Геология боли: стратиграфия окаменения

Три года – это много или мало? Менталист никогда не задумывался насчёт этого. Ведь для самого камня время не имеет значения. Камень не считает дни. Он просто существует, подчиняясь законам физики и времени. Он трескается от жары, крошится от мороза, обрастает мхом и лишайником, но остаётся собой – немым, неподвижным и равнодушным. Статуя Асагири Гена стояла в основании башни форта Медуза ровно три года, два месяца и одиннадцать дней. Никто не считал. Никто не видел, как ветер носил пыль вокруг каменных щиколоток, как птицы садились на каменные плечи, как солнце, проходя по небу, чертило тени на каменном лице, застывшем с приоткрытым ртом. Считал ли секунды Ген? Нет. Попытки были, но Ген сбивался на тысячах. Начинал заново. На третьей попытке, голова Генерала Королевства Науки дала слабину. Хотелось спокойствия. Сна. Возможно, баночку холодной колы, но точно не счёт бесконечных цифр, в ожидании, когда тарелка даст окончательную трещину. Никто не слышал тишины, которая росла в этой башне. Но с каждым днём, тишина прорастала. Плотная, как вакуум, тяжёлая, как камень. Она продолжала заполнять каждый угол, каждую трещину, каждый пролёт ветра между статуями. Это была особенная тишина. Она не была пустотой. Она была присутствием того, чего больше нет. Треск. Двенадцатый день. Удар бутылки с оживляющей жидкостью пришёлся на левое плечо статуи менталиста. Тарелка разбилась, разлетелась осколками по каменному полу, и жидкость потекла по каменной левой руке от плеча до самых кончиков пальцев. Правую руку задело лишь краем – несколько капель упали на запястье, ещё одна стекла по большому пальцу и застыла на кончике указательного. Камень дрогнул. Пошёл трещинами. Отпустил. Но не весь. *** Сознание вернулось не сразу. Сначала был звук – тупой, ритмичный, надсадный. Ген открыл глаза и не понял, жив ли он. Первое, что он увидел, была тьма. Не кромешная, а пыльная, пронизанная косыми лучами света из пробоины в потолке. Он стоял, раскинув руки, и чувствовал, как сердце бешено бьётся от осознания, что он наконец-то проснулся. Он попытался пошевелиться. Левая рука невольно подчинилась. Пальцы сжались в кулак, послушные и живые, хотя в суставах скрипело, будто их три года не смазывали. Левая нога тоже отозвалась, он подтянул её к животу, чувствуя, как ноет колено. Спина болела так, словно он три года простоял статуей в неудобной позе. Что, в общем-то, было чистой правдой. Он присел, опираясь на левый локоть, закашлялся, выплёвывая пыль, и поднял правую ладонь к глазам. Света было мало, но достаточно. Четыре пальца сгибались нормально. Дрожали, но слушались. Большой, средний, безымянный, мизинец. Все целы, все живы. Указательный? Указательный был серым. От самой последней фаланги до кончика ногтя – камень. Холодный, гладкий, чужой. Ген долго смотрел на этот палец. Потом потрогал его левой рукой. Ощущение было странное, как будто прикасаешься к мраморной статуе. Но где-то глубже, в суставе, где камень переходил в живую плоть, поселилось нехорошее покалывание. Мурашки пробежались от затылка к пальцам ног. Они не проходили ещё некоторое время, пока сознание менталиста металось где-то в глубинке души. Парень проморгался, вытянул руки, морщась от боли в затёкших мышцах, и ещё раз осмотрел руку. Потом усмехнулся, потянув уголки рта в неестественной улыбке: – Ну что, Асагири Ген, поздравляю. Ты только что проснулся в мире с одним мёртвым пальцем и без малейшего понятия, что делать дальше. Блестящая работа. Аплодисменты. Страх очнулся сначала в сердце, откликнулся томной болью в каждой стенке. Минута. Две. Тревожность плыла в хрупком организме, как плескучая рыба. Расстилалась в каждой клеточке тела. Боятся нечего. Стенли в камне, никто не умрёт, ведь друзья находятся в камне. Вот только вся судьба каменного мира зависела сейчас от ленивого менталиста. – Ладно, – сказал он вслух, поднимаясь на ноги и хватаясь за стену, потому что мир вокруг слегка покачивался. – Для начала неплохо бы понять, сколько времени прошло. Форт Медуза встретил его запахом плесени, пыли и старого пороха. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от статуй тянулись по каменному полу, как пальцы, указывающие куда-то в небытие. Статуи стояли везде — у стен, на лестницах, в проходах. Люди, застигнутые врасплох три года назад. Кто-то застыл в движении, кто-то — в попытке закрыться рукой, кто-то — с раскрытым в беззвучном крике ртом. Ген медленно брёл по форту, разглядывая лица. Казалось бы, время на перерыв совершенно не было, но фокуснику нужно было взять передышку, хотя бы на несколько минут. За поворотом он нашёл Хрома. Тот застыл сидя, привалившись спиной к стене, вытянув руку вперёд, будто всё ещё пытался дотянуться до кого-то или чего-то. На каменном лице застыло выражение не страха, а упрямства – того самого, с которым он когда-то спорил с Сенку о происхождении металлов. – Хром-кун, – Ген присел рядом, рассматривая статую, – ты всегда был самым... как бы это сказать... настойчивым из нас. Давай договоримся: когда я тебя разбужу, ты мне расскажешь, что тебе снилось. Идёт? Каменное лицо не ответило. Ген потрепал статую по голове. Жест вышел неожиданно тёплым, почти братским, – и поднялся. Сенку он нашёл у входа в башню, на том самом месте, где того застал луч. Статуя лежала прямо, спина выпрямлена, подбородок вздёрнут, вечно непослушные волосы, похожие на лук, застыли каменным ореолом вокруг головы. На лице замерло то самое выражение, которое Ген видел тысячу раз: сосредоточенность, азарт, и лёгкая, едва заметная усмешка в уголке губ – та, что появлялась у Сенку всегда, когда он знал то, чего не знали другие. Ген остановился перед статуей. Долго молчал. Потом шагнул ближе, приподнял статую, а затем, оказавшись лицом к лицу с каменным двойником друга, легонько постучал костяшкой левой руки по каменному лбу. – Сенку-чан, – произнёс он вкрадчиво, тем самым тоном, которым когда-то уговаривал его не взрывать лабораторию, – ты только не обижайся, но выглядишь ты сейчас не очень. Волосы дыбом, лицо серое, и, если честно, тебе не помешал бы маникюр. – Я, конечно, не Юдзуриха, но могу предложить помощь. – Ген вздохнул, переводя взгляд на свою правую руку. – хотя, нечего мне предлагать. У меня у самого палец каменный. Так что давай считать, что мы квиты. Он помолчал, разглядывая застывшую усмешку на каменных губах. – Знаешь, — продолжил он тише, – когда-то ты мне сказал: «Если я умру, продолжай без меня». Помнишь? Я тогда подумал: «Какой идиот». Не то чтобы ты был неправ, просто... – Он осёкся. Потом встряхнул головой и снова нацепил привычную ленивую ухмылку. – Ладно, хватит сантиментов. У меня тут, знаешь ли, дел по горло. Нужно найти, где спать, что есть и, желательно, во что одеться, потому что моё пальто и юката, честно говоря, за всё это время превратилось в археологическую ценность. Он развернулся к выходу из башни. Заходящее солнце ударило в глаза, и Ген на мгновение зажмурился. Где-то вдалеке, за разбитыми стенами форта, шумели джунгли. Они не знали, что человечество замерло кончился три года назад. Они просто росли, цвели, кричали птицами и пахли прелой листвой. Мир без людей. Мир, в котором Ген Асагири теперь был единственным живым голосом. – А знаешь, что самое смешное? – спросил он, не оборачиваясь к статуе. – Я ведь всегда ненавидел физический труд. Всегда. Спроси у