Пока мы не уснули

Оставшуюся часть дня Питер провёл в своей комнате. Он лежал на кровати лицом в потолок и гонял по кругу одни и те же мысли, как заезженную голографическую запись. Секс с Тони. Не в фантазиях, не в мечтах, а в реальности. Потому что иначе — смерть. Не мгновенная, нет. Хуже. Бесконечная спячка, из которой не выйти. Два месяца. У них было два месяца, из которых десять дней уже прошли. Оставалось полтора — в лучшем случае. А в худшем, если верить Брюсу, природа могла подогнать их быстрее. Он думал о том, как Тони воспринял новость. «Я прагматик. Мы займёмся сексом». Это было сказано так, словно речь шла о замене масла в репульсоре. Ни страха, ни отвращения, ни — Питер сам себе боялся в этом признаться — ни малейшего намёка на то, что Тони может хотеть этого по-настоящему. Не по необходимости. Не потому, что природа приказала. Питер перевернулся на бок и уткнулся лицом в подушку. Ему хотелось кричать. Ему хотелось провалиться сквозь пол Башни, сквозь бетон, сквозь кору планеты, которая решила поиграть с ним в самую жестокую игру. Он столько раз мечтал, что Тони однажды посмотрит на него иначе. Что назовёт его «малыш» не как карапуза на побегушках, а всерьёз. Что протянет руку и коснётся его лица. Что поцелует. Но в его фантазиях всё это происходило потому, что Тони сам этого хотел. Не потому, что Земля превратилась в гигантскую брачную камеру. — Чёрт, — прошептал он в подушку. — Чёрт, чёрт, чёрт. Когда свет за окнами начал тускнеть, уступая место оранжевому зареву пылевого заката, Питер понял, что тянуть больше нельзя. Тони ждал его в гостиной. И он не опоздает — потому что Тони ненавидел, когда он опаздывал. Он встал, кое-как пригладил волосы, натянул толстовку — свою броню — и вышел в коридор. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Когда он вошёл в гостиную, Тони уже был там. Он сидел в своём любимом кресле — том самом, обитом тёмной кожей, которое, казалось, было спроектировано специально для того, чтобы подчеркнуть его власть над пространством. В руке у него был бокал с янтарной жидкостью. Виски. Редкость по нынешним временам, но Тони, видимо, решил, что разговор того стоит. Он был одет в домашнее: тёмную майку с длинным рукавом — закрытую, Питер машинально отметил, — и свободные брюки. Ни намёка на броню. Только он сам, расслабленный с виду и смертельно серьёзный внутри. — Садись, Пит, — сказал Тони, кивая на диван напротив. Питер опустился на самый край дивана, словно готовый вскочить в любой момент. Ладони мгновенно вспотели. Он схватил маленькую диванную подушку и прижал её к животу — глупый, детский жест защиты, но ему было плевать. Тони заметил это и чуть дрогнул уголком губ, но ничего не сказал. Несколько секунд они сидели в молчании. Слышно было только, как лёд позвякивает в бокале, когда Тони делал глоток. — Я долго думал, как начать этот разговор, — произнёс он наконец. — И не придумал ничего лучше, чем просто сказать правду. — Правду? — голос Питера прозвучал глухо. — Да, Пит. Правду. — Тони поставил бокал на столик и подался вперёд, положив локти на колени. Теперь их лица были ближе. Слишком близко. — Мне нужно переспать с тобой. Точнее, нам нужно переспать. Это факт. И я хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня как на палача, который сейчас тебя казнит. Питер сжал подушку сильнее. — Я не смотрю на вас как на палача, — прошептал он. — Я просто… — Ты просто в ужасе, — закончил за него Тони. — Я вижу. И я понимаю. Правда, понимаю. Ты молод, ты неопытен, ты наверняка представлял свой первый раз иначе. С кем-то… попроще. Питер нервно усмехнулся. Попроще? Тони Старк считал себя «сложным вариантом» для первого раза? Это было смешно и