Две женщины, одна ночь и ни капли сожалений

      В комнате царил полумрак. Тяжёлые шторы цвета слоновой кости были задёрнуты, лишь в одном месте они не смыкались плотно, пропуская тонкую полосу лунного света, которая легла на пол тонкой серебряной нитью. Серафим стояла перед высоким зеркалом в тяжёлой дубовой раме и смотрела на своё отражение сквозь призму пульсирующей боли в левом боку и жжения на лопатке. Боевая вылазка в Нижние пределы удалась, но оставила три глубокие борозды на спине, прямо под крылом, куда её собственная рука дотягивалась с трудом, вызывая мучительные спазмы.       Ребекка была прекрасна той строгой, холодной красотой, что свойственна рождённым ангелам, хоть она таковой и не приходилась. Смерть, оборвавшая земную жизнь, запечатала её в возрасте женского расцвета. Это не просто календарная отметка и не количество прожитых лет. Состояние тела и духа, которое невозможно подделать или ускорить его наступление. Время, когда девушка окончательно уходит в прошлое, оставляя позади неуклюжую робость первых прикосновений, наивные мечты о принце, дрожь перед неизведанным. Время девы — это время ожидания. Время вопросов.       Женщина же — это время ответов. Её тело уже знает, каково это — принимать, отдавать, сжиматься от боли и раскрываться от наслаждения. Её грудь уже помнит прикосновения, тяжесть, нежность и голодный рот младенца. Её бёдра помнят ритм. Кожа помнит руки, губы, шёпот.       Смерть, жестокая и великодушная одновременно, выхватила её из потока именно в этот миг. Не в увядании, когда плоть теряет упругость и силы, а глаза — блеск. Не в невинности, где всё ещё впереди и ничего не случилось. Нет. Смерть забрала её на пике. Как если бы художник остановил кисть в тот момент, когда лепесток розы уже полностью раскрылся на холсте, но ещё не начал чахнуть и сохнуть. Он совершенен — и он мёртв. Смерть не дала Ребекке состариться, но и не позволила обрести покой, который обычно приходит с сединами. Навсегда — в соку, в силе. Для кого-то такая участь была бы самой заветной мечтой, для кого-то — проклятьем.       Светлые, почти платиновые волосы, тяжёлым узлом собранные на затылке, открывали тонкую шею и изящные ключицы. Её тело было создано для небесных доспехов: стройное, подтянутое, с едва заметным рельефом мышц, проступающим под бледной, фарфоровой кожей. Глаза цвета льда сейчас смотрели на собственное отражение с досадой. Лиф её боевого облачения валялся на полу — изодранный, испачканный гарью. Сейчас на Ребекке были только узкие тёмные бриджи и простое бельё цвета топлёного молока. Рукой дотянуться до раны на спине серафим не могла.       Для дочери Ребекка всегда была скалой: той, кто выдерживает любой удар и всегда прямо держит спину. Показать Виктории свою уязвимость означало бы обрушить тот образ, который она выстраивала годами. Не потому, что дочь жестока или не поймёт. Напротив, Вики бросилась бы помогать с нежностью и тревогой. И именно эта забота стала бы для небожительницы невыносимой. Для Ребекки быть матерью значило быть сильной. Даже если эта сила — маска, которая трещит по швам. Потому что если рухнет образ — что тогда останется? Кем она станет в глазах собственной дочери? Жалкой, раненой, беспомощной женщиной? Нет уж.       Винчесто не был Ребекке чужим. Долгие годы они были друзьями. И если бы их отношения оставались в этом русле, если бы демон оставался просто другом, братом по оружию, надёжным соратником… златокрылая, скорее всего, позвала бы его, без раздумий. Но Винчесто перестал быть для неё просто другом. Ребекка полюбила его. И эта любовь всё изменила. Она не желала, чтобы его любовь к ней — любовь, в которую серафим верила, ради которой готова была на многое — окрашивалась даже минутной жалостью. Жалость — это яд для любви, особенно для любви зрелой женщины. Жалость заставляет мужчину смотреть сверху вниз: «Бедная, как же тебе больно, как же ты беспомощна». Жалость — это