Они оба мертвы

      Леви проснулся рано, около шести утра. Он осторожно повернулся на другой бок к ней лицом, натянул одеяло повыше и поцеловал ее в висок. Аккуратно встал с кровати, стараясь не скрипнуть предательницей - пружиной.       Приготовил завтрак: яичница с беконом для себя и овсянка с молоком для нее. Она ненавидит бекон. Себе заварил крепкий чай без сахара, ей — кофе с двумя ложками сахара. Она всегда жалуется на отеки после чая.       Расставил тарелки, приборы и чашки. Голубой — ее любимый цвет, поэтому и сервиз у них дома голубой. И кухонные полотенца. Да и занавески. Многие вещи докупил он сам за прошедшие два с половиной года.       Леви был щепетилен. Он выстрадал достаточно для того, чтобы наконец быть счастливым. Он потерял достаточно, чтобы чувствовать себя живым. Он заслужил ее.              Каролина — крепость посреди штормового океана. Каролина — облако на ясном небе в знойную жару. Каролина — оазис в пустыне. Она стала его спасением и искуплением. Стала главным героем новой страницы его истории после гула земли. Впитала в себя все его страхи и переживания. Она очистила память. Научила его дышать вновь, помогла встать на ноги и открыла глаза на мир. Мир-то прекрасен. Он и не замечал. Без нее все было серым и безликим, а теперь краски яркие, даже голубой не вызывает тошноты.              Она проснулась чуть позже, когда он закончил готовить. Протирая сонные зеленые глаза, подошла обнять его.              Леви почувствовал тепло. Каролина всегда согревала не только его сердце, но и тело. Она прижалась к нему, обвив руками талию. Она любила стоять так, уткнувшись лбом в его плечо. Глубоко вздохнув, потянулась за поцелуем.              Ему было щекотно. Она всегда так делала по утрам, знает ведь, что улыбнется. Ее дыхание обдавало его шею, а длинные черные волосы рассыпались по плечу.       Каролина что-то прошептала ему на ухо, когда он нехотя попытался отстраниться, чтобы повернуться к ней. Он сделал шаг назад, но ее руки остались сцепленными у него за спиной.       — Иди, а то каша остынет, — сказал он.       Каролина покачала головой, прижавшись щекой к его плечу уже с другой стороны, и ощутила стук его сердца под ладонью. Ровный, привычный, как личный метроном.       — Еще пять минут, — прошептала она.              Он сдался, обнял ее и погладил по спутанным черным волосам. Они стояли посреди голубой кухни, а солнце через такие же голубые занавески рисовало длинные расплывчатые прямоугольники на полу.       Каролина наконец отпустила его, чтобы он разлил кофе, пока тот не остыл. Села за стол, поджав босые ноги. Аккерман поставил перед ней чашку с молоком и двумя ложками сахара.       Все было на своих местах. Все, как она любила. Все, как всегда.       Она ела медленно, ковыряя ложкой в каше и оставляя самые вкусные, по ее мнению, кусочки овсянки с ягодным джемом напоследок. Леви уже доел свою яичницу и не торопил ее, отпивая чай и глядя в окно. Во дворе ни души.              — Сегодня пойдем гулять? — спросила она.       Он обернулся, встретив ее взгляд — яркий, зеленый, даже слишком насыщенный для этого утра. Свет из окна отражался в ее глазах.              — Куда захочешь, — ответил он.       Она улыбнулась, и от этой улыбки было по-прежнему тепло. Все так же тепло. Она протянула руку через стол, и он сжал ее прохладные, почти ледяные пальцы.              — Ты замерзла? — спросил он, крепче сжимая ее ладонь, пытаясь согреть.       — Немного, — согласилась она, шевеля пальцами, легкими и тонкими, как крылья птицы в его руке. — Но с тобой скоро согреюсь.       Он взял тарелки и начал мыть посуду. Горячая вода обожгла его кожу, а пар застил стекло над раковиной. Леви закрыл глаза на мгновение, и красные круги заплясали перед его взором. Когда он открыл их, она стояла рядом, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на него с такой пристальностью, словно пыталась запечатлеть каждую черточку его лица, каждую морщинку у глаз, каждый жест.       — Что? — с улыбкой спросил он, вытирая руки голубым полотенцем.              — Просто смотрю на тебя, — ответила Каролина. — Мне так нравится, когда ты вот так, рядом.              — Я всегда здесь.              — И правда, — вздохнула она.              Он подошел к ней и обнял, прижавшись губами к виску и вдыхая аромат ее шампуня.              Цветы. Все те же цветы. Он не помнит, чтобы покупал новый. Флакон в ванной почти пуст, но аромат свежий, словно его только что открыли.              — Пойдем, присядем, — предложила она.              Он, как завороженный, соглашается. Они зашли в гостиную, устроились на диване. Она села рядом, поджав под себя ноги, и повернулась к нему боком. Взяла его руку, начала разминать пальцы, скользить по ладони, гладить загрубевшую кожу. Ее прикосновения были легкими, почти неощутимыми. Иногда ему казалось, что он вовсе не чувствует их, только помнит, какими они должны быть.              — Ты столько делаешь этими руками, — сказала она, не поднимая глаз, сосредоточившись на его ладони. — Готовишь, убираешь... держишь меня.              Он молчал, позволяя ей это. Ее пальцы были холодными, но там, где касались, возникало странное тепло.       В оконном стекле он увидел их отражение. Он — уставший, но спокойный, с растрепанными темными волосами. Она — с прекрасным, немного размытым профилем, будто тушь на картине растеклась под водой. Он моргнул, и все вернулось на свои места. Игра света, ресницы, утренняя усталость. Просто игра света.              Она сплела свои пальцы с его, сжала руку и подняла взгляд. Ее зеленые глаза казались бездонными. Леви утонул в них.              — Всегда бы так, — тихо сказала она.              Он закрыл глаза. Ему было так хорошо. Так спокойно. Так тепло.              — Всегда будет так, — прошептал он в ответ.              Ее пальцы все так же переплетались с его. Леви нахмурился. Что-то не давало ему покоя. Будто все это он уже видел. Видел, но попытался забыть и скрыть в памяти. Словно этого одновременно и не было никогда. Ему показалось, что раньше она — ее бледная ладонь — была менее методична в движениях, то и дело срываясь на тремор. Но сейчас ведь все хорошо. Хорошо ведь?              — Пойдем гулять? — вдруг сказала она. — Нам нужно подышать свежим воздухом.              Леви помнил, как она таким же тоном упрашивала его сделать пару шагов, когда он еще был прикован к инвалидному креслу. Он никогда не мог противиться этой интонации. Да что уж интонации… Он не мог противиться ей.       Он не спорил. Ее желания были для него законом, высеченным в камне его вины и тоски. Он кивнул и поднялся, чуть потянувшись от долгой неподвижности. Леви дернулся от осознания. Он ведь так и не встал с кресла полностью. Сделал пару шагов, да и все… Но на полноценные прогулки он еще способен не был.              Они вышли через стеклянные двери прямо в сад, которого у них никогда не было, но который он всегда обещал ей разбить. Этому дому требовался сад подле него. Без него он будто был неполноценен.              Сад был таким, каким она его описывала: аккуратный, маленький, с розами, которые она так любила. Воздух был теплым, обволакивающим, но без единого запаха — ни земли после дождя, ни цветочной пыльцы. Стерильная пустота.              Каролина шла впереди, ее платье не колыхалось на несуществующем ветру. Она обернулась, и солнце очертило ее черные волосы сияющим ореолом, сквозь который просвечивали ветви какого-то пышного куста.              — Помнишь, как мы познакомились? — спросила она. — Ты тогда на меня чуть не наехал в этой своей коляске.              Он усмехнулся, ощущая, как в горле поднимается ком. Помнил. Каждую мелочь. Ее смех. Руку, протянутую, чтоб помочь поднять упавшие апельсины, несмотря на ворчание Леви, который уверял, что справится сам. Фалько тогда отметил, что им не хватает именно такого терпеливого помощника.              — Ты поможешь мне снова встать? — выдохнул он.              Это была мольба, а не вопрос. Мольба о прощении за то, что он не смог спасти ее, когда она сама падала. Она остановилась и повернулась к нему. На ее лице не было улыбки, только бесконечная нежность и горечь.              — Я уже помогла, Леви. Ты стоишь на ногах, ты жив.              Он не стоял. Он не был живым. Ее больше нет. Ее уже три года здесь нет. Сада этого нет. И его самого тоже нет.              Она сделала шаг к нему и взяла его руку. Ее пальцы теперь были ледяными.              — Прикоснись, — она прижала его ладонь к своей груди, прямо над тем местом, где когда-то билось ее сердце, пока его не съела болезнь, против которой не было лекарства.              Он не почувствовал ничего. Только ровную, холодную пустоту под тканью платья. Он попытался отдернуть руку, но ее хватка внезапно стала твердой. Непомерно твердой для такой хрупкой девушки, как она.              — Каролина… Что происходит?              — Три года, Леви, — впервые за все это чудесное утро в ее голосе послышались слезы. Настоящие. — Три года, как ты сидишь в этих четырех стенах один. Три года, как ты разговариваешь с моими фотографиями. Готовишь мне кашу, ждешь, что я вернусь. Я не вернусь, ты знаешь это.              Он молчал, глотая воздух, который вдруг стал густым, как сироп, встающим поперек горла намертво.              — Ты умерла у меня на руках, — прошептал он. — Я чувствовал, как ты остываешь. Я не мог… Я не смог…              — Ты сделал все, что мог! — слова Каролины прозвучали почти грубо. — Ты боролся за меня до конца, но иногда… Иногда проигрывают даже самые сильные. Пора признать поражение.              Он зажмурился, и перед ним всплыли те самые минуты — ее прерывистое дыхание, тишина, наступившая после и его собственный беззвучный крик, в котором утонул весь мир.              — Я мертва, Леви.              Он отрицательно мотнул головой и закрыл глаза. Почувствовал, как щеки касается холодная ладонь. Такая же на другой щеке. Он открыл глаза.              — Пойдем со мной, — Каролина очертила полукруг на его щеке большим пальцем и заговорила шепотом: — Ты уже умер вместе со мной тогда. Твое сердце разбилось в тот же миг. Ты просто заставил его биться по привычке. Хватит… Отдохни. Мы можем остаться вместе.              Он смотрел на нее — на девушку, которая почти вытащила его из инвалидного кресла и подарила ему целый мир, а потом забрала его с собой, оставив лишь пустую скорлупу. Он видел сквозь ее плечо розы, которые они так и не посадили.              Леви колебался. Он не хотел просыпаться. Если это обман, и он очнется в их пустом доме — он не вынесет. Ему не хватит сил закончить это самому.              Он кивнул. Медленно. Со слезами, которые наконец прорвались наружу и потекли по его лицу, не встречая преград.              — Хорошо, — прошептал он. — Я устал… Я так устал без тебя.              Ее лицо озарилось улыбкой — той, с рынка, с самой первой их встречи. Она протянула руку. Он взял ее. На этот раз ее пальцы были теплыми. По-настоящему теплыми. Идеальный сад, голубой дом, запах овсянки и тихие дни — все это дрогнуло и рассыпалось в прах. Исчезло.              Осталась только тьма. Тихая, умиротворенная и бесконечно добрая. И ее ладонь, крепко держащая его за руку, ведя домой.       