Касеки, он тебе подтвердит. А теперь... теперь мне придётся работать. Много. И, судя по всему, в одиночку. – Он фыркнул. – Если бы ты сейчас проснулся, Сенку-чан, ты бы десять миллиардов процентов назвал это «волнующим». А я назову это... ну, скажем так – «несколько досадным поворотом событий». Он замолчал, глядя, как солнце медленно тонет в кронах деревьев. Потом встряхнулся, резко, как отряхиваются от воды, и пошёл искать, из чего строить дом. *** К вечеру у него была хижина. Слово «хижина» звучало, пожалуй, слишком громко для того, что получилось. Это был скорее навес. Три крепкие стены из обломков фортовой кладки, крыша из пальмовых листьев, пол, выстланный сухой травой. От дождя защищало. От ветра частично. От одиночества никак. Ген сидел на корточках перед своим творением, уперев левую ладонь в подбородок, и критически разглядывал кривую кладку. – Ну, – сказал он наконец, – учитывая, что последний раз я что-то строил в старшей школе, и это был карточный домик, который рухнул через три секунды... могло быть хуже. Он потянулся, разминая затёкшие плечи. Левая рука работала отлично – живая, тёплая, послушная. Правая чуть ныла в указательном пальце, там, где камень граничил с плотью, но боль была тупая, почти невесомая. Пока что он мог её игнорировать. Желудок напомнил о себе громким, недовольным урчанием. Генерал вздохнул. – Еда. Точно. Живым людям нужно есть. Как я мог забыть. Я же всего несколько лет был статуей. Он порылся в обломках форта и нашёл то, что когда-то было складом снаряжения: моток проволоки, сломанное древко копья, кусок лески непонятного происхождения и несколько ржавых крючков. Через час он сидел на берегу ручья, протекающего в двадцати метрах от форта, и держал в руках самодельную удочку. Кривую, неказистую, но вполне функциональную. Ручей был живым. Вода журчала, перекатываясь через камни, в ней мелькали неуловимые тени. Мелкая рыба, которую Ген не мог опознать, но которая определённо выглядела съедобной. Он закинул удочку и замер, глядя на поплавок, сделанный из обломка пробки. Тишина здесь была другая не та, что в форте. Та, в форте, была безжизненной. Здесь, у ручья, тишина была живой. Она звенела стрекозиными крыльями, шелестела травой, вздыхала ветром. Она была наполнена отсутствием безмолвия. Как ни странно, в этом покое теплилась жизнь. Ген вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Без иронии, без сарказма. Просто сидит на берегу ручья, с удочкой, босиком, и слушает, как мир продолжает существовать. – Может, не всё так плохо, – сказал он поплавку. Поплавок дёрнулся. Ген подсёк. Поздно, рыба сорвалась, но от неожиданности чуть не выронил удочку. Потом расхохотался в голос, и смех его разнёсся над ручьём, вспугивая птиц. – Ладно, ладно, – пробормотал он, перезакидывая леску. – Урок номер один: не философствуй на рыбалке. Со второй попытки ему повезло. Маленькая серебристая рыбка забилась на крючке, и Асагири, чувствуя странную, почти детскую гордость, снял её и оглушил камнем. – Спасибо, – сказал он рыбе, и тут же сморщился: – Боже, я разговариваю с едой. Ещё пара лет, и я начну давать имена животным. Нужно срочно кого-то разбудить, иначе я свихнусь. Ужин он готовил на костре, который разжёг с пятой попытки, чиркая кремнем о камень, и чуть не подпалив остатки пальто. Рыба получилась недосоленной, но горячей и, на голодный желудок, почти вкусной. Он съел её руками, обжигая пальцы, и запил водой из ручья, которую прокипятил. Солнце село окончательно. Небо над фортом стало тёмно-синим, потом чёрным, и на нём проступили звёзды. Яркие, ошеломительно яркие, каких Ген никогда не видел в Токио. Здесь не было электрического света, не было смога, не было ничего, что