неравенство. Это нежность, но не та, о которой мечтает любящая женщина. Ребекка хотела быть для Винчесто желанной, сильной, страстной, может быть, даже загадочной. Она хотела, чтобы он любил её за внутренний огонь, за нерушимую волю, за её свет, а не за разодранную спину и гримасу боли. Ребекка боялась, что однажды узрев её слабость, Винчесто всегда будет помнить её такой. И что каждый раз, глядя на неё, демон будет невольно думать: «Она такая хрупкая, её нужно жалеть». А Ребекка не хотела быть «хрупкой» в его глазах. Она хотела быть равной. Хотела, чтобы его любовь питалась уважением и страстью, а не состраданием. Поэтому она не позвала его. Даже зная, что Винчесто прибежал бы сразу и с щепетильной нежностью взялся бы за обработку ран.       «Если бы ты остался моим другом, я бы позвала. Но ты стал моей любовью, а любимому не показывают окровавленную спину. Моя покойная мать всегда говорила: Муж любит жену здоровую…»       К тому же, Ребекка не желала преждевременной интимности. Раздеться до пояса перед мужчиной, с которым ты ещё не спала и только начала сближаться, — это шаг, который либо сблизит пару, либо разрушит всё. Ребекка хотела, чтобы их первый раз случился по её правилам, в подходящей обстановке, а не начался с вынужденного «Помоги мне, я ранена». Это испортило бы всю магию момента.       Ребекка ждала прихода Элизы.       На первый взгляд парадокс: позвать насмешливую демоницу, с которой нет ни родственных, ни романтических, ни даже крепких дружеских уз. Но именно в отсутствии иерархии между ними и крылась разгадка. Ребекке не нужно было выглядеть для Элизы «сильной». Они — боевые союзницы, почти подруги. Элизе всё равно на её репутацию и образ.       Стук в дверь был условностью — два коротких, один длинный. Не дожидаясь ответа, высокая фигура скользнула внутрь.       Элиза была живым воплощением всего, чего не хватало Ребекке. Жгучая брюнетка с волосами цвета воронова крыла, рассыпавшимися по плечам крупными, ленивыми волнами. Её серо-зелёные с хитринкой глаза оглядели комнату, задержавшись на разбросанной одежде, и наконец остановились на Ребекке. Демоница была одета вызывающе просто: расстёгнутая чёрная рубашка, открывающая ложбинку груди, и узкие кожаные штаны. От неё веяло жаром, как от печи. Энергия Элизы имела вкус и запах инжира. Не свежесорванного зелёного плода, а переспелого, тяжёлого от сока, лопнувшего на солнце. Запах полуденного томления, запретной сладости и первобытной телесности.       — М-м… Недурно… Ребекка, дорогая, если ты всегда так встречаешь гостей, я начну наведываться чаще. — Промурлыкала Элиза, закрывая за собой дверь на засов. Её голос, низкий и бархатный, вибрировал в полумраке. — Вызвала, чтобы показать бельё? Впрочем, я не против.       — Чтобы ты помогла обработать раны, — Голос блондинки прозвучал жёстче, чем она хотела. Серафим отвернулась, подставляя спину свету. — Там, куда я не могу дотянуться. На лопатке и под ребром.       — Вот как? — Элиза не спеша подошла ближе, её пальцы, унизанные тонкими серебряными колечками, скользнули по краю столика, где стоял бутылёк с лекарством, лежали бинты и вата. — Хорошо. Но как я доберусь до ссадин, если твой сплошной бюстгальтер всё закрывает? Придётся его снять.       Ребекка смутилась, но голос постаралась сохранить ровным:       — Это обязательно?       — Да, ангелочек, обязательно. — Элиза даже не улыбнулась, только глаза блеснули. — Лечить раны через ткань я не умею. Да и не хочу.       Ребекка попыталась справиться сама. Пальцы скользнули по спине, нащупали застёжку, но мышцы заныли от этого движения. Крючки не поддавались. Серафим замерла на несколько секунд, потом вздохнула и молча посмотрела на Элизу — в этом взгляде было и раздражение на себя, и покорность.       Демоница шагнула за спину. Её уверенные тонкие пальцы легко нашли замок. Щелчок. Бюстгальтер упал.       