горько одновременно. — Но реальность такова, — продолжил Тони, и его голос стал жёстче, — что у нас нет выбора. Природа решила за нас, и, честно говоря, я не собираюсь впадать в вечную кому только потому, что кто-то наверху решил поиграть в генетического купидона. — Я тоже не хочу в кому, — выдавил Питер. — Вот и славно. Значит, мы на одной стороне. Тони откинулся обратно в кресле и взял бокал, но пить не стал — просто держал, покачивая, глядя, как виски облизывает стенки. — Я всегда знал, что ты в меня влюблён, — сказал он вдруг. Это было как удар под дых. Питер замер. Весь воздух вышел из лёгких разом. Подушка выскользнула из ослабевших пальцев и упала на пол. Он смотрел на Тони расширенными глазами и не мог произнести ни звука. Все его страхи, все его тайны — всё это рухнуло в одну секунду. — Что? — прошелестел он. — Не делай такое лицо, будто я признался в убийстве, — Тони усмехнулся, но нежёстко, скорее устало. — Ты думал, я не замечаю? Как ты на меня смотришь? Как краснеешь от любой шутки? Как замираешь, когда я случайно касаюсь тебя рукой? Я вообще-то гений. Я замечаю всё. Питер закрыл лицо руками. Ему казалось, что кожа сейчас воспламенится от стыда. — Это так унизительно, — пробормотал он сквозь пальцы. — Вы всё это время знали и просто… смеялись надо мной? — Иногда — да, — честно ответил Тони. — Потому что ты очень забавно краснеешь. Но я не смеялся над твоими чувствами. Никогда. Питер убрал руки и посмотрел на него. В глазах защипало, но он запретил себе плакать. Только не сейчас. — Тогда почему вы так спокойны? — спросил он, и в голосе прорвалась настоящая, неотрепетированная боль. — Почему вы сидите и говорите об этом, как о… как о тактической задаче? «Нам нужно переспать». Будто это по расписанию! Будто это ничего не значит! — Потому что я пытаюсь сохранить рассудок, — резко ответил Тони, и его голос впервые дал трещину. — Потому что если я сейчас начну думать о том, что мне придётся сделать с тобой — не по своей воле, а по приказу природы — я тоже могу сломаться. А я не имею права ломаться. Я должен быть тем, кто решит проблему. — Я не проблема! — Питер вскочил с дивана. Он больше не контролировал громкость своего голоса. — Я не задача, не уравнение, не «рецепт на лекарство»! Одно дело — любить вас, а другое — делать ЭТО, когда это просто необходимость! Это как… как будто моего согласия даже не спрашивают! Тони тоже встал. Медленно, как хищник, разворачивающийся к добыче. Его глаза опасно блеснули. — А ты бы предпочёл умереть? — спросил он тихо. — Я бы предпочёл, чтобы это было по-настоящему! — выкрикнул Питер. — Чтобы вы хотели меня не потому, что так велит какая-то дурацкая метка, а потому, что я вам действительно нужен! Тишина. Слова повисли в воздухе, как осколки разбитого стекла. Питер тяжело дышал, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Метка под толстовкой пульсировала, и ему казалось, что она откликается на его ярость, подпитывает её, делает нестерпимой. Тони смотрел на него. Долго. Сложно. А потом он сделал шаг вперёд и взял Питера за плечи. Крепко, но не грубо. — Послушай меня, — сказал он, и его голос опустился до низкого, интимного регистра, которого Питер никогда раньше не слышал. — Я не говорю тебе всего, что думаю, потому что боюсь тебя напугать. Но раз ты хочешь правды — вот она. Ты мне небезразличен. Очень. И если бы не эта метка, я бы никогда тебе этого не сказал. Потому что я слишком старый, слишком циничный и слишком повреждённый для такого мальчика, как ты. Но метка есть. И она дала мне повод перестать притворяться. Ты понял? Питер смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как сильные пальцы сжимают его плечи. В горле стоял ком. Слова