Шëпот леса

Глава 10 Джин ушёл. Дом погрузился в тишину. Тэхён сидел и смотрел, как тлеют угли в печи, как красные всполохи пробегают по ним и гаснут. Где-то внутри, глубоко, словно развязался узел — невидимый, но стянутый так туго, что он привык жить с этой болью. Он никогда ни с кем не делился. Никогда не говорил. Он не чувствовал себя героем, спасающим чужие жизни. Наоборот — он всё это время чувствовал себя предателем. По отношению к папе. Тот отдал за него жизнь, а он… сам пришёл к убийце. Сам предложил себя. Это осознание разрывало его два года. Да, он защитил Чимина. Да, выторговал спокойствие для других омег — их теперь не так часто таскали в хижину. Да, выпросил миску каши для щенков, хотя бы раз в неделю. Но всё это не отменяло главного: он чувствовал себя грязным. Отвратительным. Предателем. А сейчас он впервые разделил этот неподъёмный груз с кем-то ещё. С кем-то, кто не осудил. Кто не задавал вопросов. Кто просто выслушал и остался рядом. Он поднялся не сразу. Посидел ещё немного, глядя на угли, на то, как гаснут последние искры и печь медленно остывает. Потом пересел к окну, распахнул ставни и стал смотреть на главную дорогу, что проходила вдоль домов. Ночь была тихой и ясной. Мороз уже прихватил землю, и в воздухе пахло зимой — сухо, колко, свежо. Луна светила ярко. Он не ждал. Просто смотрел. А потом увидел их. Две фигуры показались со стороны главной дороги — высокая и маленькая, хрупкая, знакомая до боли. Чимин и Юнги. Высокий обнимал маленького за плечи, вёл бережно. Тэхён проследил за ними взглядом поверх заборчика. Они свернули к дому Юнги. Хлопнула дверь. А через мгновение чуть левее, в окнах, зажёгся тёплый, жилой свет. Тэхён усмехнулся, покачал головой. Его Чимини вырос. Вон, уже бегает на свидания с альфой. В груди разлилось тепло. Они выжили. Выбрались. Теперь у Чимина и остальных омег появился шанс на счастливую жизнь. А он… он теперь может быть спокоен. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли когда-нибудь дышать полной грудью, не вздрагивая от каждого шороха. Но впервые вдох не обжигал. И этого пока хватало. Тэхён поднялся. Надо заварить чай. Вчерашнее событие ещё долго не даст ему уснуть. _______________ Прошла неделя. Чимин словно прилип к Тэхёну. Теперь он постоянно находился рядом: помогал с домашними делами, беря на себя бо́льшую часть, подкладывал в миску Тэ самые вкусные, самые жирные кусочки. Лежал с ним рядом по вечерам, гладя по белым волосам. Тэхён усмехался. — Чими, твой альфа скоро ревновать будет. Ты всё время со мной. — Не будет, — отмахнулся Чимин. — Он всё понимает. ____________ Был ясный, морозный день. В доме стояло тепло, по комнате разливался вкусный запах мяса, которое Тэхён готовил в печи. Чимин сидел на лавке у стола и пытался вдеть нитку в иголку. Недавно его научили шить рубахи, и он обязательно хотел показать Тэ, чему научился. Тэхён потянулся достать горшочек с мясом из печи и случайно задел стоящую рядом на лавке бочку с водой. Раздался оглушительный грохот. Тэхён резко повернулся к Чимину — не испугался ли тот. Там, где сидел Чимин, теперь возле лавки стоял серебристый волк. Горшочек выпал из рук. Тэхён подлетел к нему, упав на колени. — Чими… Чими… — руки тряслись, он улыбался сквозь слёзы. — Твой волк проснулся. Он осторожно коснулся мягкой шерсти. Волк чуть подался вперёд и уткнулся носом в его ладонь — тёплую, дрожащую, пахнущую домом. Тэхён всхлипнул, обнял его за шею и прижался к мягкой шерсти. Тэхён ещё несколько