Грудь Ребекки — высокая, по-девичьи упругая, совсем не походила на тяжёлую зрелую роскошь, которую носят матери семейств. Это была грудь воительницы, созданная одновременно и для доспехов, и для поцелуев. Фарфоровая бледность кожи здесь, на закрытых от солнца полушариях, казалась ещё более светлой и молочной, чем на лице. Сквозь эту прозрачную бледность едва угадывалась тончайшая сеть голубоватых вен — как первые весенние ручейки под тонким льдом. Нежные розовые соски — не яркие, почти акварельные, были похожи на крошечные бутоны. Такие бывают у молодых девушек, ещё не знавших кормления. Ореолы оказались удивительно пропорциональны — не слишком большие, с едва заметным, чуть более тёмным кольцом по краю.       Соски начали напрягаться. Сначала от прохладного воздуха комнаты. Но почти сразу причина изменилась. Ребекка почувствовала на себе взгляд Элизы — пристальный, горячий, почти осязаемый. И под этим взглядом её соски отвердели, вытянулись вперёд, словно сами тянулись к чужому вниманию. Они стали твёрдыми, как маленькие виноградины, и изменили цвет — из нежно-розовых превратились в насыщенные, почти коралловые. Кожа вокруг них собралась в крошечные мурашки — следы холода и возбуждения, смешанных в едином, неразделимом чувстве.       Каждый вдох Ребекки заставлял её грудь чуть приподниматься, и тогда соски описывали в воздухе лёгкую, едва заметную дугу — приглашение, о котором серафим сама ещё не догадывалась. Элиза смотрела не отрываясь.       — Идеальные. — Прошептала дьяволица и медленно облизала нижнюю губу, её жест был настолько откровенным, что у Ребекки пересохло в горле. — Знаешь, ангелочек, — Вкрадчиво произнесла брюнетка, делая шаг вперёд. — Даже в ссадинах ты сногсшибательна. Такая чистая, светлая… Прямо хочется испачкать.       — Элиза, прекрати. Поможешь или нет? — Ребекка почувствовала, как предательский румянец заливает шею и грудь. Гнев смешивался со смущением — жаркой, липкой волной подступал к животу.       — Помогу, конечно. — Демоница взяла вату и пузырек. — Садись на кровать. Так будет удобнее.       Серафим села на край постели. Элиза встала за её спиной. Тепло от тела демоницы было невыносимым. Ребекка вздрогнула, когда вата, смоченная в лекарстве, коснулась рваного края раны.       — Терпи, — Прошептала Элиза прямо в ухо. Её дыхание обожгло мочку уха. — Хотя знаешь… Мне нравится, когда ты вздрагиваешь. Твоя кожа покрывается мурашками от одного моего присутствия.       — У тебя холодные пальцы. — Выдавила Ребекка, вцепившись пальцами в край матраса.       — О, нет, — Бестия усмехнулась, водя ваткой по спине с мучительной медлительностью. — Я сейчас очень горячая. И ты это чувствуешь. Дышишь чаще.       Её свободная рука легла на талию Ребекки. Просто легла. Пальцы легонько надавили, поглаживая кожу, и спустились чуть ниже, к краю бриджей.       — Элиза… — Голос серафима сорвался на предупреждающий шепот.       — Я лечу. — Лениво протянула демоница. — Ты вся зажата. Как струна. А ведь раны-то пустяковые, и регенерация идёт своим ходом. Ты позвала меня не поэтому.       — Что? — Ребекка резко обернулась, оказавшись лицом к лицу с Элизой. Их разделяли какие-то сантиметры.       — Ты такая напряженная, ангелочек, — Элиза оставила ватку где-то на тумбочке, теперь обе её руки легли на плечи Ребекки. — Но меня не обманешь. Я вижу твоё желание, чувствую его в воздухе. Оно пахнет грозой и мёдом. Скажи, когда ты в последний раз позволяла себе просто чувствовать?       — Я… — Ребекка хотела отстраниться, но тело не слушалось. Взгляд упал на губы Элизы — полные, манящие, насмешливые. — Я никогда не занималась сексом с женщиной.       Слова вырвались сами собой, выдали постыдную тайну о желании, которое Ребекка носила в себе десятилетиями, пряча за маской недоступности.       Элиза улыбнулась — мягко, почти ласково, но в глазах загорелись дьявольские огоньки.       — Всё когда-то бывает впервые, милая.       