Путь Сердца

      Тэхен       С того дня на лестнице у Тэхена открылась странная болезнь. Он не знал, как ее назвать, но в его голове она окрепла под метким словом «падучая». Это не было расстройством, эпилепсией или чем-либо же серьезным. Нет. Его болезнь была точечной, избирательной и проявлялась исключительно в радиусе десяти шагов от Юнги.       Она начиналась с легкого головокружения, странной слабости в коленях и полной потери координации. Ковры, веками лежавшие ровно, внезапно поднимались ему навстречу коварными складками. Безупречно ровные дверные косяки необъяснимым образом смещались, подставляя под его плечо острый угол. А воздух в комнате, где находился брат, густел до состояния киселя, заставляя его спотыкаться на ровном месте.       В первый раз это случилось в библиотеке. Младший нес чайный поднос и, проходя мимо кресла, где сидел Юнги, «зацепился» за ножку столика. Поднос с отчаянным лязгом полетел на пол, а сам Тэхен, описав неловкую пируэт, рухнул прямиком на брата. Юнги, конечно, подхватил его. Его руки, крепкие и надежные, снова обхватили стройное тело, но на сей раз в них была не только сила, но и молниеносная, почти рефлекторная готовность.       — Смотри под ноги, — только и сказал Юнги, голос его был низким и ровным, но пальцы на мгновение вцепились в предплечье брата так, что побелели костяшки.       Второй приступ «падучей» настиг его в коридоре. Он не вписался в дверной проем, и плечо его с силой стукнулось о косяк. От неожиданности и боли он ахнул и отшатнулся — прямиком в твердую грудную клетку брата, который как раз выходил из соседней комнаты. Юнги поймал его, не дав упасть, и на сей раз не отпустил сразу.       — Ты что, совсем разучился ходить? — в его голосе прозвучало раздражение, но руки, лежавшие на талии Тэхена, не дрогнули. Он продержал его так, может, на секунду дольше необходимого. Тэхен замер, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки исходящее от брата тепло, и снова услышал этот предательский, бешеный стук — но на сей раз он доносился из его собственной груди.       Третий раз был самым откровенным. Они поднимались по той самой роковой лестнице. Тэхен, идущий на шаг впереди, оступился на ровном месте. Он даже не успел испугаться, как сильные руки обхватили его сзади, подхватив под мышки, и прижали спиной к широкой груди. Он чувствовал каждую мышцу его торса, каждое движение грудной клетки при дыхании.       — Хватит, — прошептал Юнги ему в самое ухо. Его голос был сдавленным, хриплым от напряжения. — Тэхен, пожалуйста, хватит.       Но он не сказал «перестань падать». Он сказал «хватит». Как будто понимал истинную причину этих падений. И в этом «хватит» звучала не просьба, а отчаянная мольба человека, который висит на последней нити.       Тэхен не понимал, что происходит. Он лишь смутно осознавал, что эти моменты падения, эти секунды в его объятиях, были единственным временем, когда ледяная стена между ними таяла. В эти мгновения брат смотрел на него — действительно смотрел, видя его, а не отстраненную тень. И в его глазах Тэхен начинал читать что-то сложное, темное и мучительное, чего он никак не мог расшифровать.       Его собственное сердце в эти моменты заходилось в стуке, в груди поднималась странная, сладкая и тревожная теплота. Он не знал, что это было. Он просто знал, что его «падучая болезнь» — единственное лекарство от тишины и одиночества, и он был готов продолжать падать снова и снова, лишь бы только почувствовать эти руки, эту близость, и этот безумный, совместный стук двух сердец, говорящих на языке, которого их хозяева еще не осмеливались понять.

***

      Мин Юнги       Это было изощренной пыткой. Утонченной и беспощадной. С того дня на лестнице Тэхен, казалось, объявил ему войну — войну, где его единственным оружием была его собственная неуклюжесть, а полем боя становилось любое пространство, где они находились вместе.       Юнги видел все эти «падения» насквозь. Слишком уж вовремя его младший брат спотыкался о идеально ровный ковер в библиотеке, с поразительной точностью не вписывался в дверной проем или оступался на лестнице, будто притягиваясь к нему, как железо к магниту. Это была «падучая болезнь», но не Тэхена, а его собственная — болезнь желания, которое он больше не мог контролировать, и которое Тэхен, сам того не ведая, использовал против него с убийственной эффективностью.       Первый раз в библиотеке, когда Тэхен с грохотом рухнул на него, его тело среагировало раньше разума. Руки сами потянулись, чтобы поймать, обхватить, прижать. И в тот краткий миг, пока теплое, податливое тело брата было прижато к нему, по его жилам будто пробежал электрический разряд — запретный, сладкий и губительный. Он оттолкнул младшего, стараясь придать голосу ледяную твердость, но его пальцы помнили очертания его предплечья еще долгие минуты.       Второй раз в коридоре был еще хуже. Удар Тэхена о косяк и его последующее падение прямиком в его объятия. Юнги почувствовал, как по телу разливается адреналин — не от испуга, а от осознания, что он держит его снова. Его раздражение было подлинным, но направленным не на Тэхена, а на самого себя, на свою слабость. На то, что он не мог заставить себя немедленно разжать руки. Он задержал их на тонкой талии, ощущая ее хрупкость под пальцами, и его разум застыл в борьбе между долгом и искушением.       Но третий раз на лестнице стал последней каплей. Когда Тэхен снова начал падать, Юнги поймал его сзади, прижав его спину к своей груди. Он чувствовал каждый изгиб его тела, слышал его учащенное дыхание. Его губы оказались в сантиметре от его уха, и пьянящий запах его кожи, смешанный с запахом шампуня, ударил в голову. В этот момент любая мысль о запрете, о морали, об обществе — испарилась. Осталась только всепоглощающая, животная потребность держать его ближе, не отпускать.       «Хватит, — прошептал он, и в его собственном голосе он услышал надлом, мольбу и признание одновременно. — Тэхен, пожалуйста, хватит».       Он умолял не Тэхена перестать падать. Он умолял самого себя, свои последние остатки воли, не поддаться этому наваждению. Он умолял судьбу прекратить это испытание, потому что он больше не выдержит.       Он почувствовал, как Тэхен замер в его объятиях, и это осознание — что он снова держит его, что его руки обнимают чужой торс, — заставило Юнги резко отпустить, будто обжегшись раскаленным железом.       Он видел растерянное, ошеломленное лицо брата. Тэхен что-то почувствовал. В этом прикосновении, в его голосе. И это было хуже всего.       Развернувшись, Юнги быстро поднялся по лестнице, не оглядываясь. Ему нужно было бежать. Бежать от этого юноши, который своим наигранным падением обнажал самую суть его греховных желаний. Каждое такое «падение» было для него и адом, и раем. Мигом сладостной близости, за которую приходилось платить часами самоистязания и вины.       Он понял, что проигрывает эту войну. И с каждым новым падением Тэхена его собственная оборона рушилась, обнажая ту простую и ужасающую правду, которую он больше не мог отрицать.