мгновений стоял на коленях, прижимаясь к серебристой шерсти, чувствуя, как часто бьётся сердце волка — сильное, живое, настоящее. Потом Чимин осторожно отстранился, чихнул, встряхнулся и посмотрел на Тэхёна огромными, всё ещё удивлёнными глазами. Он вильнул хвостом — неуверенно, будто пробуя новое ощущение. Хвост послушался не сразу, но через секунду заработал вовсю. Тэхён засмеялся — негромко, но искренне. — Я вижу, Чима. Вижу. Волк ткнулся носом в его плечо, потом крутанулся на месте, едва не сбив лавку, и замер, глядя на Тэхёна с таким выражением, что слова были не нужны. За дверью раздался требовательный скулёж, тут же перешедший в подвывание. Кто-то скрёбся в дверь, явно забыв о гордости. Чимин прислушался и прижал уши. Тэхён поднялся с колен, отряхнул одежду и, пряча улыбку, направился к двери. — Кажется, твой альфа тоже почувствовал, что ты проснулся. Он распахнул дверь. На пороге, едва не подпрыгивая от нетерпения, стоял огромный пепельный волк. Увидев за спиной Тэхёна серебристого, он издал совершенно недостойный звук — нечто среднее между воем и повизгиванием. Чимин фыркнул и направился к двери. Сделав пару шагов, он запутался в собственных лапах и шлёпнулся на пол. Пепельный волк дёрнулся было вперёд, но Чимин уже кое-как поднялся, гордо задрал голову и прошествовал мимо стоящего на пороге серого волка. Однако мечущийся из стороны в сторону хвост не мог скрыть его радости, и весь его гордый вид летел к духам. Тэхён, привалившись плечом к дверному косяку, только и смог, что выдохнуть сквозь смех: — Чима, ты неисправим. А в окне соседнего дома, напротив, стоял Чонгук. Он видел, как распахнулась дверь, как серебристый волк, путаясь в лапах, прошествовал мимо пепельного, как Тэхён, прислонившись плечом к косяку, выдохнул сквозь смех: «Чима, ты неисправим». И на лице его — смертельно бледном, усталом, но таком живом — расцвела улыбка. Чонгук замер, боясь моргнуть. У него перехватило дыхание, когда он услышал самый красивый, самый невозможный смех. Смех его истинного. Здесь. В его стае. Впервые. Сердце бухнуло в груди так, что, казалось, земля дрогнула. Он вцепился пальцами в подоконник и просто смотрел, не в силах отвести взгляд. Внутри всё переворачивалось, рушилось и собиралось заново. Его Тэхён смеялся. И ради этого мгновения стоило ждать хоть целую вечность.

***

Два дня спустя. Тэхён проснулся от стонов. Сначала — сквозь сон, потом резко открыл глаза, ещё ничего не понимая. В доме было душно, воздух казался густым и сладким. Он повернул голову. Чимин метался по постели — весь мокрый, раскрасневшийся, с прилипшими ко лбу серебристыми прядями. Простыня под ним промокла насквозь. — Чима? Что с тобой? — Тэхён вмиг оказался рядом. — Тэшечка… я не знаю… — Чимин всхлипнул, голос был слабым, срывающимся. — Помоги. Мне очень жарко. И внизу… тянет. Он застонал — протяжно, мучительно, — и по комнате разлилась новая волна запаха. Мёд. Насыщенный, горячий, дурманящий. Тэхён замер. Течка. У Чимина началась течка. Он сорвался с места, заметался по дому. Руки сами схватили кружку, плеснули прохладной воды из бочонка. Он вернулся, сел на край постели, осторожно приподнял голову Чимина. — Вот. Пей. Маленькими глотками. Чимин пил, захлёбываясь, и тут же выгнулся, застонав. Кружка дрогнула в руках Тэхёна. — Юнги… — простонал Чимин. — Юнги… Тэхён застыл. Чимин звал альфу. Не его. Альфу. Теоретически он знал, что во время течки омеге нужен альфа. Но знать — одно. А слышать, как твой Чимин, которого ты