Она склонилась и поцеловала Ребекку в шею. Нежно, почти невесомо, касаясь губами пульсирующей жилки. Блондинка выгнулась, запрокинув голову, из её горла вырвался сдавленный стон. Губы Элизы двигались по шее вниз, к ключице. Вскоре к губам присоединился язык, оставлявший влажные дорожки.       — А твой муж? — С трудом выдохнула Ребекка, когда язык демоницы прошёлся по ямочке у основания шеи. — Мамон… Он не будет против того, что ты…       Ребекка застонала, потому что рука Элизы скользнула с плеча вниз, накрыла грудь, и большой палец начал выписывать круги вокруг напрягшегося соска.       — …того, что мы… — Закончила блондинка дрожащим шёпотом.       Элиза оторвалась от её шеи, встречаясь взглядом. Её лицо было так близко, что Ребекка видела крошечные золотые искры в глубине тёмных зрачков.       — Не переживай об этом, ангелочек. Многие демоны, даже состоящие в браке, позволяют друг другу некоторые вольности. Мамон, например, никогда не ревнует меня к женщинам. — Она наклонилась и провела языком по округлости груди, затем легко дунула на влажную кожу. — И я этим беззастенчиво пользуюсь.       Ребекка дёрнулась, словно от удара. Голова пошла кругом. Сопротивление таяло, как воск на огне. Она чувствовала себя наивной девчонкой на краю пропасти, и этот полёт обещал быть сладчайшим падением.       — Раздень меня. — Приказала Элиза, отстраняясь ровно настолько, чтобы между их телами возникло напряжение от ожидания.       У Ребекки дрожали руки. Ни один враг не заставлял её сердце биться так часто, как эта женщина. Она потянулась к пуговицам чёрной рубашки, будто нарочно созданным для пытки. Пальцы путались, соскальзывали. Серафим злилась на свою неуклюжесть, кусала губу, но не останавливалась.       Демоница терпеливо ждала, с лёгкой усмешкой наблюдая за её мучениями. Ей нравилось это зрелище.       — Не торопись. — Мурлыкнула брюнетка. — Я никуда не ухожу.       Наконец последняя пуговица поддалась. Ребекка развела полы рубашки — и замерла. Под тканью не было белья. Только лунный свет, скользящий по изгибам полной груди совершенной формы, с крупными ореолами цвета тёмной вишни и уже затвердевшими сосками, которые смотрели прямо на небожительницу.       — Красиво… — Выдохнула серафим, осмелев. Голос сел, слова прилипали к нёбу.       Элиза усмехнулась, без ложной скромности:       — Я знаю.       Она взяла руки Ребекки в свои и направила их к пряжке ремня на своих штанах. Вместе они справились быстрее. Ткань скользнула вниз, и Элиза ногой отбросила её в сторону, оставшись в единственном предмете одежды — красных атласных трусиках. Из-под ткани заманчиво выглядывала узкая полоска чёрных, блестящих волосков.       Ребекка смотрела, не в силах отвести взгляд. Её ладони, всё ещё дрожащие, легли на поясницу Элизы — кожа оказалась обжигающе горячей, гладкой. Она провела пальцами к бёдрам, и замерла, не решаясь идти дальше.       — Смелее, ангелочек, — Прошептала Элиза, в её голосе не было насмешки — только приглашение.       Ребекка глубоко вздохнула — так пловец набирает воздух перед прыжком — и кончиками пальцев подцепила край атласа. Медленно, с мучительной осторожностью она потянула трусики вниз. Ткань скользила по выпуклостям бёдер, открывая сначала ровный треугольник чёрных волосков, потом влажную, блестящую в свете луны плоть.       Элиза осталась перед ней в своём естественном, роскошном обнажении, и при этом совершенно не чувствовала стыдливости, напротив — ощущала свою власть. Она игриво повиляла бёдрами. Движение получилось настолько откровенным и таким вызывающим, что у Ребекки перехватило дыхание.       — Нравится? — Спросила демоница, чуть наклонив голову.       Вместо ответа Ребекка шагнула вперёд и прижалась к ней всем телом — по собственной воле, без принуждения, без стеснения. Кожа к коже. Грудь к груди. Живот к животу.       — Безумно, — Прошептала блондинка прямо в губы любовницы.       