могло бы заглушить этот небесный огонь. Он лежал в своей хижине, подстелив под голову свёрнутое пальто, и смотрел на звёзды сквозь щели в пальмовой крыше. Левая рука лежала на животе, правая на груди, и каменный палец слабо отсвечивал в звёздном свете, как обломок необработанного булыжника. В голове теснились мысли: о Суйке, которая теперь тоже камень, о Сенку, который стоит статуей у входа в башню и не может ничего придумать, о себе, который ещё утром был камнем, а теперь лежит и смотрит на звёзды. И о каменном пальце, который, Ген чувствовал это смутно, но отчётливо стал на миллиметр длиннее, чем утром. – Миллиметр. – пробормотал он в темноту. – Хорошая скорость. У меня есть несколько лет, если не больше. – Он помолчал, потом усмехнулся в темноте. – Это много. За это время можно многое успеть. Например, найти способ вас всех разбудить. Звёзды молчали. Даже местные животные притихли, может, охотились, а может уже и мирно спали. Менталист не задумывался об этом, ему лишь хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Тишина вокруг была всё та же плотная, глубокая, как бескрайний океан. Но теперь в ней появился новый звук: тихое, ровное дыхание спящего человека, которому придётся спасти весь этот чёртов мир. *** Утро заявило о себе не пением птиц и не лучами солнца, пробившимися сквозь пальмовую крышу, а тупой, ноющей болью в правой руке. Ген проснулся от того, что указательный палец, вернее, то, что от него осталось, горел огнём. Не тем огнём, что согревает, а тем, что пожирает изнутри, медленно и методично, как тлеющий уголёк, забытый в золе. Фокусник сел, морщась, и поднёс правую ладонь к глазам. В сером утреннем свете, сочившемся сквозь щели хижины, каменная фаланга выглядела иначе, чем вчера. Она не стала длиннее, по крайней мере, на первый взгляд, но вокруг камня, там, где мёртвая порода граничила с живой кожей, проступила тонкая алая кайма. Воспаление. Плоть не принимала камень, сопротивлялась ему, и от этого сопротивления рождалась боль. Глухая, пульсирующая, похожая на отзвук далёкого колокола. Парень прикоснулся левой рукой к границе окаменения. Контраст был ошеломительный: тёплые, чувствительные подушечки пальцев и ледяной, чуждый, мёртвый минерал. Как будто кто-то пришил к живому телу кусок надгробной плиты и заставил носить его с собой. – Доброе утро, – пробормотал менталист, обращаясь то ли к пальцу, то ли к самому себе. – Прекрасный денёк для того, чтобы понять, что ты медленно превращаешься в статую. Просто идеальный. Он выполз из хижины, разминая затёкшие плечи. Утро встретило его влажной духотой джунглей, запахом мокрой земли и далёким криком обезьян, которые, судя по звуку, выясняли отношения где-то в кронах. Форт Медуза, серый и мрачный, высился неподалёку, и каменные фигуры внутри него всё так же хранили молчание. Ген бросил взгляд на башню, где стоял Сенку, и невольно поёжился. Разговаривать с каменными статуями по ночам – это одно, но видеть их при свете дня, когда каждая трещина, каждый скол, каждая пылинка на мёртвых лицах видны с беспощадной чёткостью, совсем другое. Он отвёл глаза и занялся рутиной. Рутина, как он быстро понял, была единственным, что спасало от безумия. Развести огонь – десять минут чирканья кремнем и ругани. Вскипятить воду – ещё полчаса ожидания. Сходить к ручью, умыться ледяной водой, попутно проверяя, не смыло ли течение его самодельную запруду для рыбы. Поймать пару мелких рыбёшек, потому что вчерашний ужин кончился. Пожарить их на углях, снова жалея, что нет соли. Поесть, глядя на облака, и впервые за утро почувствовать себя почти живым. Боль в пальце тем временем утихла, превратившись в фоновое неудобство, как мозоль или