берёг годами, плачет от боли и зовёт чужое имя, — совсем другое. Может, травы? Может, ещё что-то можно сделать? И тут Чимин заплакал. Не застонал — зарыдал. — Больно… больно… Юни… помоги… Два дня назад его волк проснулся. И теперь омега внутри него проснулась тоже. Она требовала альфу. Тэхён решительно поставил кружку на стол. — Потерпи. Я сейчас. — Он быстро оделся и вышел. На главной дороге он почти сразу столкнулся с Юнги. Тот был запыхавшимся, растрёпанным — кажется, бежал через всё поселение. Он втянул воздух. — Что с ним? — голос прозвучал хрипло, без приветствия. От Тэхёна пахло мёдом — пропитавшим всё. — У него течка. Забери его. Юнги сжал кулаки, рванулся было вперёд, но сдержал себя и быстро вошёл в дом. На пороге его качнуло — такой густой, такой родной был запах. На кровати, разметавшись, лежал Чимин. Почувствовав можжевельник, Чимин всхлипнул и всем существом потянулся навстречу. — Юни… помоги мне… — прошептал он, протягивая дрожащие руки. Юнги в два шага пересёк комнату, завернул Чимина в одеяло и поднял на руки — бережно, как самое драгоценное. — Сейчас, малыш. Потерпи. Всё будет хорошо. И, прижимая к груди свою драгоценную ношу, быстро вышел. Тэхён стоял на дорожке и смотрел ему вслед. Смотрел, пока удаляющаяся спина не скрылась за домом. Хлопнула дверь. Тишина. Ну вот и всё. У Чимина теперь своя семья. Он поёжился — мороз пощипывал щёки, — поднял глаза к серому небу, провожая плывущие облака, улыбнулся и вернулся в дом.

***

Тишина дома давила на уши. Раньше, когда рядом был Чимин, она скрадывалась — его дыханием, шорохом одежды, тихим напеванием. Теперь тишина стала плотной и давила со всех сторон. Тэхён вздохнул, оглядел опустевшую комнату и решил: прогулка — лучшее лекарство от тягостных дум. Он оделся и вышел за порог. Первый снег уже укрыл землю и радовал глаз спокойной, нетронутой белизной. Тэхён поплотнее закутался в тёплую накидку и направился туда, где деревья вставали плотной стеной — к дальнему краю поселения. Он шёл медленно, не замечая дороги, и мысли уводили его всё дальше от настоящего. Вспомнилось детство: папины руки — худые, но такие тёплые и бережные. Вспомнилось, как они обнимали его по вечерам. Потом перед глазами встал чёрный волк. Там, в лесу. Лежащий на брюхе. Скулящий. Мягкая, тёплая чёрная шерсть под пальцами. Мурашки пробежали от загривка до самого копчика, и Тэхён поёжился — не от холода. Он ловил эти воспоминания, словно нанизывал жемчужины на нитку, и каждое отзывалось теплом в груди. Он так глубоко ушёл в себя, что не заметил, как деревья сомкнулись за спиной, а поселение осталось где-то далеко. А потом ветер переменился. В нос ударил запах. Гарь и сырая земля. Этот запах он не спутал бы ни с чем. Гансок. И голос — липкий, чуть хрипящий, пробирающий до костей. — Ну здравствуй, волчонок. Сам ко мне пришёл. Тэхён замер. Из-за деревьев, хрустя валежником, выступил Гансок. За ним — ещё семеро. Остатки его шакалов. Грязные, отощавшие, со злобными, затравленными глазами, но всё равно опасные. — Далеко же ты убежал, — Гансок осклабился, показав жёлтые зубы. — Не думал, что найду тебя у Чонгука. Думаешь, он тебя защитит? Он сплюнул под ноги, и слюна растеклась по чистому снегу. — Ты был и останешься моим. Ты грязный. Испорченный. Ни одному нормальному альфе не нужен использованный омега. Никто на тебя не посмотрит. Кроме меня. Тэхён попятился, пока спина не упёрлась в шершавую кору дерева. Бежать некуда. Внутри что-то сжалось в ледяной, тугой комок, и