Элиза развязала узел волос Ребекки, и платиновый водопад рассыпался по плечам. Она запустила в них пальцы, сжала у корней, заставляя небожительницу запрокинуть голову, и поцеловала — в губы.       Элиза кусала её губы, втягивала нижнюю губу, проникала языком внутрь, сплетаясь с языком Ребекки в откровенном танце. Ребекка, поначалу робкая, вдруг ответила с неожиданной страстью, схватив Элизу за бёдра, притягивая к себе.       — О, проснулась кошечка? — Прошептала демоница, не разрывая поцелуя, и её рука скользнула вниз по животу Ребекки, по мягкому светлому пушку, ниже, под намокшее бельё.       — Как же сильно ты возбудилась, дорогая… — Выдохнула Элиза, надавливая ладонью сквозь ткань. — Для меня. Ты вся горишь.       Демоница ловко стянула с неё последнюю преграду и толкнула блондинку на кровать. Ребекка упала на спину. Элиза нависла над ней, словно хищная пантера.       — Расслабься. — Приказала она, раздвигая Ребекке колени своим бедром. — Доверься мне.       Дьяволица начала медленно, мучительно сладко водить пальцами по внутренней стороне бёдер, не касаясь самого сокровенного места. Ребекка извивалась, кусала губы, чтобы не застонать громко. Элиза наклонялась, целовала её грудь, втягивая в рот один сосок, потом другой, покусывая, облизывая, пока златокрылая не начала выгибаться дугой и тихо поскуливать.       — Пожалуйста… — Вырвалось у серафима. — Не мучай.       — Вот так? — Элиза наконец опустила руку на промежность любовницы. Пальцы дьяволицы скользнули по влажным складкам, находя самую чувствительную точку. Ребекка вскрикнула, схватив Элизу за плечи, впиваясь ногтями в кожу.       — Да-а-а… — Выдохнула Ребекка. Она уже не стеснялась, не думала о стыде. Блондинка сама потянулась к груди Элизы, неумело, но жадно сжимая её, гладя.       — Умница. — Прошептала демоница, ускоряя круговые движения пальцев. — Кончи для меня, ангелочек. Хочу это увидеть.       Но вместо того, чтобы просто довести её рукой, Элиза вдруг скользнула вниз по телу Ребекки, раздвинула её бёдра шире и опустила голову между ног.       — О, боже… — Прохрипела Ребекка, когда горячий язык коснулся её клитора. — Элиза…       Это было нечто невообразимое. Дьяволица то нежно облизывала, то втягивала в рот, то надавливала языком с пульсирующим ритмом, иногда проникая языком внутрь, заставляя Ребекку кричать в голос, забыв обо всём на свете.       — Тише, дорогая. — Промурлыкала Элиза, отрываясь на секунду. — Весь Орден услышит, как мы тут с тобой развлекаемся.       Вместо ответа Ребекка вцепилась в волосы Элизы, прижимая её обратно.       Демоница засмеялась низким, вибрирующим смехом, и Ребекка почувствовала, как оргазм накатывает мощной волной, которой она не могла сопротивляться. Волна поднялась от низа живота, разливаясь жаром по всему телу, до кончиков пальцев, до корней волос. Ребекка выгнулась, закричала — резко, с хрипотцой, впиваясь ногтями в простыни. Она кончала долго, судорожно, и Элиза не останавливалась, вылизывая её до последней капли, пока тело серафима не обмякло, превратившись в тряпичную куклу.       Наступила тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Ребекки. Элиза поднялась, слизнула с губ остатки влаги, улыбнулась своей хищной, довольной улыбкой и легла рядом, притягивая обмякшую любовницу к себе. Та уткнулась лицом в её шею, чувствуя запах пота, сладкого инжира и секса. Тело небожительницы сотрясала мелкая дрожь после разрядки.       — Ну как? — Спросила Элиза, перебирая светлые волосы блондинки.       — Я… — Голос Ребекки сел. — Спасибо. Мне давно не было так хорошо.       Серафим вдруг всхлипнула — от нахлынувшей нежности и благодарности. Элиза прижала её крепче, не насмехаясь, не комментируя, просто давая время прийти в себя.       — Обращайся, подруга. — Тихо сказала демоница, поцеловав Ребекку в макушку. — Знаешь, где меня найти.       