зала с портретами предков, свернули в боковую галерею, украшенную фарфоровыми вазами, и направились к левому крылу — туда, где были самые роскошные гостевые комнаты. И тут Хуа Чен, не дойдя до поворота, чуть замедлил шаг и начал поворачивать направо — в то крыло, которое в книге было отведено ему в оригинальной версии романа. Се Лянь среагировал мгновенно. — Князь, — окликнул он, мягко, но твёрдо, — ваши покои в другой стороне. Он указал веером налево, на галерею, уходящую вглубь сада. Там, за стеной из бамбука и глициний, ждала лучшая комната в поместье — с окнами на юг, с видом на пруд с золотыми карпами, с курильницей, в которой уже тлел сандал. Хуа Чен замер. На одно мгновение — короткое, как взмах ресниц — его лицо перестало быть вежливой маской. В глазах мелькнуло что-то — удивление? недоверие? узнавание? — и тут же исчезло, сменившись той самой улыбкой. Той, которую Се Лянь мечтал увидеть шесть лет. Которая появлялась на страницах книги всего несколько раз — и каждый раз сердце читающего замирало. — Прошу прощения, ваше высочество, — голос Хуа Чена звучал спокойно, но в нём чувствовалась какая-то новая нотка, которую Се Лянь не мог определить. — Я ошибся. Дорога была долгой, и я немного устал. Они пошли в другую сторону. Теперь Се Лянь шёл чуть быстрее, почти не глядя на гостя. Он чувствовал спиной его взгляд — тяжёлый, вопросительный, изучающий. Внутри всё клокотало. «Почему он повернул туда? — думал Се Лянь. — В книге его действительно поселили в правом крыле. Но здесь, в реальности, я выбрал левое. Он не мог знать, куда нужно идти. Если только... если только он тоже не...» Он отогнал эту мысль. Слишком рано. Слишком опасно. Они дошли до дверей покоев — тяжёлых, из чёрного дерева, с ручками в виде львиных голов. Се Лянь остановился, обернулся. Хуа Чен стоял в двух шагах, и закатный свет падал ему на лицо, делая его почти нереальным — вырезанным из драгоценного камня, оживлённым древним заклинанием. — Надеюсь, вам будет удобно, — сказал Се Лянь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если что-то понадобится, позовите слуг. Мои люди обучены исполнять любые приказания. Хуа Чен кивнул. Его взгляд скользнул по лицу Се Ляня — медленно, изучающе — и остановился на губах. Всего на секунду. А потом он улыбнулся — той же улыбкой, и сказал: — Благодарю, ваше высочество. Дорога была утомительной, и я, пожалуй, отдохну до вечера. Надеюсь, мы сможем продолжить наше знакомство за ужином. Он чуть склонил голову — короткий, почти незаметный поклон — и исчез за дверью. Тяжёлое дерево закрылось с глухим стуком. Се Лянь остался стоять в коридоре, глядя на резные створки, и чувствуя, как дрожат пальцы, сжимающие веер. Он не двинулся с места, пока не услышал удаляющиеся шаги. А потом перевёл взгляд на свою левую руку — ту, что была ближе к Хуа Чену, когда они стояли у двери. В книге, в оригинальной версии, был момент. Короткий, почти незаметный — когда принц Сянлэ провожал князя до покоев и тот, поблагодарив, коснулся его руки. Легко, одними кончиками пальцев, как будто случайно. И это прикосновение стало началом всего — первой нитью, связывающей их, первым обещанием, которое потом разорвали авторы в последних главах. Но сейчас — здесь, в реальности — этого не случилось. Хуа Чен не коснулся его руки. Он просто ушёл, оставив Се Ляня одного в пустом коридоре. Или всё-таки коснулся? Се Лянь поднял ладонь, повернул её к свету. На коже не осталось следа — ни тепла, ни холода, ничего. Но ему показалось, или в тот самый момент, когда Хуа Чен проходил мимо, его пальцы на миллиметр приблизились к запястью Се Ляня... и отдернулись? «Мерещится, — подумал он. — От усталости и нервов всё мерещится». Он вздохнул и направился обратно — не в свои покои, а во внутренний двор, чтобы проверить, всё ли готово к приёму, всё ли на месте, не забыли ли слуги о каких-нибудь важных мелочах. Голова шла кругом, мысли путались, и он надеялся, что ходьба поможет привести чувства в порядок. Но не успел он дойти до главной галереи, как из-за поворота донёсся шум. Крики, брань, звон разбитой посуды. А потом — визгливый, надрывный голос главного повара: — Я тебе руку отрублю, щенок! Какая муха тебя укусила лезть в императорское блюдо?! Ты знаешь, сколько заплачено за эту дичь?! Се Лянь ускорил шаг и свернул на кухню. Огромное помещение, которое он видел утром, сейчас напоминало поле боя. Повара замерли