мир начал плыть, теряя очертания. Гансок заметил его страх. Сделал шаг ближе. Второй. — Помнишь, как тебе было хорошо? Как ты стонал подо мной? — Он облизнул губы, и это движение было омерзительнее любых слов. Тэхён помнил. Хорошо помнил. Помнил, как кричал от боли. Как тихо скулил от унижения, уткнувшись лицом в грязный пол. Как кровь текла по ногам, пока Гансок яростно вбивался в него, ломая и уничтожая. Его затрясло, и весь пережитый ужас отразился в расширенных глазах. Гансок заметил и это. Его ухмылка стала ещё самодовольнее, ещё шире. — Помнишь… — протянул он почти ласково, растягивая слово, словно смакуя его. — Ты будешь наказан, дикий волчонок. За всё, что сделал. За то, что сбежал. За то, что ранил. За то, что посмел надеяться. Его альфы угрюмо молчали, обступая Тэхёна полукругом. И в это мгновение, когда Гансок сделал ещё один шаг, внутри Тэхёна что-то оборвалось. Вернее — проснулось. Где-то глубоко в груди, там, где годами было лишь эхо пустоты, что-то отозвалось. Его омега. Та, что спала больше десяти лет, задавленная голодом, холодом и страхом. Гансок пришёл снова. Его запах, его голос, его угрозы — всё это ударило по ней, как хлыстом по оголённым нервам. Она проснулась не от тепла. От смертельного ужаса. И она забилась. Отчаянно, неистово. Тэхён почувствовал, как изнутри, прямо в рёбра, ударило что-то острое и дикое. Она скреблась, металась, выла беззвучным воем, пытаясь вырваться из тела, которое слишком ослабло, чтобы обернуться. Всё её существо кричало, разрывая Тэхёна изнутри, и этот крик был не просто звуком — это был зов. Инстинктивный, первобытный, молящий. Зов о помощи. Зов к своему альфе. В голове Тэхёна, заглушая голос Гансока и его мерзкий смех, пульсировало лишь одно имя. Оно отдавалось в висках, в сердце, в кончиках пальцев. Вспышками. Ударами. Как биение сердца. Чонгук… Чонгук… Он не знал, зовёт ли он его на помощь, или просто цепляется за это имя, как за последнюю ниточку, связывающую его с миром, где есть защита. Но его омега знала. Она звала своего истинного. И в этом зове было всё: и мольба, и требование, и обещание — если он придёт, она больше не уснёт.

***

Чонгук находился на стройке нового дома для омег. Он придерживал тяжёлое бревно, пока Намджун аккуратно укладывал его в венец сруба. Пахло свежей древесиной и морозной пылью, где-то позади переговаривались оборотни, и день обещал быть обычным. А потом всё исчезло. Сначала пропал звук — голоса, стук топоров, скрип снега под ногами — всё разом утонуло в ватной, оглушительной тишине. Затем изнутри, из самой глубины груди, ударило. Не боль — нечто запредельное. Словно его зверь взвыл и рванулся с такой силой, что сломал рёбра. В глазах потемнело, бревно выскользнуло из ослабевших пальцев. Дыхание перехватило, и Чонгук согнулся пополам, зажмурившись, а потом рухнул на колени прямо в снег. Внутри всё металось. Его альфа выл, скулил, царапал грудную клетку, пытаясь вырваться, и сквозь этот хаос, как отголосок далёкого шторма, донеслось: «Чонгук… Чонгук…» Зов. Полный ужаса, мольбы и отчаянной надежды. Тэхён. Его омега звала его альфу. — Чонгук! Чонгук, что с тобой?! — голос Намджуна пробился словно сквозь толщу воды. Но Чонгук уже не слышал. Он вскинул голову, и его глаза, ещё мгновение назад человеческие, зажглись алым. Он не ответил. Огромный чёрный волк уже летел сквозь лес, оставляя за спиной стройку, стаю и все законы разума. Туда, где пахло страхом и карамелью. Туда, где его Тэхён звал его впервые в жизни.