Они лежали так несколько минут. Ребекка чувствовала, как силы понемногу возвращаются, как её наполняет какая-то новая, странная энергия. Что-то дерзкое, почти хищное. Словно внутри неё щёлкнул невидимый выключатель, и сдержанная, строгая серафим уступила место другой женщине — той, что хотела не только получать, но и брать.       Элиза лениво перебирала светлые волосы Ребекки, уже подумывая о том, как эффектно уйти, оставив ангела в сладкой неге. И вдруг замерла. Тёплая ладонь скользнула по её животу. Пальцы Ребекки опустились ниже, нащупали влажные складки между её бёдер, и демоница издала короткий, удивлённый смешок.       — Ах ты грязная чертовка! — Выдохнула она, в голосе слышалось восхищение и внезапно вспыхнувшее желание.       Ребекка ухмыльнулась.       — Не люблю, когда за мной остаётся должок. — Пальцы блондинки начали медленно, изучающе водить по влажной плоти демоницы.       Поначалу движения были неуверенными — Ребекка никогда прежде не удовлетворяла другую женщину. Она не знала, куда надавить, где замереть, где ускориться. Но упорства ей было не занимать.       Элиза, вместо того чтобы направить златокрылую, вдруг расслабилась и просто отдалась процессу. Ей стало интересно — что сделает её неопытная, но такая горячая любовница?       Ребекка почувствовала, как под её пальцами быстро выделяется обильная смазка. Демоница ответила на прикосновения всем телом: бёдра чуть раздвинулись, низ живота напрягся, из горла вырвался низкий, вибрирующий вздох.       — Умница. — Прошептала Элиза, запрокидывая голову. — Продолжай.       Ребекка решилась. Она скользнула одним пальцем внутрь — медленно, осторожно, словно входя в тёплую, тесную перчатку. Стенки влагалища обхватили её палец, пульсируя, и серафим замерла, поражённая этим живым, отвечающим теплом. Она посмотрела на лицо Элизы — та прикусила губу, на скулах разлился румянец.       — О, не волнуйся, ангелочек. — Выдохнула демоница, и её губы изогнулись в дьявольской ухмылке. — Перед тобой не девственница!       Ребекка усмехнулась в ответ и добавила второй палец. Теперь внутри стало теснее, и Элиза выгнулась, вцепившись в простыни. Ребекка начала двигаться — сначала медленно, повторяя тот ритм, который когда-то чувствовала на себе, потом быстрее, увереннее. Она сгибала пальцы внутри, нащупывая шершавую бархатистую точку, и когда наконец нашла её, Элиза издала звук, похожий на скулёж.       — Да, да-а-а… — Пропела брюнетка. — Вот там. Не останавливайся.       Ребекка усилила стимуляцию. Её большой палец сверху лёг клитор и начал давить в такт движениям. Она смотрела, как меняется лицо Элизы, становится открытым, почти беззащитным. Как её округлые бёдра начинают двигаться навстречу, а грудная клетка вздымается всё чаще.       Элиза широко развела ноги, впуская Ребекку глубже. Её бёдра задвигались в едином ритме с рукой ангела — быстрее, жёстче, отрывистее. Демоница громко, раскрепощённо застонала, и этот стон разбился о стены комнаты, полный торжества и отдачи.       — Да… да… сейчас… — Тело брюнетки выгнулось тугой струной.       Ребекка не останавливалась. Она чувствовала, как мышцы вокруг её пальцев сжимаются в спазмах, как Элиза кончает — ярко, протяжно, с яростным криком, уткнувшись лицом в плечо серафима. Тело бестии сотрясала крупная дрожь, и она накрыла руку Ребекки своей, заставляя замереть внутри, продлить удовольствие.       Потом Элиза медленно выдохнула, открыла глаза и посмотрела на Ребекку с новым, прежде незнакомым выражением. Смесь уважения и нежности.       — Ну надо же, — Прошептала она охрипшим голосом. — Кто бы мог подумать, что среди белокрылых встречаются столь жадные до плотского удовольствия, своего и чужого.       Ребекка, всё ещё не вынимая пальцев, неожиданно тепло улыбнулась.       — Я говорила: не люблю быть ничьей должницей. — Серафим наконец убрала руку, и Элиза вздрогнула от последнего спазма.       Наконец дьяволица мягко отстранилась, поднялась с кровати, потянулась за одеждой. Её обнажённое тело в лунном свете было прекрасным творением вечности. Ребекка осталась лежать, прикрывшись простынёй, чувствуя во всём теле приятную слабость, как после долгой горячей ванны. Ссадины больше не болели.       