Тони доходили до него медленно, словно сквозь толщу воды. «Ты мне небезразличен». «Перестать притворяться». Его мозг отказывался складывать эти фразы в осмысленную картину. — Вы серьёзно? — выдохнул он. — Я редко бываю серьёзен, но сейчас — да. И тут — может быть, от переизбытка эмоций, может быть, от того, что всё происходящее казалось слишком нереальным, — Питер взорвался снова. — Нет! — он вырвался из хватки Тони и отступил на шаг. — Нет, это неправильно! Вы говорите это только потому, что метка припёрла нас к стенке! Если бы не она, вы бы никогда… никогда… — Пит, успокойся. — Не успокаивайте меня! — он почти кричал. — Я не игрушка! Я не кукла, с которой можно просто «переспать и забыть»! Я… я лучше пойду! И он побежал. Просто развернулся и бросился прочь из гостиной, по коридору, в сторону своей спальни. Он слышал, как Тони позвал его по имени — раз, другой, — но не остановился. Он ворвался в комнату, ударил ладонью по сенсору, запирая дверь, и рухнул на кровать, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в ушах. В висках стучало. Метка на груди горела — не метафорически, а почти по-настоящему, жаром расходясь под кожей. Питер сжал её ладонью через ткань и скорчился на кровати, подтянув колени к животу. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, час, может быть, два. За окном окончательно стемнело, и только холодный свет ночных панелей очерчивал контуры мебели. Тони не стучал, не пытался взломать дверь. Видимо, решил дать ему время. И Питер лежал и думал. Он вспоминал каждое слово Тони. «Ты мне небезразличен». «Я бы никогда тебе этого не сказал». «Метка дала мне повод перестать притворяться». Обида всё ещё жгла. Она была острой и реальной — обида на то, что всё это случилось не по их воле, что их чувства — его, чистые и настоящие, и Тони, только что признанные, — будут принесены в жертву необходимости. Но под обидой, глубоко, на самом дне, шевелилось что-то другое. Предательское. Тёплое. «Ты мне небезразличен». Эти слова звучали в голове снова и снова, и Питер ненавидел себя за то, что от них по телу разливалось тепло. Он хотел злиться. Он хотел оставаться оскорблённым. Но где-то под сердцем, там, где пульсировала проклятая метка, поселилась крошечная, жалкая, стыдная радость. Тони Старк сказал, что он ему небезразличен. Тони Старк сказал, что боялся напугать его правдой. Тони Старк сказал, что метка — это только повод. Питер перевернулся на спину и уставился в потолок. Глаза всё-таки защипало снова, и в этот раз он не стал сдерживаться. Одна слеза скатилась по виску и затерялась в волосах. За ней — другая. Он плакал беззвучно, не всхлипывая, просто позволяя влаге вытекать из глаз, и не мог понять, от чего именно: от обиды, от страха или от того, что его самая безумная мечта, кажется, начинала сбываться, но в самой уродливой, вывернутой наизнанку форме. «Я хочу, чтобы Тони хотел меня по-настоящему». «Он только что сказал, что хочет». «Но он сказал это только из-за метки». «Или метка просто заставила его сказать то, о чём он молчал годами». Эти качели изводили его. Он то верил, то не верил, то снова проваливался в пучину сомнений. Но одно он знал точно: он убежал, как ребёнок. А Тони остался там, в гостиной, один на один с этой ситуацией. И завтра им придётся встретиться снова. Питер закрыл глаза. Метка всё ещё горела, но теперь это тепло казалось не жгучим, а скорее успокаивающим. Словно она пыталась сказать ему то, что он не мог понять разумом. Что он не один. Что связь, которую он ощущал, была не только его выдумкой. Где-то далеко, на другом конце коридора, Тони Старк тоже не спал. Питер знал это. Чувствовал. И от этого осознания засыпать было почему-то легче.