***

Гансок медленно, наслаждаясь моментом, сделал ещё один шаг. Его шакалы остались стоять, перекрывая пути к бегству. От него разило грязью, застарелым потом и той самой гарью, что навсегда въелась в память Тэхёна. — Ты боишься, — прошептал он, почти нежно, и эта нежность была страшнее всего. — Правильно боишься. Ты всегда был умным щенком. Он протянул руку — ту самую, с грязными, обломанными ногтями, — и коснулся щеки Тэхёна. Тот дёрнулся, вжимаясь спиной в дерево, но бежать было некуда. Пальцы Гансока прошлись по скуле, спустились к шее, сомкнулись на горле — не душа, но держа. — Чонгук тебя не спасёт, — выдохнул он прямо в лицо, и запах из его рта заставил Тэхёна зажмуриться. — Знаешь, что я сделаю? Я возьму тебя. Сейчас. Прямо здесь. У него под носом. И когда закончу, ты будешь валяться в снегу, грязный, использованный, и тогда он сам от тебя откажется. Кому нужен омега, побывавший во всех позах у настоящего альфы? Он наклонился ещё ближе, почти касаясь губами уха, и прошептал: — А потом я вернусь. За вторым. Тем, что пахнет мёдом. У него течка, да? Я чую. Ничего, подождёт. Ты же знаешь, как я люблю, когда меня ждут. И он провёл языком по щеке Тэхёна — медленно, влажно, оставляя за собой липкий след. Рука на горле сжалась чуть сильнее. — И на этот раз никаких поблажек. Никаких отсрочек. Ты будешь кричать так громко, что твой драгоценный Чонгук услышит. И знаешь что? Он ничего не сделает. Потому что ты — моя вещь. Тэхён задохнулся. Не от нехватки воздуха — от ужаса, от отвращения, от того, как мир сузился до этих жёлтых глаз, этого смрадного дыхания, этого липкого языка на коже. Где-то внутри, уже не в груди, а в самом основании души, что-то взвыло — нечеловечески, отчаянно. И этот вой, этот зов, был уже не мольбой. Это было требование. Чонгук! И где-то там, в лесу, за стеной деревьев, чёрный волк взревел в ответ. Он был уже близко. Чонгук! Зов прозвучал отчаянно громко в его сознании, и Чонгука словно подхватило ураганом. Он бежал, как никогда в жизни. Лапы едва касались земли, а глаза видели только одно — лес, деревья, снег, всё мелькало, а он бежал. А потом деревья расступились. И первой мыслью, ударившей в мозг наравне с яростью, была мысль о том, что это происходит на самом деле. Вот он, его истинный, прижатый спиной к дереву. Вот этот ублюдок Гансок, лапающий его грязными пальцами. Но он был не один. Его свита, заметив опасность, среагировала мгновенно. Воздух наполнился хрустом ломающихся костей и злобным рычанием — один за другим альфы Гансока перекидывались в волчьи формы. Отощавшие, со свалявшейся шерстью и жёлтыми клыками, они были опасны. Не как воины — как загнанные в угол крысы. Чонгук не стал тратить время на рык или предупреждение. Он вылетел из-за деревьев как немое, чёрное возмездие. Первый же волк, стоявший на пути, был сбит с ног чудовищным ударом лапы и отброшен в кусты. Второй попытался вцепиться в горло, но огромная пасть Чонгука сомкнулась на его загривке, и через секунду тот уже неподвижно лежал на снегу. Третьего Чонгук просто таранил грудью, ломая кости и откидывая в сторону. Всё это заняло от силы несколько секунд. Остальные волки, опомнившись, кинулись на него, но Чонгук уже не смотрел на них. Он прорывался сквозь их строй, не чувствуя боли от укусов, не замечая их попыток вцепиться в бока. Всё его внимание было приковано к одной-единственной цели — Гансоку, который так и не решился