натёртая пятка. Ген почти забыл о ней, пока мыл руки в ручье и случайно не задел каменным кончиком указательного о донный голыш. Звук получился сухой, костяной, и фокусник на мгновение замер, глядя на разбегающиеся по воде круги. – А ведь это когда-нибудь дойдёт до сердца, – сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. – И тогда всё. Он вытер руки о штаны, встряхнул головой и направился к форту. Пора было делать то, ради чего он вообще просыпался по утрам. Пора было искать ответы. *** Записи нашлись сами. Почти сразу, как только Ген перестал их искать. Таков уж закон вселенной: нужная вещь обнаруживается именно в тот момент, когда ты уже готов махнуть на неё рукой и заняться чем-то другим. Менталист перерыл полбашни, перевернул ящики, обшарил карманы у двух статуй Рюсуя и Укё, но не нашёл ничего, кроме ржавого ножа и обрывка карты. Он уже собирался плюнуть и пойти ловить рыбу на вечер, когда случайно опёрся левой рукой о каменную грудь Сенку и почувствовал под пальцами нечто шуршащее. Бумага. Тонкая, мятая, вчетверо сложенная. Она пряталась в нагрудном кармане статуи, прижатая к каменному сердцу. – Сенку-чан, – протянул Ген, осторожно извлекая листы, – ты что, всё это время носил инструкцию у себя под носом, а я, как последний дурак, искал её по всему форту? Это не смешно. Он развернул бумагу. Почерк был знакомый до дрожи – быстрые, рваные строки, набросанные явно второпях, с кляксами и сокращениями. Схемы. Стрелочки. Формулы, от которых у гуманитария сводило скулы. И три заголовка, подчёркнутых дважды: Способ 1. Оствальд. Способ 2. Эл. дуга (Биркеланд-Эйде). Способ 3. Нодон (франц. метод). Ген перечитал каждый заголовок, потом ещё раз, потом в третий. Смысл ускользал. Отдельные слова были понятны: «аммиак», «катализатор», «платина», «дуга», «нитрат кальция». Но как из этого собрать хоть что-то работающее, загадка. Он опустился на пол, скрестив ноги, и разложил листы перед собой. Минуту смотрел на них молча, покусывая губу. Потом поднял голову и встретился взглядом с каменным лицом напротив. – Значит так, Сенку-чан, – произнёс фокусник, и в его голосе зазвенела знакомая ирония, – ты, как я погляжу, оставил мне три загадки. Три волшебных палочки. Три билета в первый класс до станции «Надежда». И ни одного слова о том, как ими пользоваться. Типичный ты, знаешь? Каменное лицо хранило всё ту же едва заметную усмешку. Гену показалось, что теперь она выглядит не ободряющей, а откровенно издевательской. – Ладно, – вздохнул он, потягиваясь. – Способ номер один. Процесс... – он запнулся на фамилии, – Освальда? Оствальда? Неважно. Читаем. Согласно записям, процесс Оствальда требовал трёх вещей: аммиак, кислород и платиново-родиевый катализатор. Всё это надлежало нагреть до температуры, от которой плавится сталь, и пропустить через хитрую сетку, после чего аммиак окислялся до оксида азота, а дальше – цепочка реакций, ведущая к азотной кислоте. Ген прочитал описание до конца, перевернул лист в поисках примечаний для чайников, не нашёл и перечитал снова. Слова «каталитическая сетка» и «экзотермическая реакция» плавали перед глазами, отказываясь складываться в осмысленную картину. – Так, – сказал он, потирая переносицу здоровой левой рукой. – Аммиак. Аммиак – это... моча. Отлично, мочу я достать могу. Кислород – это воздух. Воздуха у меня навалом. Платина... Платина у нас есть, спасибо американским запасам, царствие им каменное. Катализатор – это штука, которую не жрут реактивы, я помню из школы, – он усмехнулся. – Уже легче. Осталось только всё это нагреть до девятисот градусов и не взорваться. Генерал Королевства Науки взял моток платиновой проволоки, тонкой, как паутина, и попытался сплести