***

             Габи стучала долго и отчаянно, кричала в замочную скважину, пока Фалько не отодвинул ее и не выбил дверь одним ударом ноги.              В доме пахло затхлостью. Стоялой водой в раковине и пылью, осевшей на голубых поверхностях. Не было слышно ни перелистывания книжных страниц, ни скрипа половиц.              Он лежал на кровати, на своей стороне, ближе к двери. Лицом к пустой половине, застеленной идеально ровно, будто ею никто и никогда не пользовался. Выражение его лица было на удивление спокойным — ни морщинки боли, ни следа борьбы. Лишь легкая улыбка тронула уголки его губ, застывшая и едва знакомая тем, кто знал его при жизни.              На тумбочке стояла пустая чашка из голубого сервиза. Рядом — ваза с увядшими полевыми цветами.              Они поняли все сразу. Не было нужды проверять пульс или звать врача.              Габи, повзрослевшая и ожесточившаяся множеством битв, которые они все едва пережили, разрыдалась, как ребенок, уткнувшись лицом в плечо Фалько. Он же молча смотрел на того, кто стал для них едва ли не вторым отцом.              Леви Аккерман умер во сне.              Врач, приехавший констатировать смерть, развел руками — сердце просто остановилось. Ни насилия, ни болезни. Организм, исчерпавший все свои силы, наконец-то позволил себе то, в чем ему отказывали годами: покой.              Его похоронили рядом с ней. Две простые каменные плиты под сенью одинокого дуба на окраине вновь отстроенного города, который медленно, но верно залечивал свои раны. На его плите высекли имя. Даты. И короткую эпитафию, которую предложил Фалько:       

Он наконец догнал свое облако

             Когда ветер качал ветви дуба, навевая прохладу на отполированный камень, казалось, что где-то совсем рядом идут двое, держась за руки, по бескрайнему лугу, где трава шелестит под ногами, а в воздухе пахнет дождем и охапкой полевых цветов.