перекинуться, предпочитая прятаться за спинами своих приспешников. Он всё ещё держал Тэхёна за горло, его пальцы, минуту назад сжимавшиеся с хозяйским превосходством, теперь просто вцепились мёртвой хваткой. Его жалкий отряд, его воины, которых он годами откармливал объедками, разлетались в стороны, как сухие ветки. Огромный чёрный ураган сметал их одного за другим, и не было в этом урагане ни жалости, ни сомнений. Только ярость. И эта ярость неумолимо приближалась к нему. В маленьких, глубоко посаженных глазках Гансока впервые за долгие годы мелькнуло что-то новое. Не злоба. Не превосходство. Страх. Животный, липкий страх. Он вдруг осознал, что впервые в жизни не контролирует ситуацию. Что он — не хозяин положения, а загнанный зверь. Последний из его альф рухнул в снег, и чёрный волк, тяжело дыша, с окровавленной пастью, остановился. Его алые глаза уставились прямо на Гансока. Это был взгляд не воина — палача. Чонгук медленно приближался, не сводя с него взгляда. Его пасть была приоткрыта, с окровавленных клыков на чистый снег срывались тяжёлые капли. Он не рычал. Просто шёл. В маленьких, заплывших глазках Гансока плескался животный, первобытный страх. Впервые в жизни он боялся за свою гнилую жизнь по-настоящему. Не за власть. Не за стаю. За себя. Чонгук издал низкий, утробный рык — не угрозу, а приговор. Пальцы на горле Тэхёна сжались до предела. Гансок в панике вцепился в свою жертву, как утопающий цепляется за соломинку. Тэхён захрипел, пытаясь оторвать от себя чужие руки, но воздух кончался, перед глазами расползалась темнота. И тогда чёрный волк бросился вперёд. Одним молниеносным движением он смял Гансока, всей своей чудовищной массой впечатав его в снег. Пальцы, сжимавшие горло, непроизвольно разжались. Тэхён рухнул наземь, прижимая ладонь ко всё ещё горящей коже, и жадно, со свистом втянул в себя обжигающий морозный воздух. Кашель раздирал грудь, но он был жив. Чёрный волк стоял над ним, вдавив его в снег. С окровавленных клыков на лицо Гансока срывались капли. Вокруг валялись тела его альф, и помощи ждать было неоткуда. Гансок понял это. Понял, что это конец. Но вместо мольбы о пощаде его перекошенное лицо исказила гримаса злобы. — Ну давай, — прохрипел он, глядя на разъярённого зверя над собой. — Убей меня. Сделай это. Но ты ничего не изменишь, вожак. — Он выплюнул последнее слово, как ругательство. — Он навсегда останется моим. Хорошенькая, послушная шлюшка. Для тебя он, может, и строит из себя недотрогу, но я-то помню, как он стонал подо мной, как прогибался... Договорить он не успел. Чонгук не зарычал. Не взревел. Он издал звук, которого не слышал ещё ни один зверь в этом лесу. В нём не было ничего от разума — только инстинкт, ярость и приговор. Его пасть сомкнулась на предплечье той руки, что ещё недавно сжимала горло Тэхёна. Раздался мерзкий, влажный хруст ломающейся кости, и Гансок заорал. Это была не быстрая смерть. Чонгук рвал его. За каждое слово, за каждый шрам на теле Тэхёна, за каждую слезу, которую тот пролил за два года. Он не давал ему уйти в беспамятство — боль возвращала его обратно. — Ты… ничто… — прохрипел Гансок в агонии, но его слова утонули в новом, ещё более яростном рывке. Чонгук остановился только тогда, когда Гансок уже не мог говорить. Не мог дышать. Не мог даже стонать. Он просто затих, глядя в серое небо остановившимся взглядом. Чёрный волк отошёл от тела, тяжело дыша. Его пасть и грудь были в крови.