Ребекка приподнялась на локте, наблюдая.       — Элиза, — Тихо позвала серафим, когда демоница уже застегнула последнюю пуговицу на рубашке и направилась к двери.       Та обернулась, вскинув бровь.       — Прошу, не рассказывай никому об этом. Особенно… — серафим запнулась, опустив взгляд на простыни, которые нервно комкала в пальцах. — Особенно я не хочу, чтобы об этом узнал Винчесто.       Повисла пауза. Элиза медленно развернулась обратно, скрестив руки на груди. С такого расстояния было трудно в сумраке разобрать эмоцию, мелькнувшую на её лице, но голос звучал задумчиво:       — Боишься, что он осудил бы тебя за эту шалость?       Ребекка подняла голову, и в её глазах мелькнула такая неподдельная мука, что демоница на мгновение осеклась.       — Не знаю. Не могу предугадать его реакцию, но чувствую, что ему бы это вряд ли понравилось. — Серафим сглотнула. — А если он воспримет это как предательство? Он мне очень дорог. Я не хочу его ранить, пойми.       Элиза молчала несколько секунд, потом вздохнула — почти устало.       — Хорошо, белокрылая. Пусть это будет наш маленький женский секретик.       Демоница уже взялась за дверную ручку, но вдруг замерла, словно какая-то мысль впилась в неё, не давая прохода. Элиза обернулась. Глаза её в лунном свете блестели странно — не насмешливо, а почти болезненно.              — Это, конечно, не моё дело, но ваши отношения с Винчесто…       — А что с ними? — Перебила Ребекка, в её голосе прорезалась уязвлённая нотка. Она выпрямилась на постели, натягивая простыню до подбородка, словно та могла защитить её от следующей фразы.       Элиза усмехнулась, но усмешка вышла горькой:       — Как быстро вспыхнула… Ты точно должна была стать одной из нас и опериться чёрными крыльями. Хотя теперь… — Брюнетка махнула рукой. — Это уже не имеет значения. Я знаю Винчесто дольше тебя. Он достойный мужчина, я бы даже сказала… экземпляр из Красной книги. Кажется, так у вас на Земле называют справочник исчезающих видов? Да. Ну так вот. Он любит тебя. Так сильно любит. А ты третируешь его своей правильностью!       — Элиза, ты забываешься и переходишь грань! — Серафим подалась вперёд, глаза сверкнули ледяным огнём.       — А кто ещё скажет тебе правду, глядя в глаза, дорогуша? — Демоница сделала шаг обратно, и голос её, обычно лениво-мурлыкающий, теперь звенел, как натянутая струна. — Винчесто замёрз, укутываясь в твой холод. Хватит. Прекрати. Он не заслуживает этого. И ладно если бы ты действительно была невинной недотрогой — но сегодня я убедилась в обратном. — Элиза повела рукой, обводя комнату, кровать, их двоих. — В тебе пылает огонь, Ребекка. Так прекрати его прятать и согрей им того, кто более всего этого достоин.       Ребекка молчала, закусив губу. Под взглядом демоницы она чувствовала себя раздетой — не физически, душой и нутром.       Элиза продолжила уже тише, более лояльно:       — Конечно, Винчесто готов ждать тебя и год, и два, и всю жизнь, наверное. Он ради тебя и во второй раз на эшафот поднимется, не дрогнув. Но эта игра в кошки-мышки стала уже смехотворной. Хочешь, можешь на меня обижаться, ангелочек. Но мы обе знаем, что я права.       Она развернулась и, не оглядываясь, вышла. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно — только щёлкнул замок.       Ребекка осталась одна. Простыня сползла, открывая плечи, но ей вдруг сделалось всё равно. Серафим смотрела на дверь, за которой растворилась Элиза, и чувствовала, как слова демоницы впиваются под кожу тонкими иглами. Потому что в них была правда, от которой невозможно спрятаться даже в самом тёмном углу собственной гордости.       Ребекка опустила голову и прошептала в пустоту:       — Шепфа… она ведь права…       И только луна, равнодушная свидетельница, продолжала лить на небожительницу свой серебряный свет.