у печей, кто с ножом, кто с половником, и испуганно смотрели в угол. В углу стоял главный повар — толстый, красномордый, с закатанными рукавами, и тряс за шиворот мальчишку лет двенадцати. Мальчишка плакал, вытирая слёзы грязными руками, и его лицо, перепачканное сажей и мукой, было искажено ужасом. На столе рядом лежало надрезанное блюдо — дичь, запечённая с травами, от которой шёл пар. Рядом валялась маленькая деревянная ложка — орудие преступления. — Что здесь происходит? — голос Се Ляня прозвучал холоднее, чем он ожидал. Повара вздрогнули и расступились, давая ему дорогу. Главный повар отпустил мальчишку и рухнул на колени, ударившись лбом о каменный пол. — Ваше высочество! Простите, что потревожили! Этот щенок, этот негодяй, — он ткнул пальцем в мальчика, который тоже упал на колени и дрожал мелкой дрожью, — посмел попробовать блюдо, которое готовится для высокого гостя! Это же не просто еда, это ритуал! А он своей слюнявой ложкой... — Встань, — сказал Се Лянь повару. — И ты встань, — обратился он к мальчику. Повар поднялся, тяжело дыша. Мальчик остался на коленях, опустив голову так низко, что лоб касался пола. — Ты. Как тебя зовут? — спросил Се Лянь, подходя ближе. — Сяо Хай, ваше высочество, — прошептал мальчик, не поднимая глаз. — Сяо Хай, — повторил Се Лянь. Он присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Зачем ты попробовал блюдо? Мальчик всхлипнул. — Я... я хотел проверить, ваше высочество. Я помогал накладывать травы сегодня утром и заметил, что дичь может быть пресной. Князь из свитков любит пикантный вкус, а здесь... здесь было слишком мягко. Я подумал, если не попробую, то не узнаю. И... и я прав, ваше высочество! Мясо нежное, сочное, но вкуса нет! Совсем нет! Я только одну ложку... Главный повар снова побагровел. — Врёшь, щенок! Ты просто жадный! Ты хотел украсть кусок для себя, а теперь оправдываешься! — Дай мне попробовать, — сказал Се Лянь. Повар замер, открыв рот. Мальчик поднял голову, его глаза расширились от удивления. — Ваше высочество... — Я сказал, дай мне попробовать, — повторил Се Лянь, поднимаясь. Повар засуетился, подал чистые палочки. Се Лянь взял кусочек дичи — тёмное, сочное мясо в травах, политое медовым соусом. Отправил в рот, прожевал медленно, прислушиваясь к ощущениям. Таяло на языке. Было нежно, было сочно, было аппетитно. Но... «Пресновато», — понял он. Точно так же, как сказал мальчик. В памяти всплыла картинка. Год назад в его родном городе, в крошечном кафе, где проводился «месяц любимых блюд персонажей» по мотивам «Расцвета за нефритовой ширмой». Они с Цинсюанем тогда пришли вдвоём, и он заказал фирменное блюдо Хуа Чена — дичь в травах с пикантным соусом. Оно было острым, пряным, с кислинкой — таким, что захватывало дух. Именно таким, как описывалось в книге. Именно таким, как любил князь. А здесь — мягко, пресно, будто повара побоялись добавить специй. — Мальчик прав, — сказал Се Лянь, откладывая палочки. — Дичь пресная. Для князя Хуа Чена нужен более пикантный вкус. Переделать. Главный повар побледнел. — Но, ваше высочество, на это уйдёт... — Переделать, — повторил Се Лянь. В голосе его зазвенел металл. — И ещё. Мальчик Сяо Хай отныне назначен помощником поваров. Он будет помогать в приготовлении блюд, а не просто чистить креветки и подметать пол. Он имеет талант — не зарывайте его в землю. Сяо Хай поднял голову, глаза его блестели от слёз — но теперь это были слёзы облегчения. — И ещё, — добавил Се Лянь, глядя на главного повара, который стоял ни жив ни мёртв, — заготовкой кухни занимаются все. Нечего спихивать всю тяжёлую работу на одного мальчишку. Есть бригада — пусть работает бригадой. Иначе найду тех, кто умеет работать в команде. Он развернулся и вышел из кухни, оставив за спиной тишину. Только у дверей его нагнал Ши Цинсюань, который наблюдал за всей сценой с открытым ртом. — Лянь! — прошептал он, догоняя друга. — Ты был великолепен! Как тот самый принц из первых глав — сильный, справедливый. Не то что в конце... — Я просто устал от несправедливости, — тихо ответил Се Лянь. — Даже в книжном мире. Он поднял руку и снова посмотрел на ладонь — ту самую, которую в романе коснулся Хуа Чен. Чистая, бледная, с единственным шрамом от ожога молоком. «В книге он коснулся, — подумал Се Лянь. — А здесь — нет. Или я просто не заметил?» Он убрал руку за спину и пошёл дальше. Впереди был ужин. И новый разговор.