из неё сетку. Проволока путалась, рвалась, резала пальцы. Через час трудов у него в руках было нечто, отдалённо напоминающее птичье гнездо, с торчащими во все стороны концами. Менталист критически осмотрел творение, взвесил на ладони и философски заметил: – Говорят, красота в глазах смотрящего. Надеюсь, у аммиака плохое зрение. Дальше начался сущий ад. Ген соорудил подобие реактора из кварцевой трубки, обмазанной глиной, подвёл к ней самодельные мехи, нагнал воздух, смешанный с парами аммиака, добытого из перебродившей мочи, об этом воспоминании Асагири предпочёл бы забыть, и зажёг под трубкой огонь. Пламя гудело, глина трескалась, едкий запах щипал ноздри. Платиновое «гнездо» раскалилось докрасна, потом добела, а затем с тихим, почти деликатным шипением оплавилось и стекло вниз тягучей серебристой каплей. Ген выключил огонь. Вытер пот со лба. Посмотрел на застывшую лужицу платины на полу. – Оствальд – дерьмо, – резюмировал он. – Способ номер один провален. Приступаем к способу номер два. Процесс Биркеланда-Эйде, или попросту «электрическая дуга», показался парню более многообещающим. Никакой мочи. Никаких сеток. Только электричество и воздух. Схема была до обидного проста: пропустить разряд между двумя электродами, нагреть воздух до трёх тысяч градусов, получить оксид азота и дальше по накатанной. Ген разыскал в обломках форта старый генератор – тот самый, что когда-то питал рацию. Он подкатил его к ручью, соединил с водяным колесом при помощи ремня из сыромятной кожи, и запустил. Колесо заскрипело, вода забурлила, генератор загудел, и медные провода, которые фокусник наспех подсоединил к электродам, слабо заискрились. Между угольными стержнями заплясала синеватая дуга – маленькая, с ноготь величиной, но живая. Менталист затаил дыхание. Впервые за долгое время что-то работало. Он подкрутил реостат, пытаясь увеличить мощность, и дуга на мгновение стала ярче, толще, злее. А потом генератор взвыл, выплюнул сноп искр и затих навсегда. Запахло горелой медью и палёной изоляцией. Водяное колесо ещё крутилось по инерции, но ремень соскочил и хлопал по воде, поднимая брызги. Ген сидел на берегу, положив руки на колени, и смотрел на мёртвый генератор. Каменный кончик указательного пальца слабо поблёскивал в лучах полуденного солнца. Насмешливо, как показалось фокуснику. – Электрическая дуга, – произнёс он вслух, – требует промышленную электростанцию. А не ручей, колесо и молитвы. Кто бы мог подумать. Он поднялся, отряхнул штаны и побрёл обратно к форту. Где-то на полпути ему в голову пришла мысль, от которой захотелось одновременно смеяться и биться головой о ближайшую скалу. – Способ номер три, – пробормотал он, вспоминая третий заголовок в записях. – Нодон. Французский метод. Кажется, там было что-то про... Он остановился. Вспомнил. – ...фекалии. В джунглях захохотали обезьяны. Или это просто ветер качнул кроны. Ген постоял, глядя на небо, потом на каменный палец, потом на мёртвый генератор у ручья, потом снова на небо. – Французский метод, – повторил он медленно, пробуя слово на вкус. — Звучит элегантно. Почти как название десерта. Нодон... Крем-брюле по-нодонски. – Он горько усмехнулся. – Ладно, Сенку-чан. Если ты говоришь, что дерьмо работает... я тебе поверю. В конце концов, ты ещё ни разу не ошибался. Десять миллиардов процентов, да? Ответом была тишина, всё та же, что и вчера, и позавчера, и три года до того. Но теперь в этой тишине появилось нечто новое: не звук, а давящее ощущение. Как будто где-то глубоко-глубоко, под каменной коркой мира, что-то шевельнулось. Надежда? Пока что – непонятно. Но фокусник уже шагал к южной стене форта, прикидывая, где лучше всего вырыть яму для компоста.